Картавость это дико сексуально

— Группа один, три, — автобус «А», группа два, четыре — автобус «Б», — монотонно командовал куратор потоков по прозвищу Тумыч, привычно дымящий уже десятой, верно, сигаретой, пока распределял гипервозбужденную молодежь по установленному порядку и пытался пережить этот бренный день. — Специально для особо одаренных, — надрывался вслед за ним другой куратор с нервно дергающимся глазом, — нелюбимец публики Багровый, унизительно сокращенный до Багра, которого уже и сигареты не спасали. — Помимо огромных букв на них, поясняю, один такой желтый, а другой — синий! — Ха-ха, а как выглядит желтый и синий? — Громов, будешь выделываться, на крыше поедешь! — Отпа-ад, — радостно дал пятюню кому-то из толпы Громов. — Во везунчик… — Я тоже хочу! Студенты взорвались хохотом, так и подначивая друг друга, вновь теряя малейший намек на спокойствие и возможность управления этими, в их понимании, глупыми стариками за сорок, желая проявлять бунтарскую натуру и шкодничать. Чисто ради веселья. — Клоун, — прорычал куратор, желая отвертеть чертову патлатую башку, но не мог по многим причинам, главная из которых заключалась уже только в этой проклятой фамилии, что висела огромными буковками на двери в кабинет ректора. Из-за этого все раздражение клокотало внутри. И грозило разъесть глотку. Аж плеваться хотелось, но пришлось просто кашлять, как туберкулезник, пытаясь выдавить из себя весь гнев хотя бы так, раз дать подзатыльник негодяю было нельзя. И пока он воистину багровел от ярости на радость толпе, оправдывая свою кличку, Тумыч меланхолично похлопал его по плечу. — Остынь. Думай о светлом. — Чокнулся? Нет в нашей жизни ничего светлого… — Как же. Пиво, — важно произнес Тумыч, и Багр не мог не согласиться, мужественно сделав глубокий вздох и после громко продолжая: — Не забывайте, у каждого по одной сумке. Одной, Кулебякин! — взорвался он тут же, не выдерживая. — Что это за свалка?! Ты в поход собрался что ли, в пещеры, на месяц? А ну сюда подошел. Ко мне, говорю… Стой! Багровый помчался за улепетывающим Серым, пытаясь поймать его по дорожке вываливающихся шмоток, пока тот не растолкал по автобусам свои многочисленные пожитки, скрывая улики, а Тумыч, покачав головой, дунул в свисток, обрывая всеобщий гомон и смех. — Все, хватит цирка, будьте послушными мальчиками и девочками и сможете по приезду делать, что вашим жутким фантазиям угодно, а пока — по автобусам! Всех не успевших оставим прозябать в общежитиях с Барсиками и комендом. Страшно? Тогда марш! Толпа, получив свою дозу мракобесия и сплетен на неделю-другую, покорно хлынула по автобусам, и я не был исключением, покачав головой и поправляя ремень спортивной сумки на плече, пока вставал в подобие очереди в свой автобус, старательно игнорируя пихающие со всех сторон локти и щебетание-гоготание однокурсников. Две недели минули будто не было. Несмотря на индивидуально выкупленную информацию, не мы одни в итоге радостно предвкушали поездку, но и весь универ (спасибо продажному Громову) шептал и томно вздыхал в ожидании официального приказа от ректора, разве что последняя крыса была не в курсе. И когда бумажка наконец появилась на доске объявлений, никто изображать шок не стал. Зато счастливо уверовал в лучшее своей жизни, тут же отбросив последние сомнения и начиная готовиться. Старосты тут же собрали кэш на бухло и закуски. Рабочие смены с праздников были перенесены. Все мероприятия отменены. Все долги — от греха подальше — отработаны. Мы все, — даже проклятые гуманитарии, — как золотые детки даже вели себя примерно, лишь бы не разозлить великого и ужасного ОЗа (Оскара Захаровича в простонародье) и не просрать такой прекрасный шанс оторваться перед сессией, пока сами вещички готовили и планы строили, чуть ли не каждый вечер смакуя возможности с друзьями. — Слышал, Васнецова сказала подружке, что уведет первого же попавшегося на глаза чувака, пусть даже страшного, как выпьет пять шотов, — аж прыгал на кресле Серый — весь из себя собрание спермотоксикоза на тонких ножках. — Ты губу-то не раскатывай, — отметил я. — Даже так ты — парень минимум на десять шотов. — Пятнадцать, чтобы наверняка, — поддакивал беззлобно Мишка. И мы дружно хихикали над вопящим возмущенно бесякой-Кулебякой, хотя и сами трепетно относились к этой вот новости, даже если Миша был человеком занятым, а я — не имел слабости к глупеньким блондинкам. Просто Васнецова сердцу одним видом своих губок-бантиков в красной помаде тепло делала. А про дела мы были сладко наслышаны… Ну а за пару дней до отъезда наступил момент икс — составили списки парных группок из разных факультетов. Где-то тут же вспыхнула ледяная война технарей и гуманитариев. На крыше ночью поцапались языковеды с археологами. Бизнес-типы прилюдно унизили театральников и получили в бубен. А мы… Ну, честно, увидев лечебный фак в графе со своей группой, я испытал одновременный ужас и радость. Не стал, конечно, торопить события, выкупил у всезнающего Громова информацию о шестой группке, нет ли там некоего приметливого студента, на что получил мгновенный ответ: — Смазливая мордашка, картавый и умный до жутиков? Есть такой. Виктор, кажись. — А фамилия у Виктора есть? — заметив жадность в черных как бездна глазах, я понятливо сунул в загребущие лапы еще купюру. — Не томи! — Адлер, — протянул насмешливо Женек, катая рычащее окончание на языке, будто измываясь, благо, не стал давить меня, чего я спрашиваю вообще. Лишь поинтересовался, буду ли покупать инфу еще, но я, поспешно пряча пустой кошелек, тактично отказался, припоминая и без того о популярных клиниках доктора Адлера, видимо, старшего, понатыканных по всему нашему городишке. Меня даже не это сейчас впечатляло. Потому что… выходило забавно. Поездка-то в пятницу. — Успеет? — вырвав меня из воспоминаний, тревожно обернулся Мишка рядом, ища взглядом дистрофика Кулебяку, но я лишь отмахнулся. — В багажный отсек завалится, если что. — А в тот ли автобус?.. — А это уже не наши заботы, друже. Двигай, не хочу занять галерку, — поторопил я товарища, пихая его слегка. Мы сбросили звенящие от бутылок сумки и пошли бороться за места. Моя репутация после болтовни Серого все еще была ниже некуда, поэтому никто в пропахшем пылью автобусе особо шибко не шевелился, провожая нас с Мишей насмешливыми взглядами, однако староста, поправив очки, крайне добросердечно пересела на другое место вместе с подружкой, уступая нам. Я благодарно ей кивнул. Подружка, однако, протянула ладонь. Что ж, я не поскупился позолотить прекрасную ручку одной из наших редких на потоке дам, поэтому положил на нее упаковку клубничной Хуббы Буббы и, подмигнув девушкам, устроился на кресле, старательно находя место для ног рядом с лапищами громадного Мишки. Намекать ему на вес никто не смел, парень и сам плакался. Так что я лишь вздохнул слегка и уставился в грязноватое окошко, подперев лицо кулаком, смотря, как рассасывается толпа на площади перед универом, муравьями утекая в автобусы первой партии. Уедем — вторая начнет собираться. А за ней и все другие. Поездка вышла такой масштабной, что ректорат и администрация уже волосы на себе рвали от нервов, пытаясь уместить такое количество человек… нет, студентов по разным базам и при этом никого не потерять/укокошить со злости. А Громов не раскалывался, в честь чего такой праздник. Мол, мир, дружба народов, жвачка. Все как-то и париться не желали, ловя момент, а я волей-неволей тревожился, ощущая сосущее под ложечкой неприятное чувство, словно мы что-то упустили. Громкий топот вырвал меня из мыслей вновь. А затем на колени плюхнулось что-то не очень тяжелое, но оттого не менее противное, потому что до ужаса костлявое и попахивающее потом и энергетиками, тут же зарываясь между нами, двумя и так здоровыми мужиками, окончательно заставляя задохнуться и ощутить себя селедкой в банке. Протухшей к тому же. — Меня нету! — Сережа, блять, — простонал я, отпихивая от лица острую коленку. Но лишь получил в глаз, скрежетнув зубами. — Сука! — Я его уберу, — поспешно произнес Миша, предчувствуя скорую погибель идиота, но внезапно вместо того, что выковырять этого кота-Кулебякина от меня, засунул его лишь в пол глубже по самое не хочу. Я не успел возмутиться, потому как ощутил мощный пропихон в пах и скорчился, умирая. Сквозь туман страданий, кажется, расслышал задыхающегося Багра, который был готов на куски порвать балбеса Серого, но, не обнаружив его в автобусе, даже как-то радостно рявкнул водителю «Поехали!». И мы наконец тронулись. Когда слезы отошли с глаз, я понял, что смерть настигла не только меня и потыкал в зад замершего в сломанной позе Сережи, выясняя, живой ли он там вообще. Судя по сдавленным ругательствам — вполне. Но внизу ему делать было нечего, так что когда Багр напялил на глаза маску для сна, откидываясь на кресле во всех смыслах, мы с Мишей вытащили горе но товарища на сидение и втиснули между нами. Так-то место было рассчитано на троих, но со скидкой на двоих здоровых парней и одного скелета вышло тесно, пусть и терпимо. Все равно Серый уходить отказывался. И шепотом гордо хвалился о том, как смог взять все, что хотел, распихав там и тут. Пока мы не напомнили, что разные автобусы как бы едут в разные места… Он не поверил. — Че, че?.. — На собрания нужно ходить, че, — хмыкнул я. — У всех сдвоенных групп разный пункт назначения, иначе как мы все поместимся на одной базе столькими-то курсами. Вопль внутреннего отчаяния, отобразившегося в глазах захрипевшего от шока Кулебякина, слышали, наверное, всем потоком во всех разъезжающихся кто куда автобусах. Бай-бай, его драгоценные вещички. Мир пухом. — Ты ему про лес молчи, — шепотом кашлянул я Мишке на ухо, пока Серый убивался, сходя с ума по своему ноутбуку и подушке с сексуальной аниме-тян. — А то на ходу выпрыгнет. — А так всего лишь на месте помрет, — укоризненно пробурчал толстяк, но у него рука не поднялась добивать друга. Вместо этого он достал пачку остреньких чипсов и добродушно предложил горюющему. Наш ангелочек, а. Поездка прошла в стенаниях под ухом, колких локтях и коленях, жуткой духоте, грохоте рока в наушниках, болтовне и крошках, рассыпанных по всему автобусу от многочисленных закусок, которыми шуршали обе группы, занимаясь каждый своим делом от повторения конспектов и дремы до разрисовывания грязных окон формулами идеального бухла и игр. Кажется, сзади кто-то откровенно лобызался даже. Но Багр, утомленный психически, уже и внимания бы не обратил, облизывай кто его самого или на нем, а водитель вовсе невозмутимо курил в открытое окно, загорая на майском солнышке локтем, бесстрашно высунутым за пределы автобуса. Ему что — перевезти этих обезьянок из пункта А в пункт Б, а не жить с ними четыре дня. Счастливый. Пол дня поездки не убило всеобщий энтузиазм раздражением от длительного ожидания и сидения, однако довело наш котел до полного кипения, что никто уже на месте усидеть не мог. Поэтому все радостно высунули носы из окон на волю, когда водитель объявил конечную. Кажется, я почти слышал, как Багр попросил забрать его с собой. Но затем раздалось привычно орущее: — На выход, дети! Сумки забрать, выстроиться в шеренгу по фамилиям, не разбегаться, даже на пописать, да, милочка Бовченко, никакого вольного выгула без команды куратора! Слабый был шанс на то, что его послушаются, зато после мрачного блеска линз старост все как миленькие послушно стали отряхиваться от остатков еды и покидать надоевшую коробку на колесах, выпихивая впереди куратора, что волна — песчинку. Но тот не забывал голосить: — Быстрее, быстрее, пока другой факультет не приехал. Давайте, перекличка. Ананьева! — Здесь! — Асыпкин. — Ну тута-тута. — Бобрик. — БобрИк, попрошу! — Да-да, мне так не все равно… Лениво ожидая своей дальней очереди, я как раз разминал поясницу и потягивался сладко, любуясь видами, а Серый наконец стал догонять, что супер-отеля перед собой он как-то не видит. И топтался, что потерянный, на месте, метаясь взглядом по зелени вокруг. Будто впервые в жизни видел. — Это называется лес, — подсказал я радушно. — Реально что ли, — огрызнулся Серый. — Что за человек. У меня горе, а он!.. — Тут есть озеро, — попытался успокоить нервничающего задрота Миша. — Хуезеро! — Ах, точно, ты же плавать не умеешь… Прости. — Чего ж, умеет, топориком, — прыснул я и увернулся от брошенной в меня старенькой Нокии. Не хватало еще сотрясение получить. — Ну что ты дорогой техникой бросаешься, бесстыдник. — А нахрена она мне нужна без связи? Блять, тут даже айфон не ловит, где я… — На природе, дорогуша. Наслаждайся. Мы с Мишкой одновременно вдохнули приятный аромат свежести, а вот Кулебякин не оценил от слова совсем. Не успели моргнуть, как чертила испарился куда-то. Я не особо беспокоился, зная, что тварь дрожащая выползет на свет, как проголодается, а вот Миша, добрая душа, только ответив на монотонное «Лебедев!», закрутил головой в поисках младшего по уму товарища. Нашелся он быстро. Когда Багр сдался и все же в окончании с надеждой поинтересовался у воздуха «Кулебякин?», ожидая сладкого молчания, то все услышали нервное «Я!» прямо с верхушки ближайшего дерева, где этот придурок пытался поймать хоть палочку сигнала. Как он туда забрался с его нулевой физической подготовкой для нас всех так и осталось страшной тайной. Но определенно стало приколом месяца под общий гогот. Багр орал на упавшего вниз Серого до шикарного пунцового оттенка, а когда воздух в легких кончился, а голос охрип, куратор молча и мрачно указал на дорожку в направлении базы, что виднелась за деревьями, но не успел никто и двинуться, как к нам подъехал второй автобус. О, вот и они… Лечебный факультет. Мы с ними терок не имели, но и не общались толком, так, перед поездкой пощипывая информацию о чужих по листочку, чисто для своего спокойствия, поэтому все невольно напряглись, а вот я вытянул шею, взволнованно выглядывая уже подзабытые светлые волосы и голубые-голубые глаза, пока студенты покидали салон и ровным строем вставали напротив, что вымуштрованные солдаты, покорно слушая свою кураторшу, которая была ниже них на полтинник, зато старее ровно на столько же. И ей, в отличии от Багрового, даже голос повышать не приходилось, пусть он и был не слышнее шелеста ветра. Будто напоминая, какими мы представляли студяг и преподов с медицинского, а именно — жуткими мясниками в белых халатах… Короче, мы все дружно поняли, что с этой бабкой дел лучше никаких не иметь. Пока незнакомцы разбирали вещи я с разочарованием осознал, что не вижу знакомых примет. Неужели Громов меня надул? Или я нашел слабое место в его идеальной машине памяти? Или Виктору Адлеру стало дурно и он не смог поехать? Может, отец не пустил? Десятки предположений роились в голове, и я вдруг осознал, что даже как-то и правда расстроен, слишком заинтригованный столь необычным человеком. Глупо, мда. — Витя, — прошелестела вдруг кураторша и подслеповато прищурилась. — Виктор Андреевич, все на месте? — Все двадцать человек, Агафья Владленовна, — отозвался смутно знакомый голос, заставив меня тут же начать искать его взглядом и наткнуться на брюнета в темных очках и кепке, с низко надвинутым козырьком, прямо-таки апофеозом нелепости для отдыхающего на солнышке. На нем еще и максимально закрытая одежда была. Чай не лето, конечно, но широкая толстовка в плюс двадцать это слишком как по мне. — Замечательно. Тогда вперед, детки. Познакомитесь на месте, нечего топтаться в этом рассаднике клещей, — чинно кивнула она Багру и просеменила по дорожке, сурово стуча по щебню тростью. Студенты стайкой потянулись за ней. Мы, чуть неловко, стушевавшись с такого контраста поведения, следом. Отделившись от перешептывающихся друзей, я ловко поднырнул под старостами и смешался с толпой на границе двух групп, невидимой для остальных, но очень значимой для нас. Некомфортно. Однако мне сейчас было все равно. Я уперто следовал за темной толстовкой под тенями крон, пытаясь разглядеть, тот ли этот медбрат или у меня уже кукуха все. То, что в принципе, она и так все, с учетом, с каким рвением я преследовал возможного совершенного левого типа, меня не колыхало. Блин, я ведь вообще не был уверен. Ни единой «р» не было в прозвучавшем до того предложении, да и парень выглядел совсем иначе, однако мой взгляд упрямо пилил затылок будто бы знакомого незнакомца, словно тот мог ответить на мои немые вопросы. Врезаться в него я совсем не ожидал. Походу со скоростью перестарался, споткнулся и влетел на всем ходу, тут же ойкая и хватаясь за ремешок сумки. Чужой. Поспешно одернул руку, вцепился в свой. — Бля, прости. Парень остановился, пропуская народ, обернулся, взглянув на меня непонятно своими непроницаемыми черными линзами, неожиданно высокий, как и я, только более тонкий, позволяя напряжению повиснуть в воздухе, и, когда я уже размышлял о том, что меня препарируют заживо во сне, вдруг усмехнулся. — Первый из первой группы, а теперь еще и первый подошел… Как мило. И смело. А я думал, придется тебя сначала споить. Пока чужой язык красиво катал во рту непривычную уху томную и, господи, блять, картавую совершенно «р», пальцы пианиста, которые я раньше достаточно, кхм, грубо обозвал паучьими, но теперича осознал ошибку, приспустили темные очки. Задорные те самые голубые-голубые глаза взглянули на меня лукаво. — Ну здравствуй вновь. Сердце невольно пропустило удар. Блять. Да я гребаный фетишист.