Картавость это дико сексуально

Хотел я того или нет, солнце двигалось по небосклону, а значит и день неумолимо шел дальше, жадно пожирая наше время, как бы намекая, что засиживаться не стоит, нужно двигаться, искать новое, ловить каждый момент, в конце концов! Так что, набесившись (и отсидевшись) как следует у озера, мы все дружной толпой — за парой исключений, –отправились на спорт площадку. Там уже были люди, но, увидев нашу толпу, явно испугались и поспешили уйти, дабы не контактировать с перевозбужденной молодежью, поняв, что это было верное решение, сразу же, как услышали в спины чей-то залихватский свист и подначивания, мол, куда собрались, струсили что ли, эу-у. И, конечно, потому что не хотели продуть нам в чистую! — Ну, начинается… Серый, увидев, как загорелись мои глаза, поспешил забиться на трибуну, как крыса, однако его все равно вытащили оттуда, потому что нам не хватало одного игрока, чтобы всех было поровну, и, не слушая его вопли и нытье, поставили в команду против меня и Мишки. Но Сережа закатил жуткую истерику, что так точно лучше ляжет и сразу умрет, и они с добряком поменялись местами. Теперь глист был со мной. И жался слегка, смотря на то, как я разминаюсь, аж вздрогнув, когда я вдруг позвал: — Кулебякин. — Ч-че? — Учти, проиграем из-за тебя, в озеро скину с булыжником на шее. Он подумал, что я не серьезно, было фыркнул, но затем окинул взглядом еще раз и поспешно сделал шаг назад. — Ну, жесть! Я ж не умею! Ты забыл, что у меня руки-крюки? Сам так ведь говоришь. — Так мордой лови, — ласково посоветовал я. — Сережа, у тебя все получится, — крикнул наш ангел-Мишка, пытаясь хоть как-то ободрить несчастного товарища, пока все ржали. А затем, взвесив тяжесть мяча в ладони, добавил: — Ты только не убейся, миленький… Но он же первым ему в лоб и зарядил, случайно, рили, просто не рассчитал, что испуганный парень реально кинется на защиту своей половины площадки столь отчаянно, явно боясь оказаться на озерном дне. — Прости!.. Благо, у Кулебякина башка была из дерева и крепкая, долби сколь угодно. Он остался в игре. Но явно скоро об этом пожалел. — Ой. Простите! Ты в порядке? У-у, извини-извини! Живой? Слова эти сыпались слишком часто. Мишка имел недюжинную силищу и, вопреки заметному лишнему весу, отлично играл, чего уж там, он запускал мяч так, что либо ты встанешь у него на пути и отдашь душу небесам во славу игры или пропустишь и позорно дашь заработать очко не в свою пользу. Конечно, никто сдаваться не желал. И ловил удары всем телом, катаясь потом по площадке и показывая дрожащий палец вверх. Ну, кроме Серого. Тот душу небу отдавал уже просто так, страдая чаще остальных, будто был магнитом для мячика. Так и продуть можно было бы всухую… Благо, у нашей команды был я. И, как спортсмен в прошлом, в особенности, именно что волейбольный, я бросался туда-сюда и успешно отбивал те подачи, которые мог, готовый заменить чуть ли не всех, хотя по факту мог бы стоять на месте и отвечать лишь за свою сторону. Но, ха, не, не мог. Все знали, что у меня колпак сносит от спортивных штучек, и, право слово, побаивались со мной играть, однако если хотели проверить себя и как следует потрудиться, то не робели и звали к мячу. Кто я такой, чтобы отказывать им в столь изощренном самоубийстве? У меня кипела кровь от радости и движения. В итоге с нами двумя поле превратилось в настоящее военное действие. — Хватит, харе, — закричал Кулебякин в конце концов, не выдерживая этого издевательства и представляя, сколько синяков уже набил, что в голосе вновь прорезались плачущие нотки. — Мы ж не в вышибалы играем, вы, два маньяка, мать ваш- У!.. Он в очередной раз подставился под мяч и предпочел стечь на песочек, притворяясь мертвым, чтобы его кто-нибудь заменил, там как раз на шум подошло несколько ребят с медицинского, с любопытством рассматривая этот хаос, словно прикидывая, стоит ли присоединиться или подождать и потренироваться в реанимации. Мы не настаивали. Но в конце концов вынужденная замена произошла: несколько наших решили, что хватит с них избиения, и уползли с поля, прихватив с собой и Серого (или это он возглавлял отступление? Я не заметил). На освободившиеся места и ступили незнакомые парни. Хотя нет, одного я уже знал. Его великолепное сияние — будущий хирург всея Руси, которому тут же зарукоплескали следящие за матчем девчонки, хихикая столь красивому парню с улыбкой чемпиона, ступил в команду против и задорно предложил: — Так давайте наши против ваших, чтоб интересней! Битва факультетов. Обрадовавшись, настрадавшиеся инженеры, потирая шишки, с радостью заняли конкретную половину, а медики — другую. Руслан, лыбясь во все тридцать два, помахал девицам, вызвав визги. И, не успел кто-то закатить глаза, бормоча «Позер», ударил мяч так, что на песке осталась огромная такая вмятина, а человек рядом, кажется, слегка поседел. Удар был совершенно неожиданным и быстрым. Точным. Идеальным. Я бы даже сказал про-фес-си-о-наль-ным! — Один — ноль! Мы с Мишкой, ни капли не расстроившись, возбужденно переглянулись. Наконец-то достойный противник! Мало кто мог противостоять мне или Лебедеву, еще меньше — нам обоим, однако игра с американским красавчиком явно обещала быть крайне интересной и жаркой, с незабываемым победным финалом, конечно же, на гордость родных технарей и девчонок-подпевал. Так я думал поначалу… Ох и дебил. Когда я пропахал носом песок уже в ндцатый раз, тщетно пытаясь отбить треклятый мяч, а счет продолжал катастрофически меняться не в нашу сторону, то мой настрой поутих и сменился на полное отчаяние с ненавистью ко всему этому Руслану Белко, в особенности, к его широкой белозубой улыбке и этим огромным волосатым ручищам, что метали снаряд так метко и сильно.Чтоб его… всего такого идеального. Я зло сплюнул неприятный привкус со рта. Нет-нет, у меня нет никакого пунктика на соревновательность, что вы. Просто я ненавижу проигрывать в том, что отлично умею. Но, получается… нихрена не отлично. Ах, моя спортивная гордость. Последнее, что у меня осталось… Втоптали в этот самый блядский песок и горкой сверху присыпали, чтобы наверняка, да так легко, что от этого становилось только обиднее, почти до слез и точно — до ругани сквозь скрипящие зубы. Поднявшись, я тяжело уперся в колени, сгибаясь, и попытался восстановить дыхание. Мишка рядом вовсе держался за сердце и морщился. Остальные явно уже сдались.Все в песке. Потные. Красные. Жалкие. Выглядели мы, мягко скажем, отстойно. Неудивительно, что за нас никто толком и не болел даже. — Рус-лан, — скандировали девчонки, уже даже и некоторые наши, явно поняв, чью сторону лучше занять, чтобы остаться с победителями. — Хочу от тебя детей, — тонким голосом кричал Кулебякин довольно, подстегивая толпу вопить и кричать тоже что-нибудь непристойное, что мы окончательно упали духом, а я рявкнул: — А ну спускайся и помоги своим! — Я? Туда? Против него??? С ума сошел, я жить хочу! — Вот не спустишься, точно не будешь! Иди, замени Мишу. Ему совсем дурно уже. — Нормально, нормально, — пыхтел толстячок, но выглядел так бледно, что как-то не по себе становилось. — Где твое понятие чести? — разозлился я, потрясая кулаком в сторону задрота. Но тот лишь повернулся задом и похлопал по нему, переходя последнюю границу. — Крысеныш!.. Я уже был готов подняться на трибуны и устроить ему взбучку, как вдруг сзади раздался знатный грохот, будто упало что-то очень тяжелое, а девицы все как одна завизжали. Мир замедлился. Или ускорился? Я и осознать ничего не успел. Замер. Все так странно произошло. Обернулся, увидел совсем белого Мишку на песке, закатившего глаза, подскочил вместе с остальными, но не успел толком ничего и сделать, как заметил вспышку черного сбоку, а после тонкая ладонь уверенно отпихнула меня в сторону, и Виктор склонился на Мишей, начиная колдовать что-то на своем, медицинском. Я даже и не знал, что он был здесь. Смотрел. Видел весь этот позор. Черт, увидел бы его на трибуне или в тени, то играл бы лучше и- Мысль стыдом прокатилась по разуму, отрезвляя, что я невольно вздрогнул и тряхнул головой. Совсем не то! Об этом сейчас стоило думать в последнюю очередь. Не когда твой товарищ решил откинуться у всех на глазах, а ты даже помочь не можешь, застыв истуканом. А я и правда двинуться не мог. Испугался… Аж сердце к горлу подскочило, а на кончике языка заиграла какая-то колкая горечь, пока все остальное немело. Наверное, я был таким же бледным, как и несчастный пухлячок. — Мишка… В свете солнца Миша был совсем как мел, безвольно лежа на песке с закрытыми глазами и словно бы вообще не дышал под испуганный гул вокруг. Или мне показалось? Я ни в чем не был уже уверен. Солнце… Это осознание ударило будто током. Я и понять не успел, как обрел способность двигаться вновь, после чего тут же загородил Виктора своей тенью, даже руки поднял немного и развел пошире, чтобы того точно не обласкало опасное для него солнышко. У него ведь аллергия. Ему нельзя. Одна эта мысль и вилась в моей тупой башке. В бок кто-то толкнулся, и я зашипел, заметив ненавистное смазливое лицо чемпиона волейбола этого сезона. Но Руслан, стоя точно в такой же позе рядом, воспринял это как-то по своему, утешающе говоря: — Ну-ну, не переживай. Цел будет твой дружок, здесь ведь Витя. Очень безбоязненный и слишком уверенный в себе альтруист Витя, — повысил он тон явно специально. — Заткнись, — бросил ему Виктор, не отвлекаясь. — Тц. Солнечный удар? — Гиповентиляция легких и легкая стенокардия напряжения, вызванная избытком жировой массы и повышенной нагрузкой на фоне жары. Я не понял ни слова и весьма испугался. — Он что… помер? Уже и представил, как сейчас друга начнут качать, как в фильмах, руками хоп-хоп, а на фоне — мигалки и сирены, но пока что первая помощь выглядела совсем не эпично и слишком просто. Впрочем, вой действительно появился. — У-у-уби-и-или-и-и, — внезапно вонзилось в мозг, и я понял, что Кулебякин вылетел с трибун чуть ли не наравне с Виктором, а теперь драматично выл, хватаясь за голову и мечась вокруг, что утка, пронаблюдавшая, как ее утята один за другим провалились в канализационную решетку, по глупости последовав за грузной мамашей. — Разберись. Всего один сухой рычащий приказ, и Руслан послушно поймал перепуганного Серого и совершенно отточенным движением влепил ему затрещину. Вообще-то, Кулебякину почти никогда не прилетало по-настоящему. Грозились многие. Поймали — единицы. Так что он считал себя почти неприкосновенным и девственным на подобное. А тут такое! От шока и жгучей легкой боли, больше обиды, парень аж реально замолчал. К счастью, именно в этот момент Мишка, которому сунули что-то под нос, поморщился и приоткрыл глаза, тут же кривясь сильнее от бьющего в глаза солнца и явно херового самочувствия. — Живо-о-ой! — как банши затянул Серый и бросился прямо на любимого пухлячка, рискуя опять его удушить, что Руслан, матерясь, взял его за шкирку и оттащил назад, удерживая этого бешеного чихуахуа подальше. Но толпу остановить было тяжело. Все так и потянулись ближе, радуясь, что с любимцем потока все было в порядке, будто желая потрогать его и убедиться, что он и впрямь живой, авось и удачи придаст на ближайшей сессии, как воскресший Иисус. Но Виктор рявкнул на всех, что пес. Сдержал толпу. Это помогло не быть раздавленными, а я успел скрыть скупую слезу от облегчения, выдохнув чуть хрипло: — Ну ты… напугал, Миха. — Да я сам… Ха-ха.Извини. Он явно пребывал в слабом и потерянном состоянии, потому как вновь закрыл глаза и устало откинулся на песок, однако Виктор покачал головой и погнал его ползти в сторону тенька в компании тараторящего Кулебякина, а сам неожиданно обернулся, смотря на меня внимательным долгим взглядом. И прыснул. Я вдруг понял, что так и стою в той же дурацкой позе, нависая над ним, эдакая летняя крыша под заказ. Но и не дернулся. Просто покраснел, как рак, поджимая губы и бурча что-то. — Спасибо, мой герой, — не сразу расслышал я из тумана собственного стыда. — Вот уж нет, — тут же брякнул я. — Это ты. — Это?.. Это пустяки, даже реанимировать не пришлось. К счастью, — поспешно добавил Виктор, заметив, как вытянулось мое и без того бледное лицо. — Лишь обморок. Твоему другу, однако, стоит задуматься о том, чтобы привести себя в форму. — Он в форме, — брякнул я. — В форме пухляша. Шутка звучала слишком жалко, но Виктор все равно улыбнулся, засчитывая эту попытку и лаская мои взбудораженные чувства. Впрочем, тут же продолжил: — Я все сказал. Лекции читать не хочу и не буду: смысла нет, просто намотай на ус. И тогда он, быть может, тоже задумается. Или умрет до сорока от инфаркта. — До тридцати, если будет толстеть дальше, — неожиданно подал голос Руслан, про которого я чуть забыл, фыркнув и скрестив руки на груди, глядя туда, где в толпе приходил в себя Мишка, пока вдруг не перевел взгляд на меня. — Паршивый ты друг, если позволяешь ему так отжираться, Шустров. Что ж, я и так не очень любил этого типа, но теперь, что после унизительной игры, что тем более после такой вот шпильки, имел все основания для того, чтобы дать ему поцеловать мой кулак. Не заметил за собой в тумане взорвавшихся эмоций, но наверняка нахмурился. Потому что темные глаза Руслана помрачнели точно также, чувствуя молчаливую угрозу и вызов, словно я подал ему прямой знак: ну все, война. Кажется, он был только за. Уже и желваками заиграл. Кулаки стиснул. Я же, заметив это, надменно усмехнулся, подначивая на выпад. Но мы не успели ничего больше, услышав нарочитое покашливание Виктора, который, отряхнув руки от песка, неожиданно буднично попросил: — Кто-нибудь может принести мне мой зонт? Его тон был неотличимо искренен в своей невозмутимости, будто он ничего и не заметил, хотя уж этот парень точно видел людей насквозь, но ежели он сам решил играть дурака, мы поняли, что надо подыграть. — Я принесу, — хором воскликнули мы с Русланом. И гневно переглянулись.Мне оставалось только щелкнуть языком недовольно. — Я. — Лучше я. Ты прекрасно играешь роль пальмы, под которой можно спрятаться в теньке. Временно. Я уловил в его словах явный подтекст. Разозлился еще пуще. — Я хотя бы полезен сам по себе, а ты — только с зонтиком. Винтажным. — Ах ты- — Парни, — устало произнес Виктор, сидя на песке и потряхивая носками кроссовок, словно каждый день наблюдал подобные терки. — Вы забылись. Всего пара слов, сказанных спокойным тоном, но мы тут же остыли, разошлись, как бойцы на ринге, я остался с Виктором, а Руслан-еблан, проворчав, что кое-кому нужно уметь контролировать свои порывы героизма, отправился искать улетевший по ветру зонт, отброшенный в сторону, когда Виктор спешил на помощь. Но, оглянувшись, окинул меня тяжелым взором еще раз напоследок. Знал я этот взгляд. Мол, мы еще не закончили, попадись мне. — Пошел ты, — в сердцах шепнул я себе под нос. При этом о-очень старательно сдерживая желание показать ему средний палец в спину. Зато, поддавшись еще более безумному порыву, сорвал с себя рубашку, накрывая ей Виктора, а затем схватил его за руку и потянул за собой, убегая прочь, словно ребенок-жадина, не желающий делиться игрушкой. Я знал, что это было глупо. И что он мог отказаться. Ему стоило только выдернуть ладонь. Или сказать нет. Встать на месте. Я бы тут же остановился. Но я не ощутил ни малейшего сопротивления, и мы быстрым шагом покинули спортивную площадку, скрываясь в тени леса. Солнце давно спряталось за листьями, играясь маленькими солнечными бликами на нас, а я все шагал и шагал, уводя Виктора далеко-далеко, подальше от его мерзкого дружка, один вид которого теперь вызывал у меня скрежет зубов. Стоило же подумать, что он терся слишком близко к Виктору, так вовсе перед глазами пелена вставала.Ох и тип он!.. Я опомнился, лишь когда уперся в упавшее поперек пути бревно и осознал, что почему-то кроме него меня никто не останавливает. Думал, что Витя крикнет «Хэй, полегче!» или что-то спросит, пошутит, мол, куда идем, Сусанин, но он и звука не подал за всю дорогу. Я на секунду испугался, что в порыве злости отпустил его, забылся и ушел вообще один, словно последний дебил. Но, замерев и быстро обернувшись, наткнулся на любопытные голубые глаза, выглядывающие из-под моей цветастой рубашки. Оказалось, я все еще сжимал парня за руку. Крепко-крепко. Надеюсь, не больно. — Ой. Только и вырвалось у меня. Я одернул ладонь. Но Виктор не позволил ее вырвать, переплетая наши пальцы и чуть улыбаясь, словно бы все было более чем в пределах нормальности, словно его каждый день тащат в дебри, не привыкать, словно это вообще супер-прогулочка такая. Короче, продолжал меня удивлять. И чувствовать укол ревности. — Ты чего молчал? — тупо моргнул я. — Мне было интересно, куда ты меня ведешь, — чужие ресницы слишком прекрасных голубых глаз также опустились и поднялись, но так изящно, что у меня сердце ухнуло вниз. — Так мило ревнуешь. — Я не ревную, — чисто на автомате ответил я, отрицая это даже сам для себя. — Ах, правда? К моему разочарованию Виктор тут же освободил руку и убрал за спину, другой стягивая с себя мою рубашку, но я спешно остановил его, поймав за запястье. — Нет. — Нет? Таки ревнуешь? Я старательно проигнорировал радостные и хитрые нотки в чужом тоне, не позволил себе стушеваться. — Я про другое… Оставь. Вдруг солнце- — Всего один солнечный лучик меня не убьет, — неожиданно капризно сбросил с себя ткань Виктор, швырнув ее мне в лицо. — Постой, — ошеломленно выдохнул я, тряхнув головой и комкая рубашку в нервах, думая только об одном. — Солнце реально может тебя убить?! — Ох, Шустров, — потер переносицу Виктор, а затем встал в позу рукой в бок, качая головой. — Ну как над тобой шутить, ты слишком наивный и серьезный. Это прелестно. Но иногда раздражает. Нет. Я не умру. Только буду страдать дикой экземой. — Чем-чемой?.. — Сыпью, — великодушно перевел Виктор. — Учти, будешь трястись надо мной как над сахарным, окажешься в положении Руслана. Я тут же успокоился и навострил уши. — А какое у него положение? — Незавидное, — только и бросил Витя. Но мне стало полегче. — Ладно, мне все равно приятно, — подумав, продолжил он затем. — Но что теперь? — А?.. — Ты утащил меня в глубь леса, — заложив руки за спину, стал кружить вокруг меня Виктор, — где мы совсем одни, — он остановился у одного из деревьев и прильнул к нему спиной, чуть выгибаясь в пояснице, словно какая модель для фото. — Что дальше? Где-то вдали гулко прокричала кукушка. А я так обомлел, выронив рубашку из рук, смотря на парня перед собой, что потерял весь дар речи, видимо, опять надолго, но, заметив, что уголки губ Виктора потихоньку стали ползти вниз, быстро шагнул вперед, упираясь в ствол и зажимая парня между своих рук, замечая мелькнувшую на его лице усмешку.Слишком уж довольную. Вот же. Лис. Кто же виноват, что я при нем становлюсь дебилом без мозгов. Я старательно стал собирать мысли в кучу. — Я хочу… — М? — лениво отозвался Виктор, так и подначивая одним видом. Я совершенно потерялся в его красивых глазах и вновь обо всем забыл. — Хочу… — Слушаю, — парень то ли подбодрил меня, то ли поторопил слегка, желая наконец услышать уже хоть что-то кроме тупого лепета. — Виктор, я хочу пригласить тебя выпить, — выпалил я. И вновь в наступившей тишине крякнула какая-то лесная дрянь. Мир затрясся, и я не сразу понял, что это Виктор, заливаясь хохотом, упал мне на грудь, делясь вибрациями, так веселясь, что мне тут же стало стыдно, и я, наверное, покраснел, смущенный, не понимая, с чего парень так забавляется, уж не надо мной ли? Чем больше слушал я хохот, тем сильнее думал именно об этом. — Не хочешь и ладно, — забурчал я обиженно, но не успел отодвинуться, как две изящные, но сильные руки обвили меня за шею, и голубые глаза вновь захватили разум, заставляя позабыть обо всех переживаниях. — Я с радостью с тобой выпью, Антоша, — отдышавшись, выдохнул Виктор, улыбаясь во все зубы. — Точно? — все же подозрительно прищурился я. — А то было больше похоже, что ты лопнешь от смеха. — Просто я не ожидал… этого. — А чего ж? — Ох, дружок, — похлопал меня по плечу парень, как-то особенно снисходительно, но я не понял совсем, так что даже не усек, что надо бы хоть каплю оскорбиться. — Давай вернемся. Ну, не строй такое лицо, тебе нужно проверить друга, а мне — успокоить истерика. И зачем ты только решил с ним бодаться? — Он первый начал. — Антон, тебе что, пять лет? — Четыре, — усмехнулся я, строя мордочку. Виктор покачал головой, но фыркнул. — Что ж, я не удивлен. Совсем маленький мальчик, наша жадинка, глядите на него, дать ручку? — Дай. Не раздумывая, он тут же протянул мне ладонь. А я взял. И это было так естественно, словно мы делали так уже много времени, а не в первый раз. А еще до одури приятно. Даже если я чувствовал лишь ткань тонких перчаток, я знал — за ними скрывалось тепло. — Не переживай, Шустров, — каталась сладкая «р» в чужих губах. — Захочешь прогуляться, нормально, просто позови и не надо меня уволакивать словно волк в темный лес. — И ты согласишься? — Обязательно. Я не мог отвести от него взгляда. Так и вернулись обратно, скрываясь под деревьями и ступая близко-близко, слушая дыхание друг друга и приятно молча, думая о своем, не желая нарушать ту комфортную тишину, что повисла между нами. Я вот думал о предстоящем вечере. И радовался. Чужая рука в моей лишь придавала еще пущего счастья, заставляя ощущать себя каким-то глупым влюбленным подростком. Мне было интересно, чувствовал ли Виктор тоже самое. Но он выглядел столь мирно. Этот человек всегда казался уверенным и собранным, будто ничто не могло пошатнуть его спокойствие. В глубине души мне эгоистично хотелось, чтобы все же и его сердце сейчас совершало легкие перебои… И чтобы дорога не кончалась никогда.