Черный мотылек

      Утро ленивое и сонное. Она просыпается в кольце чужих рук, ей жарко и душно, тело приятно ломит и чуть побаливает низ живота. Да уж, вот это она вчера ударилась во все тяжкие. Уэнс выбирается из объятий, сдвигая с себя мужские тяжелые, расслабленные руки и идет в душ. Виски неприятно ломит от похмелья.       Прохладная вода смывает остатки дурмана после алкоголя и вчерашней страсти. Стоит отдать Торпу должное – прежде ни один мужчина с ней такого не вытворял. Воспоминания отзываются в теле приятной дрожью и жаром между бедер. Это заставляет ее закатить глаза и включить воду попрохладней.       Ей снился сон. Странный и непонятный, но, к счастью, без кошмарного пожара и панической атаки. Просто сон:       Она стоит на лужайке и держит в крохотной руке заточенный нож. Впереди, буквально в паре шагов от нее – нарисованная мелом на какой-то доске мишень. Голос над ухом веселый и бодрый, чуть грубоватый, кажется знакомым и родным.       — А теперь, Уилл, целься в красное,— и в подтверждение своих слов воздух рассекает звук полета ножа и лезвие с глухим звуком вонзается в дерево. — Рядом с моим ножом, давай… И она прицеливается, и метает, и попадает! И хохочет! Ее подхватывают чьи-то сильные руки и подбрасывают в самое небо…       Она не видит лица, не знает кто это, но данный сон – первый и единственный приятный из той вереницы кошмаров, что она видела.       Уэнс не верит в то, что произошло вчера на руинах особняка. Ей нужно время все обдумать, понять, как вести себя дальше с Торпом. А еще разобраться в том, что случилось с ее семьей. Она знает только, что был пожар и ее сны – это не выдумка больного подсознания, а воспоминания. Почему спасли только ее? Кто это сделал? Откуда она знает тот домик в лесу? Вопросов было так много, а ответить на них мог один единственный человек.       Девушка приводит себя в порядок, насколько это вообще возможно в данных условиях, осматривает номер. Аддамс тревожит ее полная безоружность. Просторная комната в светлых тонах, кровать, шкаф, письменный стол с канцелярией. Какая приятная неожиданность. Интересно, часто ли у них из номеров пропадают ножи для писем? Вещица хоть и из тонкого металла, но неплохо заточена об бумагу. Плевать, даже это лучше, чем ничего. Девушка просовывает украденную вещь в рукав кожанки, туже перестегивая заклепку на запястье. Не очень удобно, но зато не выпадет.       Еще раз окинув номер, Уэнс подходит к кровати и с минуту просто смотрит на спящего в ней мужчину. Он лежит на животе, подмяв под себя одеяло. На левой лопатке, плавно уходя вниз до самой поясницы, набито очередное тату. Оно похоже на набросок, неровные края, росчерки, будто кто-то делал эскиз на его светлой коже. Угольные обрывки крыльев, темный силуэт, заточенная коса. Что-то ей подсказывало, что не спроста он выбрал в качестве рисунка старушку смерть. Аддамс чувствует, как ползут крупные мурашки вдоль позвоночника, и сводит лопатки, отгоняя наваждение.       — Просыпайся, —тормошит спящего мужчину, желая как можно быстрее приступить к допросу.       Торп нехотя потягивается, переворачиваясь на спину, вытягивается с мурлычущим стоном на кровати, хмурит брови, лениво заводит руки за голову.       — Чего тебе не спится, принцесса? — голос хриплый ото сна. Торп жмурится от яркого солнца, заглядывающего в номер через не задернутые шторы.       — Прикройся, — девушка хмурится и отворачивается, не желая созерцать прелести утреней эрекции.       — В мужском организме, Аддамс, сердце – не единственный орган, которому не прикажешь, — его забавляет ее реакция с учетом всего того, что между ними уже было.       — Мне нужно с тобой поговорить, — она серьезна и собрана.       — Ну кто начинает утро с разговоров, принцесса? — он тянет к ней руку, едва прикасаясь пальцами ведет от коленки вверх, пробираясь под юбку платья.       Прикосновение обжигает и отзывается в теле приятной дрожью. Уэнсдей закатывает глаза, раздраженно убирает мужскую ладонь, добравшуюся к краю нижнего белья, и отходит на безопасное расстояние.       — Ксавье, — в голосе предупреждение.       Пожалуй, это впервые, когда она называет его по имени. Знакомое сочетание букв в ее устах звучит непривычно и притупляет игривый настрой мужчины. Он как-то неоднозначно дергает светлыми бровями, тянет на себя простынь, прикрываясь, садится, опуская ноги вниз.       — Ну, о чем ты хочешь поговорить? — руками позади себя упирается в кровать.       — У меня много вопросов. Я буду ждать тебя внизу в ресторане, — не дожидаясь его одобрения, Аддамс направляется в сторону двери. — Постарайся дрочить быстрее.       — Стерва, — беззлобно шипит в ответ, обратно опускаясь на постель. Странным образом девчонка его не напрягает. Он думает о ней пару минут, а затем отгоняет эти мысли прочь, направляясь в душ. Мужчина понимает, какого толка у нее вопросы, но он мало чем сможет помочь. Нужно позвонить отцу и договориться о встрече. В конце концов, все, что от него требовалось – он сделал. И даже больше. Наглая улыбка касается губ при воспоминаниях прошлой ночи, а внизу живота зарождается знакомое тепло. Прохладная вода остужает горячее тело, приятно бодря и прогоняя остатки хмеля.       На телефоне пять пропущенных и три входящих сообщения. Да уж, рядом с Аддамс он малость теряет бдительность. Это плохо и такого нельзя допускать. Чем он тогда лучше своего братца, который души не чает в шлюхе. Хотя Уэнс и не является представительницей древнейшей профессии и его к ней тянет чисто на уровне физического влечения, нельзя отпускать удила.       Аякс писал, что они добрались до места, затем спрашивал, как у них дела с Аддамс и последнее смс с просьбой перезвонить. Вчера все так быстро закрутилось, что ему было не до телефона. Они даже машину бросили на парковке того бара. Длинные гудки сменяются быстрым ответом:       — Ты чего вскочил в такую рань, — голос брата сонный и хриплый.       — У вас там все нормально? — его больше ничего не интересует. Контроль – это то, что удерживает его в равновесии.       — Да, — зевает. — У вас тоже, раз я не смог до тебя дозвониться.       — Позванивай мне периодически, — игнорирует реплику Аякса. — И постарайтесь не шляться по району. Чем меньше людей знают, где вы – тем лучше.       Аякс еще что-то вещает о его занудстве, но Ксавье просто кладет трубку и набирает отца. С Винсентом разговор еще короче. Он назначает место встречи и время. Меньше всего ему хочется тащится в подобное учреждение. Мужчина пытается сопоставить в одну единую цепь все события, что сейчас происходят, но многое не вяжется. Возможно, именно сегодняшняя их встреча наконец-то вскроет все карты и объяснит несостыковки.

***

      Кофе неприятно горчит. Даже в закусочной, где она работала, подают лучше. Парадоксально, как можно испортить напиток всего из двух ингредиентов. Она садится подальше от панорамного окна, солнце от которого мягким золотом заливает помещение и погружается в размышления.       Что она вчера вспомнила? Свое нахождение в том заброшенном домике в лесу. Она четко помнит, что ждала кого-то. Ее должны были забрать. То есть Аддамс, в свои пять лет сама находилась несколько дней в лесу. Что она ела? Какой страх испытывала? Но, учитывая, что судьба ей уготовила впереди, ожидание в чаще леса сейчас кажутся не самым страшным. Аддамс вспомнила Сократа – это прежде был осьминог. И еще ей приснилось, как кто-то учит ее метать ножи. Все настолько сумбурно, что головная боль начинала снова сжимать виски.       — Почему такая прелестная особа грустит в полном одиночестве? — над ухом звучит чья-то приторно-заискивающая речь. — Скучаешь?       — Не настолько, — ледяным тоном заявляет Аддамс, окидывая незнакомца фирменным равнодушным взором. Перед ней явно не трезвый мужчина уже с утра или еще со вчера, в помятой одежде, двухдневной щетиной и абсолютной уверенностью в собственной неотразимости.       — Предлагаю подняться ко мне в номер и уже там продолжить наше знакомство, — решает не тянуть с прелюдий незнакомец. — Сделаем друг другу приятно?       Господи, откуда взялось это недоразумение?       — Не уверен, что сломанный нос – это приятно, — Аддамс вскидывает голову, встречаясь с зелеными глазами Торпа. — Я смотрю тебя и на минуту одну нельзя оставлять.       — Ой, мужик, так это твоя шлюха, прости…       — За языком следи, — голос угрожающе понижается, а взгляд тяжелеет. — Свободен.       Незнакомец выбирается из-за стола, косится на Торпа и быстро, насколько может его пьяное непослушное тело, ретируется прочь.       — Или я обломал намечающееся знакомство, принцесса? — как ни в чем не бывало, он плюхается на кресло, вытягивая длинные ноги в проход.       — Почему принцесса? — она игнорирует предыдущую реплику, решает сразу начать разговор. — Я явно не тяну на особу королевских кровей. Да и в тебе от принца, разве что раздутое нарциссическое самомнение и маникюр на руках.       Какое-то время он молчит, отвернувшись в сторону бара, словно раздумывает над ответом.       — Еще в первую нашу встречу, в той твоей убогой закусочной, ты глядела на меня так, словно, я нахожусь в самом низу пищевой цепи человечества, — он облизывает губы и широко улыбается. — И в целом ты взираешь на нас убогих с высоты своего трона без возможности чуть склонить голову вниз, ибо свалится корона.       — Это не правда, — хмурит брови. — На кого это я так смотрю?       — Да ты даже сейчас сидишь, как принцесса Диана на светском рауте – спина прямая, колени сведены вместе, гордо вздернутый подбородок, — откидывается на мягкую спинку. — Уверен, это привет из твоего прошлого. Я мало что помню с детства, но вот твою мать запомнил.       — Какой она была? — Уэнс увлеченно подхватила беседу.       — Ты на нее похожа, — уверенно заявляет Торп. — Такая же горделивая походка, прямая спина, бледность кожи… Но только у нее был невероятно мягкий взгляд и улыбка, словно она знала все тайны мира.       — Я совсем ее не помню, — в темных глазах проскальзывает боль сожаления. — Что еще ты знаешь?       — Давай позавтракаем, — останавливает ее поток вопросов. — Что они тут предлагают?       — Я не завтракаю, — складывает руки на груди. — И кофе у них отвратный.       — Хочешь уехать отсюда?       — Хочу получить ответы на вопросы, — легкое раздражение вспыхивает внутри. Она ждала двадцать лет, и теперь, стоя в шаге от разгадки, каждая минута промедления кажется вечностью.       — Я знаю немного, — Торп жмет плечами. — То, что мне рассказал отец и личные какие-то воспоминания. Тебя вот я помню с дурацкими косичками и с вечно хмурым лицом. Так что, твой дрянной характер проявился уже тогда. Прости, я голодный и мне нужно сделать заказ.       Аддамс ничего не остается, кроме как впиться в спину удаляющегося к барной стойке мужчины тяжелым, проклинающим взглядом. Несмотря на расслабленную обстановку, она продолжает чувствовать опасность. Словно Уэнсдей сидит в клетке с открытой дверью и вроде может уйти, но в тот же момент понимает, что обязана оставаться недвижимой. Ведь малейший ее шаг спровоцирует невидимого надзирателя, и клетка захлопнется, превращая ее в пленницу.

***

      Из беседы с Торпом она узнает действительно мало. Бодро пережевывая яичницу с французским тостом, мужчина поведал про пожар, про то, что Винсент давно знал ее родителей и они прежде дружили семьями. Ни почему случился пожар, ни, кто ее спас, и тем более, что было потом он не знал.       Им приходится снова взять такси и вернуться к бару за машиной. Арендованный форд стоит в гордом одиночестве на самом солнцепеке, и она вынуждена теперь удушливую жару в авто, пока кондиционер не начинает справляться со своей прямой обязанностью. Аддамс знает, что они едут на встречу с отцом Ксавье и колкое волнение щекочет солнечное сплетение. Она волнуется.       Кто-то двадцать лет назад решил заполучить бизнес ее отца. Из-за каких-то гребанных денег погибли все, кого она любила. Все это время девушка жила со стойкой уверенностью, что от нее, как и от большинства других детей в приюте, просто отказались наркоманы-родители, а оказывается теперь вообще непонятно, как она попала в детский дом в другом штате. Кто ее туда отвез? Зачем?       — Я должен тебя предупредить, — из мыслей ее вырывает Ксавье, начиная осторожный разговор. — Мой отец довольно странный и специфический человек, который ничего и никогда не делает просто так. Возможно, ты обладаешь какой-то информацией, которая ему нужна. Я слабо верю в то, что его на старости лет заела ностальгия и гнетет невыполненное обещание.       — Совсем не даешь ему шанса? — уголки ее губ чуть приподнимаются верх. — Аякс говорил, что он верующий.       — Аяксу свойственно преувеличивать и романтизировать жизненные реалии, — бросает короткий взгляд на девушку. — Что ждать от человека, влюбленного в шлюху?       — Энид неплохой человек, — зачем-то вступается за подругу. — Всему виной жизнь, которая не раз ставила ее в самые невероятные позы Камасутры без ее личного согласия.       — Всех нас имела жизнь, — ухмыляется Торп. — Но, тебя это не заставило торговать телом.       Ей хочется сказать, что жизнь ее заставила творить вещи явно похуже минета за деньги на заднем сидении. Но она только поджимает губы.       — Это ее выбор, — коротко и просто объясняет Аддамс. — Кто не без греха, Ксавье, верно?       — О, дай угадаю, братишка поведал тебе душераздирающую историю хладнокровного бессовестного совращения моей умершей невесты, — кривится мужчина, сжимая руль. — Представляю, как его буйная фантазия приукрасила весьма банальное событие.       — Меня в этой истории больше волнует то, что она погибла в пожаре, — поправляет подол платья. — Каким боком сюда относится сестра Кента?       — Во всем виноват Винсент, — безапелляционно заявляет Торп. — Из-за его махинаций, грязного бизнеса, желания подмять под себя как можно больше территории города погибло слишком много людей. Дивина – еще одна случайная жертва.       Они подъезжают к массивным воротам с надписью «Манхэттенский психологический центр», и Аддамс переводит на Ксавье заинтересованный взгляд.       — Не спрашивай, — дергает плечом. — Отец назвал этот адрес.       Торп выходит из машины, перебрасывается парой фраз с охранником и над въездом загорается зеленая лампочка, приведя металлическую ограду в движение. Здание дурдома, а иначе это не назвать, поистине огромно. Кажется, сюда можно запихнуть половину города. Зеленые лужайки, каменные дорожки, идеально подстриженные деревья и все это окутано гнетущей тоской, словно лечебницу накрыли куполом, из которого высосали все живое и радостное.       Винсент ждет их на главной аллее в компании человека, облаченного в белый халат. При виде их врач жмет старшему Торпу руку и ретируется прочь. Отец Ксавье окидывает девушку долгим, тяжелым изучающим взглядом, словно пытается сопоставить в голове два образа – той девочки, что он видел в последний раз двадцать лет назад и этой девушки, с равнодушным каменным лицом. Ксавье некстати вспоминает, что во время секса она совсем другая. Ее эмоции считываются, как с открытой книги. Приоткрытые рубиновые губы, затуманенные страстью глаза, беспорядочный хриплый шепот…       — Так как ты говоришь, тебя зовут? — отец своим вопросом, адресованным девушке, заставляет его отогнать навязчивые мысли.       — Уэнсдей Аддамс, — в ее голосе столько холода и безразличия, что хватит заморозить половину города. — А вы, я так полагаю, Винсент Торп.       — Верно полагаешь, девочка, — кивает. — Присядем? Ксавье, а ты сходи на пропускной пункт и забери наши пропуска. Я думаю, они уже готовы.       Парень не очень хочет оставлять Аддамс наедине со своим отцом. Непонятно, за кого в этой ситуации он переживал больше. Просто какая-то неприятная тревога щекотала нутро. Он бросает короткий взгляд на Уэнс, и уходит, стараясь не думать об иррациональной тревоге.       Девушка напряжена. Спина ровная, словно она проглотила лом. Они усаживаются в небольшой беседке на территории психиатрической клиники, и все происходящее, кажется, Уэнс каким-то дешевым боевиком с элементами плохо прописанной драмы.       — У нас не так много времени, чтобы ходить вокруг да около, — сразу же начинает Торп старший. — Я так понимаю, ты что-то вспомнила.       — Немного, — хмурится. Ей не хочется отвечать на его вопросы.       — Я знал твоих родителей еще со школы. Мы познакомились в закрытом учебном заведении так и продолжили дружить, — поджимает тонкие губы мужчина. — Ты похожа на свою мать. И немного на отца. Жаль, что так все сложилось.       Она едва удерживается от гадостей, которые так и стремятся вырваться из ее рта. Не время, она еще успеет и высказаться, и отомстить за все, но сейчас она на их территории, ее задача собрать как можно больше информации, разобраться во всем. Любое сказанное слово в присутствии седовласого властного мужчины с перстнем на мизинце может слишком дорого ей стоить.       — Полагаю, дядю Фестера ты тоже не помнишь, — постукивает длинными пальцами по своему колену. — Это именно он вынес тебя из горящего дома. В тот день ты потеряла отца, брата, дом и память. Мне очень жаль…       Аддамс сомневается, что ему жаль. Такие, как он, не умеют жалеть или что-то в этом роде.       — Что еще вы знаете о моей семье? — девушка складывает руки на коленях, натягивая ниже раздражающе короткое платье.       — Я все тебе расскажу и отвечу на все вопросы, если ты позволишь нам взять твое ДНК на экспертизу, — вдруг озвучивает свое условие мужчина и Аддамс тянет губы в издевательской полуулыбке.       — И с кем вы будете его сравнивать, если я сирота? — этот вопрос невероятно логичный.       — Я не говорил, что ты сирота, лишь назвал тех, кого ты потерла, — пожимает плечами Торп. — Всего одна капля крови взамен на истину. Справедливая цена, не так ли?       Она цепляется за его фразу и чувствует, как жажда узнать правду перекрывает все здравые мысли. Неужели, кто-то из ее семьи остался жив?       — Зачем вы сюда меня привезли? — игнорирует вопрос мужчины.       — Хочу кое с кем познакомить, — он спокоен, речь размеренная и неторопливая. — Так что насчет теста?       — Ладно, — она снизывает плечами. — А что это изменит?       — Многое, дитя мое, — губы расплываются в улыбке, и Уэнс понимает, что ямочки на щеках Торпа точно не от Винсента, хоть внешне отец и сын правда похожи.       — Все готово, — к ним подходит Ксавье, коротко окинув взглядом обоих.       — Замечательно, — все же у него неприятная улыбка, думает про себя Уэнсдей. Зеленые глаза остаются холодными, безжизненными, словно ненастоящими. Это имеет поразительный эффект – от его взгляда хочется спрятаться.       Их встречает у порога все тот же долговязый молчаливый доктор, кивком головы указывая следовать за ним. На входе их досматривает охрана и Аддамс рада, что оставила куртку со спрятанным заостренным предметом, прихваченным ею из номера отеля, в машине. Она сразу предполагала, что в такие заведения абы кого не пускают, и точно будут обыскивать. Судя по тому, как расслабленно себя ведет Ксавье, он свой пистолет тоже оставил в авто.       Атмосфера лечебного заведения насквозь пропитана безнадегой и болью, запах антисептика щекочет ноздри. Пустынные коридоры, неживые цветы на подоконниках – картинка из отборного ужастика, не иначе.       — Я доктор Пэйтон, — представляется врач в лифте, и Винсент останавливает его речь жестом вскинутой руки.       — Все вопросы к мисс Аддамс после посещения, — тон не предполагает возражений.       Тревога растет с каждым этажом, распирая грудную клетку. Уэнс честно пытается себя унять, ей нельзя выказывать волнения, но это очень трудно делать, находясь в замкнутом пространстве с каким-то непонятным мутным доктором и двумя ее потенциальными жертвами. Хотя, что таить, жертвой сейчас может стать именно она.       Вся их разношерстная компания останавливается перед одной из ряда одинаковых металлических дверей.       — Постарайтесь не шуметь, ведите себя спокойно и не нервируйте пациента, — дает короткую инструкцию Пэйтон. — У вас полчаса, не больше.       В тишине коридора звук отпираемых замков звучит оглушающее и пробирает до костей, зато дверь, напротив, распахивается бесшумно.       Свет от окна проникает в небольшую палату и отбивается от белых стен, вызывая в глазах болезненную резь. Белая кровать с белым постельным, белый металлический стол, прикрученный к полу, белый книжный шкаф. Пахнет антисептиком вперемешку с тяжелыми, удушливыми духами. И посреди этого торжества снежной белизны на табурете сидит силуэт, облаченный в черное. Длинные смоляные волосы спадают до поясницы, в них запутались первые нити серебра. Спина кажется неестественно прямой.       — Тиша, — Винсент ступает ближе, и женщина вздрагивает, как от удара, сутулясь, втягивает голову в плечи. А затем медленно вновь выравнивается и поворачивается к нарушителям ее покоя.       Уэнсдей внимательно всматривается в неестественно бледное лицо, на котором горят безумием темные глаза. В руках женщина держит запеленатую куклу, прижимая ее к себе, словно самое ценное сокровище. Аддамс напрягает память, пытаясь отыскать хоть что-то, хоть малюсенькое воспоминание, но ничего нет.       — Винсент? — лицо пациентки психиатрической клиники оживает. Она улыбается загадочной полуулыбкой, взгляд теплеет, она поудобней перехватывает сверток в руках. — Прости, я не ждала тебя сегодня.       — Тиша, а я не сам пришел, я с гостями к тебе, — мужчина говорит тихо, медленно и спокойно, почти убаюкивающее, словно с маленьким ребенком.       — Да? — она плавно поднимается со стула. — И кто же это?       — Этой мой сын, — медленным жестом он указывает на Ксавье. — И его знакомая.       Аддамс хочет уйти отсюда немедленно. Странное волнение, сковывающее грудь все это время, обернулось настоящей внутренней паникой. Сердце подскакивает в груди, забиваясь галопом, во рту пересохло. Она готова поспорить на что угодно – эта женщина раньше была другой.       Девушка делает шаг назад и упирается спиной в мужскую грудь, вздрагивает. На обнаженные плечи опускаются теплые ладони, чуть сдавливая.       — Все нормально? — шепот щекочет ухо.       Нет, не нормально. И Уэнс даже не может определить, что ее вышибает из себя больше – то, что она не помнит родную мать, или то, что она видит ее в таком состоянии. Она отшатывается от Ксавье, отходя чуть в сторону, и обнимает себя за плечи, вгоняя в кожу короткие ногти. Легкая боль чуть-чуть отрезвляет.       — А мой сынок уснул, — женщина протягивает вперед куклу Винсенту. — Хочешь подержать?       Мужчина улыбается и берет в руки сверток, замотанный в простыню. Он храбрится, но все, кроме тихо помешанной жены Гомеса понимают, как ему нелегко держать лицо.       Плавно и медленно, словно плывя над кафельным полом, пациентка дурдома подходит к гостям. Ее губы слегка неровно накрашены темно-вишневой помадой, а глаза подведены черным карандашом. Она улыбается так тепло и искренне, что у Ксавье щемит сердце. Он помнит ее совершенно иной…       На миг, в ее глубоких глазах вспыхивает сознание. Она мимолетно хмурится, но быстро прогоняет эту эмоцию с красивого лица и чуть клонит голову вбок.       — Ты вырос красивым парнем, Ксавье, — вменяемо и ясно говорит женщина, невесомо нежно трогая его за щеку. — Помнится, я любила твои ямочки.       Сын Винсента чувствует, как его ноги врастают в натертый до зеркального блеска кафель. Сердце ухает к пяткам, а горло перехватывает противный спазм. Это слишком даже для него.       — Я Мортиша Аддамс, — произносит певуче женщина, переводя взгляд на Уэнс. — У тебя очень красивые глаза, дитя. Если бы мой скорпиончик был жив, уверена, Уилл была бы такой же хорошенькой, как и ты.       Уэнсдей понимает, что теряет контроль. Она чувствует себя щенком, проглотившим осу. Однажды, уже живя у Синклер, вся их свора оборванцев нашла выводок щенят на развалинах заброшенного дома и забрали одного к себе домой. Резвая животина была такой забавной и смешной, бегала по двору и задорно лаяла. Энид вынесла собачонке миску воды, это был удушливый август, месяц, когда всю их ферму оккупировали осы. И вот лакая воду, это невинное существо проглотило жалящее насекомое, которое тоже боролось за жизнь в глотке щенка. То, как мучилось животное, его скулеж, хрип, попытки расцарапать пасть выглядели убийственно больно. Беспомощный комочек шерсти, которому даже не объяснить, почему так болит.       Вот примерно так себя сейчас и чувствовала Аддамс. У нее отнимает дыхание и кажется, смыкаются голосовые связки. Изнутри расползается дрожь, медленно заставляя подрагивать руки, колени, противно ползет по позвоночнику, трогает челюсть. Девушка чаще дышит, но это не помогает.       — Моя маленькая хмурая тучка, — Тиша подходит ближе. — Моя обсидиановая бабочка, хрупкий черный мотылек…       Женщина склоняется над ней, а затем совсем неожиданно цепляется в нее ледяными ладонями, больно сжимая плечи.       — Лети на свет, — из ее горла вырывается хриплый неразборчивый шепот и Аддамс натурально пугается. — На свет…       — Тиша, ты чего? — Винсент реагирует быстро. Он в шаг оказывается возле жены Гомеса, мягко обнимая ее за талию. — Не пугай гостей. Разбудишь Пагсли.       Мортиша еще пару секунд смотрит на Уэнс, не мигая, словно пытаясь заглянуть ей в душу. А затем пару раз моргает, прогоняя наваждение.       — Прости, Винсент, что-то вспомнилось, — она улыбается снова, мягко убирает свои руки, гладит девушку по щеке. — Хороший выбор, Ксавье.       Аддамс некогда анализировать ее слова. Девушку все еще потряхивает и вдобавок начинает тошнить. Адреналин ищет выход, но не найдя его, разрушает организм. Нужно двигаться, но у нее ноги, словно одеревенели.       — Как ты? — от Ксавье не скрылись перемены в девушке. Ее лицо стало не просто бледным, а белым, с оттенком синевы. С губ сошел цвет и, кажется, она сейчас грохнется в обморок. — Уэнс?       — Я хочу уйти, — тихий хрип срывается с пересохших уст.       Мортиша тем временем отходит к своему стулу, забирает из рук отца Ксавье безжизненную куклу, прижимает ее к себе крепче и тихо начинает петь, раскачиваясь взад-вперед:

Ночь заходит на крылечко, лунный отблеск на окне,

спи-усни, моё сердечко, все-то встретятся во сне,

у родимого порога, где никто не горевал,

да черным-черна дорога, да черным-черна трава…

У меня отняли солнце, завернули в простыню,

в небесах играли трубы, собирая всю родню,

пел ей песенку простую ветер про былые дни,

незабудку голубую ангел с неба уронил…

      «Незабудку голубую ангел с неба уронил…» слова всплывают в памяти болезненным воспоминанием. Та самая комната, что приходит ей во сне, она лежит в кровати, свернувшись клубочком и теплая ладошка гладит ее по голове, а тихий, родной голос напевает «Незабудку голубую…»       — Я больше не могу, — Аддамс прикусывает внутреннюю поверхность щек с такой силой, что чувствует во рту соль и металл. Она оборачивается к двери, дергая ее на себя, но та не поддается. Паника разгоняет кровь и пульс стучит в висках.       — Ей не понравилась песня? — на заднем фоне удивленно спрашивает Мортиша. — Пагсли и Уиллоу так любили песни про незабудки… У нас дома, прямо на лужайке под тем деревом, с него еще упала моя хмурая тучка, помнишь, Винсент? Там росли незабудки…       Ксавье перехватывает бьющуюся в эмоциональном припадке девушку за локоть и с силой толкает двери от себя. Едва она оказывается в коридоре, резко вырывает свою руку и быстро идет прочь, не разбирая дороги. Истерика подобна бушующему морю в шторм вот-вот накроет ее с головой, подгребая под себя, как отхлынувшая волна.       — Да погоди ты, — ее талию с силой сжимают чужие руки и это вызывает в ней протест.       Мужчина разворачивает ее к себе, пытаясь заглянуть в лицо.       — В той стороне тупик, — объясняет спокойно и медленно. — Пойдем, тебе нужно на воздух.       Она не разбирает слов. Внутри все обжигает странной смесью страха и боли, сердце шарашит с такой силой, что кажется, сейчас остановится. Пульс бьется по всему телу, ноги становятся ватными.       — Не вздумай отключаться, — резкий строгий тон. — Аддамс, ты ведь не истеричка. Тебе такое не идет.       Странным образом, но это реплика действует как ушат ледяной воды. Она медленно дышит, цепляясь за фразу. Она не истеричка. И она больше не Уиллоу Аддамс. Она Уэнсдей. А эта девушка пережила столько дерьма, что ее не так-то просто и сбить с толку.       — Нам нужна помощь, — Ксавье обращается к медсестре, неторопливо бредущей по коридору. — Позовите доктора Пэйтона.       Уэнс требуется пара долгих минут, чтоб прийти в себя. К тому времени находится врач, он провожает их на лестничную клетку и выводит на служебный балкон, предназначенный для курения. Душный летний воздух действует отрезвляюще.       — Легче? — интересуется Торп. Он видит, как пропадает трупная бледность, а с глубины обсидиановых глаз уходит панический ужас, возвращая привычные холодность и равнодушие.       — Да, — коротко и на выдохе. Она цепляется пальцами в перила, отмечая высоту в десяток этажей.       Торпу нужно выдохнуть. Все, что он наблюдал в той тесной палате, было просто ужасно. Каково это потерять обоих детей, мужа и сойти с ума, быть заточенной в собственном разуме? Или же через двадцать лет сиротства понять, что твоя мать жива? Ему было жалко обеих. И непонятно по какой причине, было неприятно видеть мучения Уэнс. Мерзкий спазм сковывал сердце, каждый раз, когда он переводил украдкой на нее взгляд, видя ее растерянность или даже в какой-то момент страх.       — Мы можем уехать отсюда? — тихо интересуется Аддамс спустя какое-то время тишины и молчания, когда чувствует, что может свободно дышать.       — Сам с нетерпением этого жду, — пропускает ее вперед, распахивая тяжелые двери. — Хочешь, подожди тут, я сам схожу за отцом.       — Это не требуется, — кивает в сторону Аддамс и Торп видит Винсента у дверей коридора, беседующим с врачом. Уэнс не хочет говорить ни с кем о случившемся и искренне благодарна Ксавье, что он не лез с расспросами. Ей сперва самой нужно все переварить.       — Теперь я могу с вами поговорить, мисс Аддамс? — доктор Пэйтон настроен решительно. — Речь пойдет о вас и ваших воспоминаниях. Ваша мама…       — Не сегодня, — вместо нее отвечает Ксавье. — Отец, ты сам видел все. По-моему, с нее хватит. С них обеих хватит.       Винсент вскидывает бровь, окинув взглядом Уэнс и сына. Мужчина прячет руки в карманы, поджимает тонкие губы, а затем размеренным ровным тоном говорит доктору:       — Сын прав, — кивает головой. — Вы обещали взять кровь на экспертизу, а вот беседу давайте отложим.       — Но это уникальный случай! Прошло столько времени…       — Давайте отложим, — с нажимом повторят мужчина. — Я подожду вас на улице, Ксавье. Процедура займет пару минут. Мне тоже нужно себя собрать.       Все действительно проходит быстро, погруженная в себя девушка мало реагирует на внешние раздражители. Она приходит в себя уже сидя в машине. В голове так много мыслей, что их просто невозможно разобрать, стоит гул, словно в концертном зале перед представлением. Аддамс выдыхает, надевает кожанку, ощущая возле руки приятный холод от металла и устремляет взгляд в окно.       Винсент садится рядом с ней на заднее сидение, чем точно напрягает девушку, но она никак не возражает.       — Я понимаю, сейчас ты напугана. Но я должен объяснить, как все было. Времени мало, охота, которую ведут эти люди – касается и тебя тоже, — он ослабляет узел галстука. — Ксавье, езжай в мой офис. Уэнсдей, там есть фотографии твоей семьи, есть важные документы. Ты меня выслушаешь, а потом примешь решение верить мне или не верить.       Аддамс кивает и Торп старший начинает свой монолог.       — Твой отец не хотел связываться с криминалом. У него был хорошо налажен семейный бизнес – фармакологическая компания ему досталась еще от отца. Он ее усовершенствовал, довел до ума. Вы были прекрасной семьей, Гомес души не чаял в жене и в детях. А потом появился человек, который предложил ему очень большие деньги за то, что один из производственных цехов переделают в нарколабораторию. Представлено это было, как высоконаучная разработка анальгетиков нового уровня. По бумагам все чисто, рынок сбыта – полстраны.        Я отговаривал, как мог, но у Гомеса была одна черта характера – небывалое упрямство. Если он что решил – его не переубедить. Он заключил этот проклятый договор, а через два дня его машина с семьей попала в аварию. Взорвался бензобак. Это не случайность, совсем не случайность. И в тот же день случился пожар. Ты была с Фестером тогда, это твой дядя, родной брат Гомеса. Он считал тебя своей любимицей, он же и научил тебя метать ножи. Не знаю, утратила ли ты этот навык, но в свое время было забавно наблюдать, как пятилетка уделывала моего сына, доводя его до истерики. Но это все лирика… Я не знаю, как Фестер тебя успел вынести, где прятал. Мы встретились спустя три дня после трагедии, на похоронах. Тогда он просто обронил, что все не так плохо, как мне кажется. Но убитый горем я мало что соображал. Лишь спустя какое-то время, наняв частного детектива, мне стало понятно, что на пожарище не было обнаружено ничего из твоих останков, — он переводит дух, устремляя взгляд в окно. — Я начал искать. Дитя мое, при всей моей порочности, я не мог предать свою клятву, данную единственному другу. Мы прочесали лес, возможно ты сбежала, были опрошены соседи, а потом среди ночи появился Фестер и запретил мне тебя искать. Сказал «на нее будет открыта охота. Дай девочке прожить свою жизнь». И я отступил. Занимался здоровьем Мортиши – она просто сошла с ума от горя. Твоя мама иногда приходит в себя, плачет, рыдает и ее держат под препаратами. Это ужасная трагедия.       — На подземную парковку? — в разговор вклинивается Ксавье. — Мы почти на месте.       — Да, туда, — чуть хмурит брови. — В общем… На пепелище твоего дома была обнаружена та же карта таро, что мы получаем в качестве предупреждения и сейчас.       — То есть, мою семью убили те же люди, что и сейчас мне угрожают? — Аддамс пытается собрать мысли, но они разбегаются, как тараканы. — Пять карт…       — Четыре, — перебивает мужчина. — Дом Аддамсов, склад сына, ваша квартира и взрыв машины.       — Погоди, но ведь ты говорил, что в доме Дивины тоже была найдена карта, — Ксавье смотрит на отца в зеркало заднего вида.       — Была, но она отличается от всех остальных, — выдыхает. — Я намеренно упустил эту деталь, иначе, зная тебя, ты бы не стал со мной сотрудничать.       — Прекрасно, — психует, резко выжимая тормоз. — И где ты еще приврал?       — Мы поговорим об этом позже, сперва нужно разобраться с тем, что происходит. Откуда эти люди узнали, что ты жива?       — А где находится дядя Фестер? — спрашивает девушка.       — В тюрьме, — отвечает. — «Горный Алькатрас» тебе о чем-то говорит?       — Это в Колорадо? — пытается припомнить Аддамс.       — Верно, — ухмыляется. — Я писал ему, что началась опять охота, но ответа так и не последовало. Возможно, он уже мертв. Давай продолжим беседу в кабинете? Я хочу показать тебе фото, возможно, ты еще что-то вспомнишь.       Аддамс теперь не знает, чему верить. Вроде история кажется правдоподобной, но что, если этот человек во всем врет? Кто подтвердит правдивость его слов? Никто. Ей стоит самой принять решение.       — Я не против, — настороженно отзывается девушка. Она собрана и серьезна, готовая отразить любой удар. Ее муть и слабость сейчас отошли вглубь души, ей некогда страдать. Она должна отомстить всем за то, что сделали с ее родными и с ней в том числе.       Торп выходит из машины, за ним следом Аддамс и Ксавье. Они устремляются к стеклянным дверям, офис Винсента находится на последнем этаже. Аддамс оборачивается на звук скоростного двигателя, что гулким эхом отбивается от бетонных стен парковки. Мотоциклист в шлеме мчит на запредельной скорости.       — Что за… — Только и успевает выдохнуть Ксавье, как Уэнс чувствует сильный толчок в бок. Девушка не удерживается на ногах, приземляясь голыми коленями и ладошками в бетон. Боль не дает растеряться. Как в замедленной съемке она видит оседающего на пол Винсента, как к нему подскакивает Ксавье и все понимает. Ей требуется секунда. Она выхватывает с рукава нож, прицеливается и через секунду тот, кто покушался на ее жизнь, валится с мотоцикла. Транспорт обиженно гудит, отлетая к обратной стене.       — Дай пистолет, — ее голос уверенный и жесткий. — Живо!       Ксавье пару секунд смотрит на свои окровавленные руки, а затем лезет за спину и отдает ей оружие. Наверное, у него шок. Аддамс быстрым приземистым шагом направляется к мотоциклисту, а мужчина обращает свое внимание на отца.       — Я клялся ее защитить, — хрипит Винсент, цепляясь в него рукой. — Ты должен мне пообещать тоже самое.       — Не неси чушь, — Ксвье смотрит на то, как отцовская белая рубашка окрашивается в бардовый цвет с поразительной скоростью. — Нужно вызвать скорую…       — Нет, — не отпускает. — Послушай… Завещание… Завещание Гомеса… Она знает шифр. Она вспомнит… Ты должен ее уберечь. Все… Все что я строил…       — Пап, ты мне все потом расскажешь, тебе нужна помощь, — он чувствует, как паника поднимается со дна души. — Я сейчас…       — Не трать время, я не жилец. Вот… — хрипит Торп. Он дрожащими окровавленными руками снимает с мизинца перстень. — Теперь это все твое. Я был… Я был ужасным отцом, но ты – лучшее, что было в моей жизни, сын…       Его глаза закатываются, он дергается и затихает. Ксавье не может сделать вдох. Кажется, грудную клетку сковали стальным тросом. Он аккуратно укладывает отца на пол, прячет перстень в карман и лезет за телефоном. Винсент не может так просто умереть. Он всего лишь отключился, но точно выживет…       Аддамс сдергивает шлем с хрипящего тела. Лезвие ножа вошло четко между шестым и седьмым позвонком. Умереть эта сволочь не умрет, но калекой на всю жизнь останется. Ей незнакомо лицо. Это молодой парень, он напуган и едва дышит.       — Кто тебя послал? — девушка тычет в лоб пистолетом. — Я выстрелю, мне терять нечего.       — Я ничего не скажу, — хрипит незнакомец. — Стреляй…       — Сука, — снимает с предохранителя и взводит курок. — Думаешь, я блефую? Она поднимается на ноги и, не моргнув глазом, стреляет в ногу, попав в коленную чашечку. Звук выстрела разносится по парковке.       — Говори, — рычит, перехватывая пистолет удобней. — Тут полная обойма. Хватит на все крупные кости твоего поганого тела.       Но человек перед ней не настроен вести диалог, теряет сознание. Она пинает его носком ботинка, прямо в рану, и отходит, подбирает пистолет с глушителем, из которого ее хотели убить и чертову карту, что вывалилась из кармана куртки нападавшего.       — Ничего, мы еще с тобой поговорим, — поджимает губы. Ей не жаль.       Ксавье сидит на коленях перед телом отца, судорожно набирая номер службы спасения. Он бледен, взъерошен и растерян. Девушка опускается рядом. Она касается шеи Винсента и замирает. Под пальцами тишина. Скорее всего, пуля попала прямо в сердце.       — Нужно до приезда делать искусственное дыхание, — вдруг вспоминает Ксавье, он рывком распахивает рубашку, но там так много крови, и она все льется, и льется, и льется…       — Не нужно, — ее ладошка ложится поверх окровавленной ладони парня, крепко сжимая. — Ему уже не помочь. Мне очень жаль…       И она не врет. Если бы не реакция Винсента, сейчас бы она лежала в луже собственной крови. Ее точка опоры смещена так радикально, что она находится в какой-то прострации, не до конца осознавая реальность. Но одно Аддамс знает точно – ей рано умирать. Она обязана отомстить за себя, за свою семью, а теперь еще и за Винсента. Свое обещание ее отцу он выполнил ценой своей жизни.