Черный мотылек

      События этого дня не хотят собираться в один пазл. Аддамс силится подумать и все упорядочить – двадцать лет назад погибла ее семья из-за неудачного сотрудничества отца с неким бизнес-компаньоном. Проходит энное количество лет и уже Винсент убивает этого компаньона, мстя за товарища, и встает у руля огромного бизнеса.       На месте пожара в ее доме была найдена карта. Спустя много лет в огне погибает невеста Торпа и там тоже обнаруживается карта, но другая. Это вообще никак не вяжется. Теперь же, практически за неделю они собрали набор еще из четырех карт. Что это за дрянной шулер играет с ними? Хотя, карты же таро – значит какая- то гадалка? Чистой воды идиотизм. Ей кажется, что она сломает себе мозги, если посвятит этим размышлениям еще хотя бы минуту.       Алкоголь его не берет. Ксавье устало ладонями потирает лицо, убирая пряди волос назад, смыкает длинные пальцы у основания шеи, позволяя локтям опуститься на край стола. В голове гул. Что он чувствует? Пустоту. Потрясение слишком крепко овладело разумом, и все эмоции пока не могут пробиться сквозь плотный пузырь равнодушия. А может, виной всему успокоительное, которое ему вколол парамедик еще на месте преступления.       У него с Винсентом всегда были сложные отношения. Особенно после гибели матери. Ксавье взрослел и все меньше нуждался в родителе. А потом отец начал вводить его в курс дела, хоть сколько бы парень не отнекивался. Но старший Торп был упрямым, последовательным и хитрым, ему удавалось всегда найти рычаги давления на своего отпрыска.       Его гибель – не трагедия, а закономерность. Это должно было рано или поздно произойти, учитывая, чем он занимался. Винсент и так прожил долгую жизнь, если сравнить его с тем же самым Гомесом. Но сердцу все это не объяснить. Оно сжимается, ноет и болит.       Отец не успел рассказать самого главного – кто был партнером Гомеса? Что за завещание? Где его искать? Что конкретно должна вспомнить Аддамс? Мужчина поднимает взор, обращая внимание на девушку, сидящую в кресле напротив него.       Она сосредоточена, между точеными темными бровями залегла едва заметная морщина. Вишневые губы поджаты, а взгляд бездонно-черных очей бесцельно устремлен в стену. Кажется, она так глубоко погрузилась в мысли, что перестала реагировать на все внешние раздражители.       — Поделись со мной своими размышлениями, — мужчина размыкает пальцы, подхватывает стакан и делает очередной жадный глоток алкоголя.       — Пока нечем, — смаргивает оцепенение. — Ты можешь позвонить в больницу и узнать состояние мотоциклиста? Нам необходимо поговорить с ним в ближайшее время.       — Аддамс, ты прострелила ему коленную чашечку и перебила ножом для писем спинной мозг. — Складывает руки на груди, опираясь на мягкую спинку дивана. — В ближайшие сутки к нему точно не пустят. К слову, где ты этому научилась?       — Ты не хочешь этого знать, — чуть прищуривается. — Все равно позвони. Мы должны понимать, в каком он состоянии.       Торпу не нравится, что она юлит с ответом. Это не просто удачное стечение обстоятельств, она знала, куда целилась обоими видами оружия. Такому не учат в школе и на вечерних курсах колледжа.       — Сначала ответь, кто тебя научил владеть оружием, — настаивает на своем. — Я не поверю в сказки о случайности.       — Научилась стрелять в тире, — что же, отчасти это правда. — Метать острые предметы, как я понимаю, меня обучили еще в то время, когда я жила с родителями. Мастерство, как говорится, не пропьешь.       — Это все? — он нутром чувствует, что девчонка что-то не договаривает. — Аддамс, я напомню, мы в одной упряжке.       — Мы в одной заднице, — поправляет. — Звони в больницу, ты ведь брал адрес у парамедика.       Ее хладнокровность и жесткость не могут не восхищать. Откуда в ней, такой хрупкой на первый взгляд, столько стали? Она спокойно отвечала на вопросы копов и медиков. Соврала, что понятия не имеет о случившемся с мотоциклистом, потому что они с Ксавье едва ли въехали на парковку, как неожиданно услышали выстрел и поспешили посмотреть, что происходит, а когда обнаружили раненого мистера Торпа, сразу же вызвали помощь.       Стоит отметить, что до приезда всех вышеупомянутых служб, девчонка вырвала, не морщась, из бесчувственного тела киллера нож, обтерла от своих отпечатков пальцев оба пистолета, заставила Ксавье изъять у охраны офиса отца записи с видеокамер парковки за последние сутки и запретила звонить Аяксу.       С последним он согласился сразу же - сейчас брат будет только мешать. У них слишком мало времени. Никто не знает следующего шага злоумышленников, и кто может стать их жертвой.       В итоге после всех расспросов их отпустили домой, отца увезли в морг, а нападавшего в больницу.       — Ты вела себя сегодня так, словно не первый раз бываешь на месте преступления, — продолжает наседать Торп. — Пересмотрела детективов, принцесса?       — Ничего удивительного, — она делает небольшой глоток из своего стакана. — Мне было шесть лет, когда откинулась от передоза моя первая приемная мать, в восемь - застрелился у себя в туалете очередной мой приемный отец, пару раз я была свидетелем разборок с летальным исходом. Однажды меня саму едва не зарезали и последнее – наш первый арендодатель угондошил свою сожительницу прямо на наших с Энид глазах. Нам едва исполнилось шестнадцать. Так что да, я умею давать показания, чтобы в ближайшее время ко мне не приставали копы.       Ксавье не знает, что сказать. Может ли она ему сейчас говорить неправду? Лгать, как делала это с первой их встречи, притворяясь главной скромницей католического прихода? Может, но какой в этом смысл?       Аддамс не собирается рассказывать ему всю правду. Да, озвученные ею факты – часть ее биографии. Но она не торопится вскрывать карты, пока не поймет, кто ее истинный враг. Весь сегодняшний день, разговор с Винсентом и его смерть, поездка к матери – это так трудно и тяжело, но она не позволяет себе об этом подумать и почувствовать. Эмоции – это слабость, а ей нельзя давать слабину.       Она тогда предположила, раз карта таро содержит в себе цифру пять, значит, такое количество предупреждений они и получат. Смерть Винсента, или же ее, должна была стать началом активных действий. Следовательно, очень скоро наступит финал игры и ей бы хотелось выжить. Как сильно она увязла во лжи? Почему это все крутится вокруг нее? Даже если злоумышленники узнали, что она жива, почему только сейчас начали активные действия? Зачем Торпу понадобился анализ ДНК? И вопросы возникали все новые и новые, словно их сыпали из невидимого рога изобилия.       — Ладно, нам нужно обоим отдохнуть и выспаться. Ты позвонишь Аяксу утром. Завтра сложный день, — девушка поднимается с кресла, таким образом, завершая их разговор. Ей нужно побыть наедине с собой. Подумать о том, что она вспомнила, еще раз проанализировать события.       — Побудь со мной, — просит Ксавье, ловя ее за запястье. Ей хочется сказать, что она не умеет утешать или жалеть. За добрым словом и сочувствием – это не к ней.       Но и уйти она не может. В тот раз, когда Уэнс изображала из себя перепуганную кошмаром простушку, мужчина остался, хотя мог бы послать ее с данной просьбой.       Аддамс выдыхает и коротко кивает, соглашаясь. Уже у него в комнате она снимает кожанку, и ложится на кровать, поворачиваясь к мужчине лицом, чуть отодвигаясь в сторону. Спать она не планирует - дождется, когда Торп отрубится и усядется за продумывание плана. Она точно упускает какую-то важную деталь. Слишком запуталось все, наслоилось, нагромоздилось, но девушка уверена - всему происходящему есть простое, логичное объяснение.       Несколько долгих минут они просто смотрят друг на друга, пока молчание не становится колким и ощутимым.       — Расскажи, каким он был? — ее голос звучит тихо. Она легко отводит упавшую ему на лицо светлую прядь волос, заправляя за ухо, сама удивляясь собственному порыву.       Ксавье прикрывает глаза, этот жест сквозит неподкупной нежностью и в груди становится тесно. Это лишнее. Торп переворачивается на спину, укладывая руки под голову.       — Очень жестким и властным, — начинает свой рассказ. — Мы редко проводили вместе время, пока я был ребенком. Он считал, что мальчик — это уже мужчина, следовательно, мои слезы, капризы и жалобы пресекались им на корню…       Ксавье неторопливо говорит о Винсенте, затем переходит на Жаклин и Аддамс только сейчас осознает, что оба его родителя умерли у него на руках. Это ужасно, так не должно быть.       Торп объясняется негромко, его голос убаюкивающе тих, тембр приятно ласкает слух. Девушка закрывает глаза на секунду и практически сразу засыпает. Тяжесть дня придавливает ее усталостью так быстро, что она даже не успевает отметить отключения собственного организма.       Ксавье слышит, как выравнивается дыхание девушки, лежащей рядом с ним. Он поворачивает голову - Аддамс мирно сопит, челка сбилась на бок, черты лица расслабились, становясь почти детскими. Что было бы, встреться они при других обстоятельствах? О нет, об этом мужчина не станет думать. Романтические иллюзии давно перестали занимать его ум.       Он укрывает ее пледом, достает из прикроватной тумбы свой блокнот с карандашом и погружается в творчество. Спать ему не хочется совсем. Слишком много мыслей и кроме алкоголя, секса и кокса он знает еще один способ унять шум в голове – это рисование. Идея нового эскиза тату рождается довольно быстро лишь при одном взгляде на спящую девушку.       Ксавье не делал татуировки почти неделю, а это срок, учитывая, что прежде он пропадал в своем салоне с утра до ночи. Ему нравится то дело, что он выбрал. И сейчас, уделяя время выслеживанию врага и игре в телохранителя своему брату, Торп скучал по мерному звуку тату-машины.       Когда-нибудь, если ему удастся выбраться живым из этой передряги, он непременно вернется к написанию картин. Если бы не Винсент, он стал бы свободным, как ветер, художником. Путешествовал из страны в страну, нигде подолгу не задерживаясь. Мама любила повторять, что его творческой душе не усидеть на одном месте. Но отец сделал все возможное, чтобы заякорить его в этом городе. И как теперь, после его смерти, все стало абсолютно неважно и бессмысленно.       Рассвет горит предчувствием беды. Алое небо, словно измазано кровью, солнце нерешительно поднимается над горизонтом, проползая сквозь шторы в комнату робким светом.       Во сне Уэнсдей кажется слабой и беззащитной. Мортиша назвала ее черным мотыльком. Что-то в этом необычном сравнении точно есть. Ксавье переводит взгляд на свой набросок: черные, тонкие, кружевные крылья, хрупкое тельце — это не бабочка, рисунку не хватает той легкости и вычурности. Это именно мотылек - существо, чья суть - лететь на свет.       Как бы сложилась ее судьба, не ввяжись ее отец в порочный бизнес? Какой бы она выросла под присмотром любящих людей, слушая сказки про принцесс и играя в куклы? Была бы она такой же жесткой и несгибаемой? Умела бы она своим взглядом вышибать почву у людей из-под ног? Торп был уверен, Аддамсы приложили бы максимум усилий, чтоб дать ей образование и счастливую жизнь. Но все утрачено, размыто, несбыточно, словно предрассветный сон.       Ему хочется коснуться девушки, пройтись пальцами по выступающим позвонкам, изгибам талии и бедер, тонким ключицам и ребрам. Столько силы в этом крохотном теле, столько пережитого горя и боли. Но он одергивает себя. Торпу известно, что чувство опасности сближает, но он не готов впускать ее в свое сердце дальше ограничительной линии. Это никому не нужно. Они выживут, и каждый двинется дальше своей дорогой.       Мужчина откладывает эскиз, сползает головой на подушку и прикрывает глаза. Дремота накрывает невесомым пуховым платком, окутывая, даря тревожное короткое забытье.

***

      Утро начинается скандалом и суетой. Ксавье дергает похоронное бюро, в панике истерит Аякс, что-то невнятное объясняет по телефону медсестра из клиники, куда доставили киллера. Ему хочется обхватить ладонями дурную от мыслей голову и сжать ее до серных пятен перед глазами.       — Поступим так – вы поедете на похороны, а я съезжу в клинику, — предлагает Аддамс, собирая волосы в высокий хвост.— И мне нужно какое-то оружие.       Что ж, учитывая ситуацию, он с ней согласен. Но также Ксавье помнит, как она уже однажды направляла пистолет в его сторону. Разумно ли будет собственноручно вооружить девчонку, способную попасть с нехилого расстояния в крохотный просвет между позвонками?       — Пойдем, — выхода нет. Ксавье сам постоянно повторяет, что они находятся в одной лодке, значит, придется ей довериться. Торп ведет ее в свой кабинет на первом этаже, отпирает сейф и дает право выбрать оружие.       — Неплохой арсенал, — цепкий взгляд выхватывает разные модели пистолетов, пару видов ножей, патроны. Интересно, насколько хорошо умеют пользоваться огнестрелом Ксавье и Аякс. Пока что она видела лишь показательные выступления с пушкой. — Где здесь твой?       Торп ухмыляется одним уголком рта.       — Из моего ты пытала мотоциклиста, боюсь, придется о нем пока забыть, — заправляет за ухо прядь волос. — Можешь выбрать любой, мне не принципиально.       Она берет в руки тот, что к ней ближе всех. Desert Eagle позиционируется как охотничье оружие крупного калибра. У нее есть такой в ее личном хранилище. Хорошая штука, но не для этого дела. Большой вес, большая отдача, низкий боезапас.       — Оу, принцесса, выбери что полегче, — Торп берется за ствол, выдергивая тяжелый пистолет из тонких пальчиков. — С учетом твоего веса, скорее всего при первом же выстреле ты отдачей получишь пистолетом в лицо.       Ей хочется сострить, что она и без него это все прекрасно знает, но лучше не акцентировать внимание на ее познаниях. Он и так плохо поверил в ее историю с тиром, лишнее подозрения ни к чему. А затем в голову приходит отличная идея – ее Беретта наверняка так и осталась в шкафчике закусочной. Вряд ли жмот начальник быстро все починит, а значит там сейчас никого нет. Можно будет перед посещением покалеченного ею мотоциклиста заскочить на свою прошлую работу и забрать искомый пистолет.       — Я возьму это, — девушка берет охотничий нож. Его легко спрятать в куртке, и Аддамс умеет им пользоваться. Трем своим последним жертвам она перерезала глотку одним отточенным движением заточенного лезвия.       Мужчина в ответ просто кивает. Он прячет за спину сжимаемый до сих пор в руках пистолет – ему тоже не стоит ходить без оружия, и закрывает сейф. Происходящее кажется каким-то абсурдным и нелепым.       Аякс заявляется домой взвинченный, бледный и злой ближе к обеду. Его всего колотит от эмоций и Ксавье приходится силой затаскивать брата в кабинет для разговора.       — Какого хера я обо всем узнаю последний?! — младший брат не держит себя в руках. — Почему ты не позвонил мне сразу?!       — И что бы ты сделал? — Торп наоборот излучает уверенность и спокойствие. Он знает, что и Аякса попустит скоро, главное, достучаться до его здравого смысла. — Пуля попала в сердце, у него не было шансов.       — Я… Я не верю просто, что ты так спокойно об этом говоришь!       — Нам хватит одной истерички, — грубо указывает на состояние парня. — Ты бы вот так и вчера кружился в припадке, только отвлекая. Я предупреждал, что все происходящее – это не забавное приключение, а серьезная опасность, нависшая над нами с тобой. И мне нужна поддержка, Аякс. Мне нужен брат, который встанет спина к спине со мной и отомстит за смерть отца. Если ты планируешь впадать в депрессию – забирай свою девку и уматывай обратно.       Провисает пауза, Аякс переваривает услышанное. Что ж, для паники действительно нет времени.       — Ты прав, прости, — выдыхает. — Просто, как так, я не могу понять…       — Стрелок появился из ниоткуда, — Торп намеренно упускает подробности. — Сейчас он в больнице, Уэнс к нему наведается, пока мы будем на похоронах.       — Я Энид с ней не пущу, — вдруг тушуется парень. — Она такая беззащитная, напуганная… Я не хочу подвергать ее опасности.       Торпу требуется немало усилий, чтоб промолчать по этому поводу. Синклер ни разу не кажется ему беззащитной. Она зубами кого хочешь перекусит, или заговорит до смерти.       Аддамс коротко пересказывает Энид случившееся, упуская все подробности, касающиеся ее семьи. Что-то удерживает девушку от излишней откровенности – ее воспоминания слишком личные, слишком ценные.       — Аякс не знает код от сейфа, — раздраженно рассказывает блондинка. — Вся надежда на тебя, подруга. Возможно, герой твоего романа знает, как открыть папашино хранилище.       — Он не герой моего романа и ничего не станет мне говорить, — Уэнс надоели разговоры о том, что она и кому должна. — Тем более, сейчас. Энид, нам пора сматывать удочки. Я говорила тебе, все становится только хуже. Этот киллер был по мою душу.       — Что ты выдумываешь, — девушка хмурит светлые брови. — Ты что, не понимаешь – Винсент специально так сделал, чтобы ты думала, словно он тебя спас. Зачем ему это? Он видел тебя впервые в жизни! А ты повелась, как школьница! Может еще и в этого красивого мудака втюхалась?       — Что ты несешь? – кривится Аддамс.       — Ну а как понимать, твое желание соскочить с дела? — шипит Энид. — Винсент сдох, какая к черту разница, кто его пришил? Скажи ему спасибо – на твоих руках меньше крови! Теперь еще проще! Всего-то – узнать код от сейфа.       — Энид…       — Мне надоело тебе повторять - мы не можем все бросить сейчас, когда полдела сделано. Проберись в офис Винсента и узнай пароль от сейфа. А там - так уж и быть, я возьму Аякса на себя.       — Что? – хмурится девушка. — В каком смысле?       — Выполню твою работу, — спокойно объясняет Энид, словно говорит вовсе не про убийство. — Быстрей бы только с этим покончить.       — А если покончат с нами? Ты над этим не думала? – Уэнсдей не нравится этот разговор. — Откуда в тебе вдруг столько решительности?       — Уэнни, я в отличии от тебя всегда была такой – решительной, жестокой, не желающей подчиняться правилам общества. Жизнь решила меня отыметь – да ради Бога! Я встану в ту позу, в которой получу оргазм, — поправляет короткое платье. — Это у тебя с головой какая-то беда – принципы там всякие, ограничения… Жизнь одна, я хочу ее прожить так, чтоб все мне завидовали. Мне надоело отсасывать за наличку. Мы расправимся с этими братцами-кроликами, я получу бабло и свалю отсюда в прекрасное далёко. И я не советую тебе мне мешать, подруга. Как видишь, я настроена решительно.       Аддамс не верит, что это сейчас ей говорит та девочка, которой она ее помнит – чумазая, белобрысая малявка, сжимающая в перепачканных руках куклу без головы и конечностей. Перед ней алчная, грубая и расчетливая женщина, лишенная чувства самосохранения. Но зато с актерским мастерством, заслуживающим Оскар.       Уэнсдей нечего ей сказать. Она не хочет никого убивать просто так. Ей нужно разобраться, прежде чем спустить курок. Поэтому она кивает, делая вид, что соглашается.       — Ты говорила с Йоко? – задает волнующий вопрос.       — Говорила, — кивает блондинка. — Она тоже считает, что отступать уже некуда и нужно довести дело до конца. Танака тебе позвонит, когда будет лучше всего убить отпрысков Винсента. Подруга, ну что с тобой не так? Ты же так хотела уехать к морю писать свои рассказики! Вот оно! Мечта может осуществиться уже на этой неделе! Разве ты не чувствуешь сладкого предвкушения!?       Нет, ничего такого Аддамс не ощущала. Ей было обидно, что она слишком долго жила с Энид, но так до конца и не поняла ее натуру. И еще было неприятно, что она позволила Танаке так собой пользоваться, словно ручным псом. Если еще с утра она четко знала свой план действий, то сейчас все снова менялось. Но одно было общим – ей действительно нужно как-то попасть в офис старшего Торпа – там какие-то документы о ее семье, фотографии. Ей, кажется, если она поймет, кто убил ее отца, она сразу же решит этот ребус с таинственным недоброжелателем.

***

      Похороны тянутся убийственно медленно. Вся эта хмурая минорная процессия из отпевания, прощания с усопшим, унылых соболезнований давит на нервы. И это притом, что собрались самые близкие, всего десять душ родственников и близких друзей, но от их сочувствия невыносимо тошно. Торп не стал афишировать данное событие по понятным причинам. Будь другое время, пришлось бы устроить пышные проводы, отец любил бывать в центре внимания.       Аякс выглядит бледным и хмурым. Он все еще злится, что Ксавье сразу ему не позвонил. На его локте камнем висит блондинка, спрятав глаза за черными очками и нацепив на себя до стыдобы прозрачное черное платье. В какое тряпье ее не одень, но шлюший флер никуда не денется.       Лучи закатного солнца теряются среди надгробий Грин-Вудского кладбища. Здесь никогда не бывает тихо. Скорбящие перемешиваются с толпами зевак, пришедшими поглазеть на национальную историческую памятку. Торп искренне рад, когда возле гроба остается только он и рабочие, которые займутся практической стороной похорон.       Все остальные, утираясь слезами и давя всхлипы отправляются на поминальный ужин или как это называется. Будут вспоминать Винсента, пить алкоголь, вздыхать о его кончине первые минут тридцать, пока муж папиной родной сестры дядюшка Томас не наберется так, что забудет, зачем сюда пришел, и похорон плавно превратится в вечеринку. Так было на прощании с Жаклин. Тогда отец из грустного семейного мероприятия сделал пышное буйство скорби и печали, пригласив на поминки добрую половину Нью-Джерси. Ксавье хорошо помнит, как хотел скорее убраться оттуда, но его не отпускали, ежеминутно трепля по отросшей шевелюре, хлопая по щеке и сочувствуя, сочувствуя, сочувствуя…       — Ибо никто не отвергнут Господом навсегда. Хотя он приносит горе, но проявляет сострадание, настолько велика его неизменная любовь, — знакомый монотонный голос заставляет Торпа вздрогнуть. Он оборачивается, не сразу узнавая девушку. Уэнс переоделась в свободные брюки и черную майку, очки скрывают половину лица. Аддамс в руке сжимает стебель черной лилии. Густое соцветие раскрывшихся бутонов смотрится необычно и весьма траурно.       — Неужели ты действительно веришь в Бога? — он провожает ее взглядом, пока девушка, не торопясь подходит к гробу и небрежно бросает на его крышку цветы. — Я думал, ты тогда всего лишь мастерски пыталась привлечь мое внимание.       — Нянечка в первом моем приюте не давала есть, пока мы не цитировали то, что она задавала выучить из библии, — буднично поясняет девушка. — У меня всегда была хорошая память, так что после скудного приема пищи я обычно выхватывала тумаков от более тупых детей, что не могли запомнить тексты. Веселое было время.       — Прости, — ему история не кажется веселой от слова совсем. — Как поживает наш нападавший?       — Он мертв, — не меняя интонации, продолжает девушка, пряча руки в карманы брюк. — Скончался вчера. Абсолютно случайным образом отключилась подача кислорода. Забавное совпадение.       — Черт, — хмурится Торп. Его невыносимо задолбала эта игра на выживание. — Что мы будем делать дальше?       — Ждать, — приподнимает и тут же роняет худые плечи. — Не хочешь съездить в офис отца?       — Хорошая идея, но я хочу сперва переодеться, — кивает рабочим, чтобы начали процесс погребения. — И ключи от кабинета остались дома.       Отец выделил ему связку месяц назад, в последнее время он особенно настойчиво предлагал сыну занять его место во главе своей империи, но регулярно получал отказ. Возможно, Винсент уже тогда что-то знал или просто чувствовал. Сейчас каждая деталь и мелочь кажутся подозрительными.       До его дома они добираются довольно быстро. Торп набирает Аякса и предупреждает, что ему нужно срочно отъехать по делам. В конце концов, слушать пьяный бред дядюшки Томаса точно не входит в его планы. Все эти похороны, поминки, страдания нужны не мертвым, а живым. Винсенту, лежащему в гробу, нет дела до того, кто толкнет более душевную речь по поводу его кончины.       Нужно обыскать отцовский кабинет на наличие того самого завещания Гомеса и показать Аддамс папку из нижнего ящика письменного стола. Возможно, там будет что-то, что поможет ей вернуть воспоминания.       Торп вытряхивает из кармана пиджака на высокий комод в прихожей ключи от машины, телефон, сложенный в несколько раз листок бумаги с наброском, который мужнина дорабатывал, пока слушал нуднейшую речь священника. Нужно завести эскиз в салон и включить его в папку с примерами тату, которые могут выбрать клиенты. На секунду Ксавье ловит себя на мысли, что планирование на будущее для него сейчас непозволительная роскошь и это здорово пришибает к земле. Что его ждет сегодня? А завтра? Когда будет сделан последний ход? Какая конечная цель злоумышленников? Вопросов без ответа слишком много.       Мужчина приводит себя в порядок и спускается вниз, когда замечает Аддамс, сидящую в гостиной, с тем самым листиком в руках. Она внимательно изучает рисунок, пробегаясь кончиками пальцев по хрупким крыльям насекомого.       Уэнс отрывает взгляд от эскиза, и что-то в этом изображении вызывает в ней бурю эмоций. В голове всплывают слова Мортиши из далекого детства, которые она повторила в той тесной палате психушки: «Обсидиановая бабочка, мой хрупкий черный мотылек…»       — Мне нравится, — выносит вердикт, поднимая глаза на Торпа. — Хочу себе такую.       — Уверена, принцесса? — Ксавье удивлен ее просьбе, но не видит причин ей отказывать. — Не мне тебе рассказывать, что это навсегда.       — Если мы выживем – то больше никогда не увидимся, — она поднимается с дивана. В ее взгляде вспыхивает и тут же гаснет какая-то эмоция, которую Ксавье не дано распознать. — Но я хочу тебя запомнить.       Ей сложно самой оценить свой порыв, но наверное, именно Ксавье остался последним, кто связывает ее настоящее с прошлым. Родная мать ее не узнала, Винсент мертв, как и все те, кто помнил ее как Уиллоу Аддамс, кроме этого мужчины.       Если удастся выбраться живыми, она правда уедет далеко и навсегда, желательно туда, где даже не ловит мобильная связь. Уэнс начнет новую жизнь, но ей хочется, чтоб о старой осталось какое-то воспоминание. Что она свои двадцать пять лет тоже жила, а не существовала номером в системе, неприметной официанткой в убогой закусочной, тенью в переулке. Она жила, и она была. И тату – останется прекрасным напоминанием, как ей удалось выжить, не сломаться и начать все заново. Она послушает совет матери и «полетит на свет».       Торп ловит себя на абсурднейшей мысли – он не хочет, чтоб она его забыла. И не хочет, чтобы в ее воспоминаниях он ассоциировался только со всем дерьмом, что сейчас происходит в ее жизни. Мысль, что они больше не увидятся, неприятна, но он гонит эти ощущения от себя прочь. Их история – это не сказка со счастливым финалом. Но весьма интересное приключение.       — Поехали, мне нужно отвлечься. Да и к отцу в офис лучше утром, чтобы не привлекать внимание охраны, — справедливо рассуждает Ксавье.       Уэнс молча идет следом. Она помнит, как согласилась сделать свою первую татуировку. Те события кажутся теперь ей такими далекими.       Вывеска салона горит неоном, в воздухе пыль и духота большого города. На острие судьбы, когда опасность ждет на каждом шагу, все ощущения обострены, цвета кажутся ярче, еда вкуснее. Сколько ей еще отмеряно закатов? А рассветов? Никто не знает. Тайна, покрытая слоем пыли двадцатилетней давности и окропленная кровью стольких людей, вот-вот откроется.       — Не передумала? — зачем-то спрашивает Торп, хоть ответ очевиден.       В ответ Аддамс награждает его многозначительным взглядом, а потом спрашивает:       — У тебя тут круглосуточное заведение?       — Порой людям приходят очень спонтанные решения, правда? — он не сдерживает улыбки, пропуская ее вперед. — Тина, меня не для кого нет.       Администратор вежливо кивает и снова обращает внимание на огромного рыжеволосого мужика, всего покрытого татуировками.       В помещении, куда ее заводит Торп, пахнет чернилами и антисептиком. Он не зажигает верхний свет, только пару ярких ламп, от этого на стенах возникают изломанные тени. В отличии от его личного кабинета в подвале здания, здесь просторно и светло, огромное окно прикрывают опущенные жалюзи, кругом развешаны какие-то дипломы, рисунки, эскизы и фотографии.       Девушка снимает кожанку и достает из-за пояса пистолет. Она таки сделала то, что собиралась, пускай едва и не нарвалась на копов, охранявших с какого-то перепугу закусочную.       — Интересный выбор оружия, — не удерживается от комментария Ксавье, пока подготавливает все необходимое. — Ладно, давай сюда эскиз.       Она игнорирует его фразу про пистолет и отдает Ксавье лист с рисунком, а сама садится на край массивного письменного стола, ожидая, когда мастер подготовит кушетку. Волнение рождается в солнечном сплетении, холодком расползается по телу. Уэнс внимательно следит за каждым отточенным до автоматизма движением мужчины, как его длинные пальцы перебирают баночки с краской, вскрывают одноразовые упаковки с иглами...       В голове некстати всплывают воспоминания, насколько его руки могут быть нежными и требовательными одновременно, как пальцы сминают кожу, скользят по позвоночнику, стискивают бедра... Неконтролируемый жар обжигает спину, концентрируясь внизу живота, и Аддамс плотнее сводит ноги. Неуместное и ненужное возбуждение накатывает мягкими волнами, сбивая дыхание и учащая пульс.       То, что он собирается сделать, для Ксавье, почему-то, значит больше, чем просто татуировка. Он хочет услышать каждый звук, который она издаст, пока его игла будет касаться ее кожи. Он хочет видеть каждую реакцию, пока будет работать. Уэнс скупа на эмоции, но только не с ним и не сегодня.       Мужчина замечает, как Уэнсдей скрещивает, а затем расслабляет ноги, нетерпеливо барабанит пальцами по бедрам.       — Нервничаешь? — вопрос с очевидным ответом, поэтому он сразу продолжает, — Так, где будем бить?       Она раздумывает мгновение, а затем неторопливо задирает майку вверх и показывает на солнечное сплетение.       — Вот тут, — проводит пальцами по ребрам, задевая кромку кружевного лифчика.       — Будет очень больно, принцесса, — ему стоит усилий оторвать взгляд от полуобнаженного тела. — Может, все же лучше…       — У меня высокий болевой порог, — перебивает девушка. Волнение, смешанное с внезапно накатившим возбуждением, горячит кровь. — Ты готов начать?       — Я могу обезболить…       — Ты, как всегда, много болтаешь, — она подкатывает раздраженно глаза. — Я умею терпеть боль.       На такое ее заявление он лишь плавит в усмешке губы. Он не сомневается, что Аддамс, даже если будет невыносимо больно, не скажет ему об этом никогда. Упрямая, своенравная девчонка. Торп чувствует, как у него покалывают пальцы от желания прикоснуться к ее прохладной, бархатной коже.       — Иди сюда, — коротко командует, кивком указывая на кушетку. — И лифчик придется снять.       Девушка послушно усаживается, заводит руки за спину, расстегивая застежку нижнего белья, неторопливо спускает лямки с плеч и снимает мешающий предмет гардероба, вытягивая его из-под майки. Все это она делает, не отрывая взгляда от мужчины. Уэнс не может объяснить, что именно ее так волнует, но приятный колкий импульс нетерпеливо пробегает по нервным окончаниям, заставляя кожу покрыться мурашками.       Уэнсдей легко вздрагивает, когда к ее ребрам прикасаются теплые пальцы.       — Ты чего? — его взгляд темнеет, но Торп храбрится. Аддамс замечает, как дергается его кадык и заходится быстрым импульсным ритмом жилка на шее. Какая глупость отказывать себе в удовольствии, возможно, в последний раз в жизни.       — Странно, что меня заводит то, что ты собираешься это сделать? — Аддамс говорит тихо, голос сходит на торопливый шепот.       Торп облизывает губы, неспешно пальцами очерчивает ребра, изгиб талии, выступающие подвздошные косточки, поддевает пояс ее брюк, чуть спуская вниз.       — Нет, — склоняется ближе, обдавая дыханием ее приоткрытые губы. — Осторожней, принцесса. Иначе нам придется на время забыть о татуировке.       — Разве мы не можем сделать и то, и другое? — она сама поддается вперед, опуская ладошку мужчине на шею, притягивая его ближе к себе.       Девушка оставляет на губах жаркий торопливый поцелуй, затем порывисто отстраняется, стягивает майку, расстегивает пуговицу на штанах.       — Эти стены очень тонкие, знаешь? Если мы это сделаем, тогда есть большая вероятность, что все там услышат, — никогда еще в своей жизни Торп не говорил девушке что-то, что могло бы отговорить ее от секса. Но сейчас все как-то иначе.       — Я попытаюсь быть тихой, — она дышит часто и поверхностно. — Хотя, я не уверена, что это возможно, когда ты внутри меня.       Это ее пошлое откровение становится последней каплей. Мужчина рывком притягивает ее к себе и жадно целует, до боли впиваясь в мягкие губы. В этом касании легко улавливается какой-то надрыв, захлест эмоций, то, что он прежде удерживал глубоко в себе, а сейчас, находясь как никогда прежде близко к опасности, отпускает, позволяет выплеснуться наружу.       — Что в тебе такого, принцесса? — его губы спускаются ниже, хаотично целуя скулы, обжигая горячими поцелуями шею. — Ты заставляешь меня терять себя…       Ей нечего ответить. Страсть кипятит кровь, заставляя сердце стучать в ушах, а тело чутко отзываться на каждое прикосновение. Его близость одурманивает ее. Она полностью растворяется в нем. Есть только чувства, ощущения и безумное желание. Между ними непонятная связь, которая будто магнитом тянет их друг к другу. Сейчас это невозможно уже отрицать.       Аддамс хватает Ксавье за футболку, тянет вверх, желая чувствовать его до конца. Кожа к коже. Он рычит, нехотя отстраняется от нее, сам срывает с себя ненужный предмет гардероба, швыряя его куда-то в сторону. Вновь впивается в ее губы, немного больно прикусывает, когда Уэнс накрывает ладонями его грудь, слегка проводя по ней ногтями. Его руки хаотично гладят ее тело, сжимают бедра, удерживая на месте, не позволяя двигаться. Это сводит с ума.       На длительные прелюдии нет времени, нужно сделать это быстро, учитывая то, где они находятся и зачем сюда пришли. Нетерпение будоражит все внутри, заставляет подрагивать руки и усиливает шум в ушах.       Перед ее глазами все плывет. Она прижимается к нему ближе, впиваясь короткими ногтями в его плечи. Жар внизу живота требует немедленных действий.       Ксавье тянет ее за хвост, наматывая волосы на кулак, вынуждая с тихим стоном запрокинуть голову, целует бархатную кожу на шее, прикусывает, ведет языком по вибрирующему пульсу. Другой рукой накрывает обнаженную грудь, сжимает, ласкает… Все хаотично, бессистемно, только инстинкты и дикое возбуждение. Торпа выворачивает наизнанку от желания оказаться внутри нее и снова ощутить этот кайф.       Девушка взвивается в его руках, упирается ладонью в мужскую грудь, чуть отталкивая Торпа от себя. Ей надоело ждать. Уэнс непослушными пальцами расстегивает молнию на своих брюках, стягивает их сразу с нижним бельем и обувью. Ее колотит от нетерпения, и каждая минута промедления отдает внутри нее сладкой, тягучей болью. Она прикрывает глаза, чувствуя, как с ее тела пропадают горячие ладони. До ее слуха доносится звон пряжки ремня, шорох одежды, шелест обертки презерватива. А через мгновение ей приходится прикусить губу до крови, чтоб не закричать в голос, ощущая в себе первый толчок. Она задыхается, запрокидывает голову, приглушенно стонет от желанной наполненности.       — Открой глаза, — он не просит, а приказывает. Голос хриплый, низкий, будоражащий все внутри. Его движения медленные, глубокие, размеренные. Пальцы сминают белоснежную нежную кожу на бедрах. — Посмотри на меня.       Не дожидаясь от нее действий, он замирает, силой удерживая себя на месте. Уэнс недовольно хнычет и распахивает глаза, встречаясь с его потемневшими глазами. Сейчас зеленая радужка спрятана под расширенным зрачком, от этого взгляд становится тяжелым, хищным, властным. Девушка сама сходит с ума от того, что видит: как он стискивает челюсть, напрягается, дышит глубоко через нос, пытаясь контролировать то, что уже практически не поддается контролю. Это невыносимо хорошо. Безумно. На грани. Порочно и возможно даже грязно. Но так прекрасно.       Он склоняется к ней ближе, меняя угол проникновения, двигаясь глубже, резче и чуть быстрее, и Аддамс впивается зубами ему в плечо, давя глухой стон.       — Тише, — с придыханием говорит он. — Не спеши, принцесса…       Волна удовольствия поднимается от кончиков пальцев, колко ползет по пояснице, огнем пылая внизу живота. Но Торп снова замирает в ней, и она что-то бессвязно мычит, хмуря темные брови. Казалось бы, такое близкое наслаждение плавно ускользает и это злит.       Она так близко, дышит в его губы, трется обнаженной грудью об его грудь, сжимает пальцами плечи, нетерпеливо ведет бедрами давая понять, что промедление нежелательно. Но дальше тянуть Торп не может и сам. Он до синяков впивается пальцами ей в ягодицы, двигается жестче и быстрее, задавая новый темп. Ей тяжело сохранять зрительный контакт, взгляд расфокусирован, жар идет волной по всему телу.       — Смотри на меня, — рычит в искусанные губы. Она уже не сдерживает стонов, ей плевать, что их услышат. Удовольствие концентрируется где-то в одной точке, между их телами, разливаясь по всему телу.       Дальше все смешивается, и девушка уже не понимает, где начинается она, а где он. Эйфория накрывает с головой, ещё немного, еще чуть-чуть и она рассыплется на атомы. Внутри что-то взрывается огнем, тело содрогается, вскрик застревает в горле, Уэнс не в силах произнести и звука. Тело выгибается само по себе, блаженство разливается по всем клеточкам организма.       Ксавье что-то неразборчиво шепчет ей в губы, продолжая толчки, чуть замедляя темп, сжимает ее бедра, насаживая ее трясущееся тело на себя. Он прижимает ее крепче, ведет пальцами по спине, целует ее волосы, а затем отстраняется, давая Уэнсдей минутную передышку.       Девушка никак не реагирует, когда Ксавье хватает ее за талию, сильно сжимая, и снимает с кушетки. Разворачивает спиной к себе, нажимает между лопатками, вынуждая прогнуться, вновь погружаясь глубоко и плавно. Уэнс это ничуть не удивляет. Удовольствие все еще гуляет по телу, ноги плохо держат, она сминает одноразовую простыню до побелевших костяшек пальцев, не сдерживая хриплого стона.       Мужчина поднимает одну ее ногу, и девушка коленкой опирается на кушетку - это позволяет ему продолжать двигаться глубже. Его здравый смысл и разум давно отключены. Он забывает, где находится и то, что их могут слышать. Плевать на все, Ксавье слышит и видит только ее. Грубо и грязно имея девчонку, ведомый ее криками, стонами и всхлипами. Хватает ее за хвост и медленно тянет на себя, вынуждая подняться к нему. Обхватывает ее скулы, поворачивает к себе лицом, секунды смотрит в затуманенные черные глаза, которые свели его с ума еще в их первую встречу. А затем целует влажные губы, не прекращая движений.       Вторая волна удовольствия накрывает быстрее и сильнее первой. Уэнс вскрикивает, до боли сжимая его мышцами лона, закатывая глаза, и оседает в его руках. Он не позволяет ей упасть, сильнее прижимая к себе. Несколько глубоких толчков, и внутри него происходит словно атомный взрыв, накрывая волной полной эйфории. В глазах яркие вспышки, тело затапливает сладкой истомой и умиротворенностью. Мужчина стонет и крупно вздрагивает, утыкаясь ей в шею, целуя и легко прикусывая влажную от испарины кожу.       На несколько секунд его выключает из реальности. Девушка в его руках глубоко дышит, приходит в себя, отрывается от него и упирается в кушетку, а затем медленно оборачивается, глядя на него через плечо. Он не может прочесть ничего в ее взгляде, все еще подернутым дымкой удовольствия.       Торп отпускает ее, натягивает штаны, застегивает ремень, продолжая смотреть в ее глаза и тонуть в этой пагубной бездне.       — Все хорошо? — немного смущен ее вниманием. — Уэнс?       — Я хочу в душ, — голос чуть охрип. — Это возможно?       Мужчина в ответ коротко кивает. Он поднимает их вещи, кладет на кушетку и берется за свою футболку.       — Одолжишь? — Аддамс кивает на одежду в его руках, чуть склонив голову вбок. Напяливать на влажное тело свои вещи ей совсем не хочется.       Торп хмыкает и протягивает ей свою футболку. Она торопливо надевает ее на себя, одергивая вниз, аккуратно складывает свои вещи и берет их с собой. Им приходится пройти через фойе, чтоб попасть к нему в кабинет. Аддамс плевать, что наверняка весь салон слышал, чем они там занимались. Она в легкую игнорирует завистливый взгляд администратора и заинтересованный все того же рыжего незнакомца в наколках.       Ей требуется время, чтобы привести себя в порядок. Прохладная вода приятно остужает разгоряченное тело. Когда она выходит из душа, Ксавье сидит за столом, что-то дорисовывая в эскизе.       — Нет предела совершенству? — Аддамс дергает бровью под влажной, слипшейся челкой.       — Пойдем, иначе мы такими темпами и до рассвета не закончим, — игнорирует ее колкий тон.       Ксавье снова какое-то время возится со своими инструментами, трафаретами и чем-то там еще, Аддамс не особо вникает в этот процесс. Она ложится на кушетку, задрав майку, и честно борется со сном. Ее тело приятно ноет, каждая мышца полна истомы, сладкой тяжести, хочется закрыть глаза и…       — Готова? — в его интонации запуталось сомнение. — Если вдруг ты передумала…       — Я бы ушла, — продолжает вместо него девушка. — Давай уже, ты со всеми клиентами возишься так долго?       — Нет, обычно перед сеансом я никого не трахаю, — в тон ей отвечает Ксавье, нагло ухмыляясь.       Девушка лишь закатывает глаза, поджимает зацелованные припухшие губы и устраивается поудобней. Она помнит, что это длительный процесс, который займет точно не один час. Аддамс вздрагивает, когда кожи касается холодная проспиртованная салфетка, очищая рабочую зону.       Торп сосредотачивается. Его движения отточены, доведены до автоматизма. Он примеряет трафарет, что-то подрисовывает маркером, длинные пальцы невесомо порхают по прохладной коже. Уэнс наблюдает за каждым его движением, отмечая, как он меняется в этот момент. С его лица соскальзывает суровость, а из светлых глаз испаряется насмешка, с которой он обычно взирает на мир. Девушка чувствует прикосновение иглы к своей кожи. Мужчина останавливается, словно проверяет ее реакцию, и, не заметив никакого протеста, погружается в творческий процесс.       Аддамс не ощущает особой боли, к тому же ее сбивают с толку его прикосновения, которые горят на коже огнем, даже сквозь перчатки, которые он надел. Какое-то время они молчат, машинка монотонно гудит, и периодически Торп что-то насвистывает незатейливое. Это странным образом ее умиляет. Как и то, с каким интересом он погружен сейчас в работу, как прикусывает, облизывает губы, тут же поджимая их, от чего на щеках проявляются ямочки.       Пока Ксавье работает, Уэнс думает обо всех изменениях в ее жизни за последнее время. Буквально неделя прошла, а по ощущениям не меньше месяца.       — Почему у тебя на спине рисунок смерти? — ощущая небольшой дискомфорт от однообразного царапанья иглой кожи, ей требуется себя немного отвлечь.       — Все мои тату сделаны по моему личному эскизу, — неторопливо поддерживает разговор мужчина. Его голос тихий, низкий, с приятной хрипотцой, словно резонирует в ее теле. — Татуировка на лопатке действительно изображает смерть. Она была первой. Я сделал ее сразу после смерти Дивины. Это значит, что я не боюсь физической смерти, но помню, что мой путь не вечен. Иногда ее трактуют так, что я готов отнять человеческую жизнь.       — И ты готов? — наблюдает за ним из-под опущенных ресниц.       — Скажем так, мне приходилось, — ответ вышел неоднозначным, но емким. — А тебе?       — Убивала ли я? — перефразирует Уэнс, задумываясь на мгновение. — Мне иногда тоже приходилось, Ксавье.       Серьезное откровение. Торп на секунду отрывает взгляд от наполовину готовой татуировки, заглядывая ей в глаза. Но снова видит только равнодушие и холодность. Она слишком хорошо собой владеет, чтобы выдать то, что у нее на душе.       — А эта мазня на руке? — снова возвращает разговор в безопасное русло.       — Хэй, полегче! — наигранно хмурится, а затем, спустя паузу, снова насвистывает. Девушка делает вывод, что это – реакция на волнение. — Это абстракция, намекающая, что я художник.       — Очень абстрактно намекающая, — ее губ касается скромный намек на полуулыбку. — А на груди?       — Это сложно, — хмурится. — Я сделал эскиз из своего детского рисунка. Для меня это память о человеке, смерть которого изменила меня навсегда.       — Аякс рассказывал мне про Жаклин, — девушке не стоит больших трудов догадаться, что речь идет о его матери. — Какой ты ее запомнил?       — Очень светлой, доброй и любящей. Я не знаю, что она нашла в отце, но она продолжала его любить до самой смерти, — тема беседы не из приятных. — Но стоит отдать должное Винсенту, он ее тоже любил.       — Я ничего не помню о матери, — она переводит разговор на себя, едва замечает, как мужчина мрачнеет, сводя густые брови на переносице. — И возможно, те крохи, которые остались в памяти – это попытка подсознания возместить недостающую потребность в материнской любви.       — Но она жива! — его тон полон возмущения.       — Я для нее девушка, которая пришла с сыном Винсента, — напоминает Аддамс. Царапанье иглы становится невозможно игнорировать. Она закрывает глаза, прикусив губу, когда игла попадает в чувствительную точку на ее коже. — И вряд ли что-то когда-то изменится.       Жужжание стихает, и Торп откладывает машинку. Он вытягивает ноги и встряхивает руки, разминает затекшую шею. Работа готова наполовину, но ему нужен небольшой перерыв. Обычно, он может сидеть в одном положении и дольше, но не с ней. В ней его волнует все – как она дышит, как втягивает носом воздух, если боль сильнее обычного, как трепещут ее ресницы, отбрасывая на бледные щеки длинные тени. Это здорово отвлекает от дела. Плюс беседа выдалась не из легких. Он не любит вспоминать маму, та рана так и не зажила.       Уэнс садится лицом к нему, свешивая ноги с кушетки и руками упираясь в свои колени. Девушка чувствует его горячие ладони на своих, и сглатывает вязкую слюну.       — Возможно, ты права, и она никогда тебя не вспомнит, — начинает Ксавье, чуть стискивая пальцами ее руки. — Но она жива. Ты можешь навещать ее, прикасаться, рассказывать что-то. Ты не представляешь, как много я отдал бы за такую возможность.       — Ксавье... — она хочет остановить его. Отчего-то его откровение неприятно отбивается в ней скребущим чувством сострадания под сердцем.       — Мне было девять, когда ее не стало, — игнорирует ее реплику. — К слову, ты тоже была в тот день на похоронах, я вспомнил. Чем больше я думаю о тех днях, тем чаще образ мелкого раздражителя с двумя косичками фигурирует в моих воспоминаниях. Но я не о том… Просто тебе стоит перестать думать, что ты одна.       Аддамс хмурится. Ей не хочется разбираться, что именно означают его слова. Она ненавидит душевные стриптизы и разговоры по душам – это не к ней.       — Ладно, твой взгляд красноречивей любых слов, — он хмыкает, дергая в полуулыбке губы. — Как думаешь, каким образом ты попала из Нью-Джерси в другой штат?       — Возможно, меня туда отвез дядя, который и вытянул из пожара, — она рада, что откровения кончились. — Но я ничего не помню. Просто бах – и я в кабинете директора приюта, смотрю в стену, завешанную детскими каракулями. Я не знаю, как ей могло прийти в голову собирать рисунки, на которых брошенные дети рисовали своих мам. Это жутко даже для меня.       — Ложись, — командует Торп, желая закончить беседу про приют. Ему кажется, для нее это неприятные воспоминания. — Или тебе нужно еще время?       Аддамс послушно опускается на кушетку, все еще погруженная в обрывки своей памяти. Да, тот приют оставил неизгладимые впечатления, да и в целом бесповоротно покалечил ее психику.       — Расскажи еще что-то о себе, — в этот раз неприятные ощущения возникают практически сразу, едва игла касается кожи.       — Что именно ты хочешь знать? — принимает правила игры. Ему неважно, о чем говорить, любая беседа с Аддамс отвлекает его от собственных размышлений.       — Почему именно тату-салон, а не, допустим, художественная галерея? — по сути, ей не важно, что он будет говорить, лишь бы говорил. Его голос хорошо успокаивает ее разум и рассеивает навязчивую боль.       — Винсент был против того, чтобы я занимался рисованием. Поэтому у меня за плечами Стенфорд, который я едва закончил, трижды оказываясь на грани отчисления, — его губы изгибаются в озорной ухмылке, — Но опираясь родительскому слову, я решил, что все равно свяжу свой бизнес с рисованием. Тату-салон придумал Аякс. Он, в отличие от меня, хорошо учился в колледже.       — Какая у него специальность? Что-то связанное с бизнесом? — она сама не знает, зачем спрашивает. Чем больше она узнает о жертвах личной информации, тем сильнее проникается. Этого нельзя делать. Она уже даже сейчас не уверена, что сможет выстрелить в Торпа. А ей скорее всего, придется. Йоко она все равно доверяет больше.       — Нет, он неплохой адвокат, а по второму образованию айтишник. Он любит учиться, так было всегда…       Тон, которым Ксавье рассказывает о брате, отчего-то трогает Уэнс. В нем так много привязанности, доверия, любви. О ней так сказать некому.       — Но его романтическая натура стала для меня открытием, — хмыкает Торп, убирая остатки краски ватным диском, чуть сильнее надавливая на воспаленную кожу. — До сих пор не верю, что ему приглянулась шл… Энид.       — Боюсь, его может ждать разочарование, — она говорит правду. Какой смысл продолжать врать в этом деле дальше. — Синклер не из тех, кто влюбляется.       — Мне можешь это не рассказывать, — он дергает бровью, лукаво ухмыляясь. — Но я не стану лезть. Это будет его урок.       Оставшееся время они так и перебрасываются ничего не значащими фразами, Ксавье делится парочкой историй из колледжа, беседа не несет никакого смысла и толка, лишь отвлекает и не дает концентрироваться на неприятных ощущениях. Аддамс этого вполне хватает.       — Готово, — стирает салфеткой остатки какого-то пенистого средства. — Признаюсь, я не думал, что ты дотерпишь до конца. Прости, что недооценил.       — Это частая ошибка мужчин – недооценивать женщин, — уголки губ чуть приподнимаются, давая намек на улыбку. — Я могу посмотреть?       Торп кивает и широким жестом указывает ей на высокое, в полный рост зеркало, стоящее у дальней стены. Девушка спрыгивает с кушетки и решительно направляется к зеркалу. Ксавье идет следом за ней. Он включает подсветку и внимательно следит за реакцией девушки.       На покрасневшей, чуть вспухшей коже, словно живой, расправил свои крылья, самую малость задевая ее ребра, хрупкий черный мотылек. На теле рисунок кажется другим, более тонким и ажурным.       — Почему ты решил нарисовать именно этот эскиз? — задает волнующий вопрос Аддамс.       — Я вспомнил слова твоей мамы, — он легко, едва касаясь пальцами, трогает тату, медленно опуская ладони на ее талию. — Она назвала тебя обсидиановой бабочкой, хрупким черным мотыльком. Во сне ты такой и кажешься – беззащитной и слабой. Ровно до того момента, пока не распахнешь глаза. Твоя внешность, Уэнс, слишком обманчива.       — Мне нравится, — кивает девушка, перехватывая его взгляд в зеркале. — И ты прав, я не так хрупка и наивна, какой кажусь на первый взгляд.       — Отчего же... — мужские руки скользят по ее телу. Одна оплетает тонкую талию, а вторая весьма неожиданно смыкается на ее шее. В черных глазах проскальзывает секундный испуг, который тут же меняется другой, более живой и яркой эмоцией. Азартом. Ее заводит то, что он делает. — Ты недооцениваешь свою уязвимость, принцесса.       — Зато я хорошо оцениваю силу влияния, — она облизывает губы, не отрывая взгляд от мужчины. От перемены частоты дыхания ее грудь начинает вздыматься чаще. Она накрывает его ладонь своей ладошкой, чуть сжимая, а потом с силой опускает ее с талии себе на бедро. Длинные мужские пальцы нетерпеливо сминают кожу под тканью брюк.       Торп рывком запрокидывает ее голову вверх, наверняка причиняя боль и жадно целует, чувствуя, как самообладание пошатывается, а желание медленно, словно ядовитый газ, проникает в голову, туманя рассудок. Он сжимает ладонь на ее шее, но девчонка в ответ лишь сильнее открывает рот, позволяя углубить поцелуй.       — Что ты творишь, — рычит ей в губы. — Уэнсдей…       — Помоги мне все вспомнить, — она шепчет, задыхаясь, чувствуя, как сама сдает позиции. Близость пьянит, а желание ощутить его ближе становиться почти навязчивым.       — Поехали, — отпускает ее, но не отстраняется. — Иначе я не обещаю, что смогу остановиться.       Аддамс молча кивает и делает шаг в сторону от мужчины, отгоняя наваждение. Они возятся с татуировкой еще какое-то время, пока Ксавье заканчивает обрабатывать кожу и инструктирует по поводу ухода. Плотная прозрачная пленка приятно холодит горячую кожу под рисунком.       В голове творится такая каша, что почти до самого офиса Винсента она не может унять поток мыслей. И лишь оказавшись в кабинете отца Ксавье, девушка успокаивается, возвращая себе привычную холодность. Она обязательно обдумает все, что ее тревожит, но не сегодня. Ей нужно докопаться до правды.       Торп сразу же подходит у массивному письменному дубовому столу, и возится какое-то время с нижним ящиком, пока Адамс осматривается. Помещение просторное, но все забито каким-то декоративными мелочами, высокими книжными полками, старинными глобусами, картами, картинами, чучелами животных. Словно это не кабинет, а чердак собирателя древних артефактов.       — Отец любил всякое такое древнее барахло, — замечает ее взгляд мужчина. — И в свободное время занимался таксидермией. Вот этот дохлый ужас – его творения.       — Почему же, это интересно, — она пожимает плечами. — Когда у нас появилось свое с Энид жилье, я тоже увлекалась подобным. Но Синклер была не в восторге от запаха формалина и ее пугали умершие белки.       — Поэтому ты стала писать? — наконец-то справляется с мудреным замком.       — Смотрите-ка, ты запомнил, — язвит Уэнс.       — Тебя не с мотыльком стоило бы сравнить, а с гадюкой, — беззлобно комментирует мужчина, опуская на столешницу увесистую синюю папку. — Так-с, я думаю, это оно. И есть еще сейф…       Аддамс внимательно наблюдает за сыном Винсента. Он проходится вдоль стены, заставленной книжными шкафами, длинные пальцы скользят по корешкам древних альманахов. Мужчина доходит до книги с надписью Библия и с усилием нажимает на нее. Вся книжная полка вздрагивает и отходит от стены. Торп сдвигает конструкцию в сторону и перед девушкой появляется вмонтированный в кирпич сейф с кодовым замком.       — Единственное упущение, я не знаю пароля, — разводит руками в стороны мужчина. — Отец не успел мне его сказать. Можно попробовать подобрать, не думаю, что это что-то сложное…       — А что мы там хотим найти? — она подходит к столу и берет в руки папку, которую нашел Торп. На первой же странице – фотография ее родителей в молодости. Да, та Мортиша, которую она видела в больнице – тень себя самой. Еще на одном фото изображено с ее родителями скорее всего Винсент, в нем таком молодом можно легко разглядеть черты лица Ксавье. Кадр запечатлел всех радостными, беззаботными и полными жизни. А затем она находит небольшую фотографию хмурой девочки с косичками на руках у Винсента. На крохотном лице застыла суровость. Что ж, видно улыбка – не ее конек с самого детства.       — Отец перед смертью говорил, что есть завещание твоего отца, которое необходимо найти. А еще должны быть бумаги на бизнес, я не знаю… Что-то, что даст нам подсказки, — он набирает разные комбинации цифр, но ничего не подходит. — Черт, что же это может быть?       Догадка озаряет голову Уэнс яркой вспышкой. Она откладывает папку на стол и быстро подходит к сейфу. А что если…       Тонкие пальцы порхают по клавишам, вбивая единственную известную ей числовую комбинацию. Раздается писк, и глухой щелчок.       — Откуда ты… — Ксвье смотрит на нее оторопело.       — На моем запястье, при поступлении в приют, был записан ручкой этот код, — она находится в не меньшем потрясении. — Я думала, это дата моего рождения, но теперь не уверена.       Телефон у нее в кармане надрывается противной трелью.       — Да, — коротко отвечает, все еще находясь под впечатлением.       — Время пришло, Уэнсдей, — на том конце голос Йоко звучит глухо и спокойно. — Ты же в кабинете, да? Вы открыли сейф?       — Да, — односложно отвечает девушка, чувствуя, как у нее потеют ладони. Она отходит в сторону, чтоб мужчина не слышал разговора. — Не сейчас.       — Сейчас, — коротко и властно. — И ты обязана это сделать. Мы так долго шли к этому. Включи телефон на громкую связь, я хочу слышать, как ты отнимешь жизнь у этого подонка.       Сердце в ее груди колотится так быстро и громко, что кажется, звук его неровного биения разносится на весь кабинет. Что же, время пришло. Она обещала. Аддамс включает громкую связь и кладет телефон на стол, медленно доставая из-за спины пистолет, сразу же взводя курок.       — Так, тут слишком много бумаг, а я в этом ничего толком не смыслю, так что…— Ксавье перебирает папки в сейфе, а затем поворачивается к девушке и замирает.       — Уэнс? — он переживает ужасное дежавю, только в этот раз ему в грудь смотрит черное дуло Береты. — Ты чего?       — Отойди от сейфа, — голос сходит на хрип. Ее внутри колотит, и она прикладывает все доступные ей ресурсы организма, чтоб не дать рукам дрогнуть. — Прости...       — Опусти пистолет, — мужчина вскидывает руки вверх, демонстрируя, что он безоружен и выполняет ее просьбу. — Уэнсдей, послушай…       — Молчи... — шепчет, сглатывая противный комок в горле, на секунду зажмуривается и вновь распахивает глаза. Что ж, оказывается привязаться к человеку можно за какую-то несчастную неделю знакомства. Во рту горчит от бессилия и злости на саму себя. Голова гудит мыслями, беспорядочно бьющихся одна об другую. Она коротко выдыхает, собираясь, прицеливается и жмет спусковой крючок.       Сердце ухает куда-то вниз, звук выстрела смешивается с гортанным смехом из динамика телефона.       — Молодец, Уэнни, — радостно говорит Йоко. — Я в тебе ни минуты не сомневалась…