Черный мотылек

      Трава на Фернклиффском кладбище под палящим летним солнцем пожухла даже притом, что ее неустанно подстригают и поливают. Жаркий ветер путается в кронах деревьев, треплет полы рясы священника, монотонно излагающего проповедь, шуршит стеблями цветов, помпезно водруженных на крышку гроба.       — Покуда мы живем на земле, научимся иметь сердце доброе, теплое и внимательное к ближнему – и тогда оно станет светлым, чистым, откроется и узрит Бога, — голос у пастора мягкий и негромкий, проникающий куда-то под кожу, оседающий в мыслях. — А о новопреставленной сестре нашей помолимся, пусть она встретит в загробном мире радость, блаженное упокоение и прощение нашего Господа…       Минорный женский вскрик врывается в тишину кладбища хриплым надрывным бемолем. Торп чувствует, как волосы на загривке неприятно дыбятся от этого звука, оторопью пробегая вдоль позвоночника.       — Ты чего тут забыл? — шепчет на ухо Аякс, пихая брата в бок. — Твоя знакомая?       — Понятия не имею, кто это, — жмет плечами Торп и отходит от немногочисленной толпы чужих скорбящих родственников. — Долго еще ждать?       — Нет, я думаю, уже все готово, — Аякс идет чуть впереди, огибая надгробия.       — Ты мог выбрать менее пафосное место? — по правде говоря, мужчина мечтает поскорее убраться отсюда. Вся атмосфера давит, напоминая недавние похороны Винсента.       — Хочешь прокатиться на Лонг-Айлен в час пик?       Они идут вымощенной дорогим камнем дорожкой, по бокам от которой высажены цветущие розовые кусты. Здесь не так помпезно, как на Грин-Вудском кладбище, но все равно в вычурных кованых воротах, идеальных надгробных плитах и подстриженных кустарниках видится некое поклонение смерти. А в ней Ксавье никогда не видел ничего хорошего.       Не слишком просторное помещение выкрашено блеклым голубым цветом, а на потолке изображены небеса. Очевидно, подобная безвкусица должна создавать впечатление рая, но на деле просто хочется закатить глаза. Ровные ряды стульев с такой же убогой голубой обивкой, на каждом – коробка с салфетками. Играет жалобная мелодия, способствующая возникновению печали. Ксавье же чувствует лишь дикое раздражение. Кроме него и Аякса тут никого нет.       — Примите еще раз наши соболезнования, — невысокая пышнотелая женщина в черном траурном платье вручает Ксавье стандартную серую погребальную урну.       Торп с братом покидает крематорий и до ворот кладбища мужчины идут в полной тишине. Странно осознавать, что человеческая жизнь поместилась в трехлитровую глиняную банку.       — Мы могли бы оставить урну с ее прахом в колумбарии, — предлагает запоздало Аякс.       — Я вообще не понимаю, зачем мы это сделали, — честно озвучивает свои мысли Ксавье.       — Мне показалось весьма логичным сжечь тело человека, который так фанател от огня и пожаров, не находишь? — останавливается у кованых ворот, внимательно глядя на брата.       — За все то, что эта стерва натворила, нужно было ее зарыть в той навозной куче за сожженным ею же сараем, — красивое лицо перекашивает гримаса злости. — А не устраивать ей религиозное сожжение за твои же деньги. Она чуть тебя не убила? Что с тобой не так?       — Слушай, ну уже дело сделано, — ведет плечами младший брат. — Меньше всего мне хотелось бы объяснять копам, почему тело отправляется не в похоронное бюро, а в багажник моей машины. У них и так очень много вопросов, на которые я задолбался отвечать.       — Ладно, — хмурится, доставая из кармана сигареты. — Как вообще идет процесс?       — Ну, как ты знаешь, Энид еще в реанимации, Кент тоже в больнице. Им обоим предъявлен ряд обвинений. Я не могу по понятным причинам быть сам себе адвокатом и свидетелем, так что, за дело обещала взяться Уимс.       — Несостоявшаяся любовница отца? — вскидывает бровь, прикуривая с первого раза. — Уверен, что это хорошая идея?       — Ларисса для Винсента выиграла очень много дел, которые, казалось бы, были обречены на провал, — он опускает голову вниз, машет ею из стороны в сторону, и резко дергает ее назад, позволяя густым локонам опуститься на плечи, открывая загорелое лицо. — Я помогу ей засудить их обоих. За свое предательство каждый из них получит по заслугам.       — Думаешь, твои показания примет суд? — глубоко затягивается, позволяя никотину проникнуть глубже и заполнить организм едким дымом. — С Энид ты спал, с Кентом дружил…       — Она мне не жена, я имею полное право свидетельствовать против нее в суде, что уж говорить за Флипера. Слушай, ну это такие тонкости, которые тебе знать не нужно, — отмахивается от нудной темы. — Как поступим с урной? Отдадим ее Кенту?       — Перебьется, — хмурит брови Торп. Он делает еще одну затяжку, а затем подходит к мусорному баку, выбрасывает дотлевшую сигарету, а вслед ей отправляет туда и керамическую посудину.       — Ты сдурел? — Аякс явно такого не ожидал.       — Прости, ты хотел водрузить ее на свою каминную полку? — брезгливо вытирает руки о штаны и быстрым шагом направляется к автомобилю, бросив брату на ходу, — Можешь достать.       Аякс пару секунд смотрит на выглядывающую из мусорного бака погребальную урну, криво ухмыляется и идет вслед за Ксавье. Никто не вспомнит о Йоко, никто не спросит. Вместо того, чтоб строить свою жизнь, она посвятила ее мести и убийству. У нее нет никого, кроме Кента, который, по всей видимости, будет на суде все валить на нее. Ни детей, ни родных… Ему так не хотелось. Когда рана от предательства заживет, Аякс непременно задастся целью, найдет подходящую девушку и заведет семью. Ему хотелось бы, чтобы у него был человек, помимо брата, кто будет о нем хотя бы скорбеть.       Уже в машине младший брат начинает неудобный разговор.       — Почему ты не спрашиваешь ничего об Аддамс? — заходит издалека Аякс, пристегивая ремень безопасности. — Если тебе интересно, она запретила любых посетителей. Я дважды приходил и дважды медсестра отправила меня восвояси. Как думаешь, почему?       — Потому что больше всего на свете она хочет забыть о том, что случилось, — выжимает педаль газа Торп, выезжая с парковки. — А ты – отличное напоминание, что она едва не сгорела и практически умерла.       — Не хочешь к ней наведаться сам? Может тебе повезет больше?       — Нет. У нас с ней был уговор, — бросает на брата короткий быстрый взгляд. — Если мы выживем, то больше никогда не увидимся.       — Ты кретин? — у парня от удивления брови готовы залезть на затылок. — Да я… Да вы… Как…       — Пока ты не начал нести чепуху про чувства, предупреждаю сразу – это наше с ней дело, — в голосе слышны стальные ноты. — И в советах мы не нуждаемся.       — Вы просто двое идиотов, — хмурит густые брови Аякс и отворачивается к окну, замолкая.       Парень думает о несправедливости жизни – он, как никто, хотел любви, но вместо этого ним просто умело манипулировали и играли. А те, кто не хотел никаких чувств и привязанностей получили шанс на свое «долго и счастливо», но по собственной дурости бегут от этого.

***

      Октябрь разбросал под деревом листья и если их собрать, а затем спрятать между страницами старых книг в библиотеке, то они высохнут и из них можно сделать гербарий…       Январское солнце путается в окнах оранжереи, и мама неторопливо срезает сухие листья на Мандариновом дереве. Ее улыбка загадочна, движения нерезкие, плавные, а голос мелодичный и тихий…       А если начать шахматную партию с нападения ферзем и слоном на слабую пешку «f», то можно выиграть у отца всего за четыре хода, объявив ему детский мат. Он смешно сведет густые брови, а затем улыбнется широкой улыбкой в смешные усы над полной губой…       В марте тропа к лесу размывается дождями и Ларч, долговязый дворецкий с каменным смешным лицом, недовольно бурчит, перенося ее через лужи к домику на опушке. Это ее тайное убежище, о нем знает только дядя Фестер…       Пагсли забавно грызет резиновую акулу, засовывая ее почти целиком в рот и вымазывая слюнями все вокруг. Недавно он научился ползать и теперь ей приходится прятать все свои игрушки, потому что ноги ее обезглавленной куклы барби он уже погрыз…       Если постараться, то можно попасть в центр мишени под старой яблоней в саду три раза подряд и заставить несносного долговязого мальчишку, сына дяди Винсента, злиться так, что он непременно выкрикнет какое-то грубое ругательство, за что тут же охватит от отца крепкую оплеуху. Это весело и забавно…       Перед сном мама расчесывает ей волосы ровно сто раз густым гребнем, напевая про незабудки. Ей эту песню тоже пела мама. А потом она укрывает одеялом, подтыкая его края под подушку, гладит по щеке и непременно повторяет «Спи крепко, Уиллоу, моя обсидиановая бабочка, мой черный мотылек…»       Аддамс вздрагивает, просыпаясь. Тело все еще кажется чужим и ей не принадлежащим, хоть за неделю после ее «чудесного» по мнению врачей пробуждения, и свыклась со своей слабостью и беспомощностью. Она помнит, как открыла глаза после целой вереницы замечательных, таких ярких и живых снов, очнувшись в мире белоснежных больничных простыней.       Реальность навалилась на нее тогда писком медицинской аппаратуры, ноющим телом, мерзкой сухостью во рту, страхом и невозможностью нормально шевелиться. А еще непомерно громким, полным радости мужским смутно знакомым голосом с фразой «Господи! Ты очнулась!». Реплика, как потом выяснилось, принадлежала Аяксу.       Затем был длительный парад докторов, ее вертели, трогали, щупали, смотрели показатели на мониторах, что-то вкалывали, переподключали какие-то провода и где-то после получаса такой активности медперсонала ей невыносимо захотелось все же умереть.       Из потока медицинских терминов, которые ей не очень-то были известны, она выхватила что-то про перелом ребер и лопатки, две остановки сердца, обильную кровопотерю и что-то про удачу. Это потом ей уже доктор подробно объяснил, что попади пуля всего на пару сантиметров выше, то ей было бы обеспечено пробитое легкое со всеми вытекающими.       Вряд ли было дело в удаче, скорее в неумении целиться и стрелять Энид. Воспоминания о том дне до сих пор заставляют ее морщиться. Поразительно, какой наивной и слепой она была все это время. Не видела очевидного, а может, просто не хотела этого видеть. Ей было больно не столько от ранения, сколько от невидимого ножа, который ей воткнули в спину Энид и Йоко. Особенно Энид. Они так много пережили вместе, Аддамс казалось, что все их страдания, метания и перипетии исключают предательство только уже потому, что они были лишь вдвоем против целого мира. Но, оказывается, этого недостаточно.       Три дня после операции она не приходила в себя, прогнозы врачей были не утешительными, а потом Уэнс очнулась. Радости Аякса не было предела. Когда девушку, затроганную врачами и изнуренную процедурами, вернули в палату, ее там ждал младший брат Торпа с таким воодушевленным лицом, что Аддамс во второй раз за день захотелось умереть. Он был подавлен, но оптимистичен. Тарахтел без умолку, что Кент и Энид живы, и он сделает все возможное, и даже чуточку больше, но накажет их законным путем, усадив обоих за решетку. Парень что-то говорил о бизнесе, каких-то документах, она даже особо не вникала. Но едва беседа коснулась Ксавье, Аддамс свернула разговор, ссылаясь на усталость. И первая ее просьба к врачам после ухода Аякса была никого не пускать к ней в палату.       Это возмутило приемного сына Винсента, но он уступил, видимо сбрасывая такую ее просьбу на посттравматический синдром, тяжесть ранения, быструю утомляемость ну и прочие отговорки, которые не казались в данной ситуации странными. Но по факту, ей действительно никого не хотелось видеть. К тому же, с Торпом они договорились – если оба выживут, то больше никогда не должны видеться. Она хорошо помнила свой порыв спасти ему жизнь и последние сказанные мужчине слова. Очевидная собственная слабость и искренность ее испугали. Она признавалась в этом себе, но не готова была признаться кому-то еще.       Часы, проведенные полулежа на одном месте в больнице, тянулись невыносимо долго, складываясь в дни. Врач объяснил, что валяться ей на этой койке с месяц, раньше выйти из-под опеки медперсонала она может даже не мечтать. И она смирилась. Смирение – пожалуй то, чему ей придется научиться. Она смирилась с тем, что выжила тогда в пожаре, смирилась, что не умерла и в этот раз. Возможно, у судьбы на нее есть действительно какие-то планы.       В палате приятный полумрак, свет падает только от больничной аппаратуры и ночника над кроватью. Единственным неоспоримым плюсом ее ранения были воспоминания, которые отныне приходили к ней во снах. Порой, ей даже не хотелось просыпаться, так тепло и уютно было в давно позабытом прошлом.       Аддамс делает усилие над собой, чуть удобней устраиваясь на подушках. Учитывая полученные травмы, ее частично обездвижили, чтоб исключить смещения и ускорить процесс срастания кости. Тело, кажется, принадлежит не ей, оно слабое, вялое, обвитое какими-то трубками, истыканное иголками, ей неудобно лежать, дискомфортно дышать, кажется, вокруг нее даже воздух болит.       Где-то со стороны дивана, стоящего у смежной стены, раздается посторонний звук – то ли скрип, то ли свист и Аддамс испугано вздрагивает. Она безоружна, беззащитна и вообще лишена малейшей возможности постоять за себя. Из темного угла к ее кровати медленно, но решительно, двигается высокая темная тень и страх сжимает все внутри, скручивая желудок и вызывая тошноту. Устройство, обеспечивающее мониторинг ее сердечного ритма, заходится учащенным писком.       А затем на таинственную фигуру в шляпе падает свет и чудесным образом Аддамс понимает, кто это. Ее саму шокирует, поражает, пугает это открытие, и она теряется, не веря собственным глазам. Возможно, она еще спит? Или же это побочное действие наркотических обезболивающих, что ей капают?       — Здравствуй, Уилл, — скрипучий хрипловатый голос кажется ей до боли знакомым. — Прости, если напугал. Ты меня помнишь?       — Дядя Фестер, — она сглатывает вязкую слюну. Голос до сих пор чуть хриплый, хоть и противная скребущая боль в горле прошла. — Как ты сюда…       — Чш… — он прикладывает палец к губам и улыбается слегка пугающе. Его чуть выпуклые глаза с черными синяками под ними лучатся добром и светом. — Никто не должен знать, что я здесь.       Аддамс молчит, она не знает, что следует сказать или спросить. По факту это еще один живой ее родственник и из своих снов-воспоминаний Уэнс знает, что они были близки с дядюшкой. Это он научил ее метать ножи, с ним она играла в том домике на опушке леса, и именно он спас ей жизнь.       — Меня теперь зовут Уэнсдей, — прерывает молчание девушка. Ей хочется узнать тот кусок памяти, который никак не желал возвращаться – странные полгода после пожара. Они были черным пятном в пазле ее воспоминаний, как бы она не насиловала свою голову.       — Я знаю, дорогая, я все знаю, — он поджимает губы и грустно улыбается. — Мне жаль, что все сложилось именно так.       — Расскажи, что было после пожара, — она понимает - времени у них не так много. В любой момент сюда может войти кто-то из медперсонала и ей бы не хотелось объясняться, как к ней в палату попал среди ночи незнакомый мужчина в чудаковатой шляпе.       Фестер придвигает стул ближе к кровати, садится, распахивая полы пальто, и снимает шляпу. В его лысине отблескивает свет от лампы, и в памяти Уэнсдей всплывает воспоминание, как она, играя в доктора, клеила к его гладко выбритому затылку лейкопластырь.       — Я знал, что твой отец влип по полной с этим япошкой. Но он никого не хотел слушать. Все твердил, что он делает это ради семьи, — начинает неторопливо рассказ мужчина. — В тот день Пагсли приболел. Проснулся с температурой, и Тиша заволновалась. Они сели с Гомесом в машину и поехали к доктору, а я остался присмотреть за тобой. Я как раз гостил у вас в это время. Пожар вспыхнул так стремительно, что у меня не было времени на раздумья, я просто чудом успел тебя вытащить из дома, объятого пламенем. Я знал про завещание брата и понимал, что это не случайность. Мы договорились, что ты побудешь в том нашем убежище, помнишь, домик на опушке леса?       — Помню, — кивает Аддамс, прикрывая глаза.       — День, — выдыхает Фестер. — Я обещал тебе, что ты там пробудешь день, но я смог к тебе вырваться только на третьи сутки. Все это время ты была там совсем одна, пила воду из озера, что сейчас превратилось в болото, и ела какие-то ягоды. Честно, я никогда не смогу себя простить за это, но не было иного шанса тебя спасти. Танака должен был знать, что ты погибла.       — Я попала в приют в другом штате. Как так вышло? — противный ком подкатывает к горлу. Она помнит тот страх, который испытывала тогда, пускай все очень пока размыто и неточно у нее в памяти.       — За лесом находилась старая ферма вдовы Марты. Муж погиб довольно давно, детей у нее не было, она зарабатывала тем, что выращивала овощи и их продавала. Мы были знакомы, уж не спрашивай, как и при каких обстоятельствах случилось это знакомство, — он лукаво щурится. — Мне удалось ее уговорить присмотреть за тобой. Но все снова пошло не по плану и вместо пары недель ты там жила полгода. Она прятала тебя в сарае днем, а ночью выпускала. Тогда ты перестала разговаривать, и я думал, что ты просто онемела от пережитого стресса. Через полгода, когда шумиха вокруг смерти твоего отца стихла, мы сели с Мартой в ее старый пикап, спрятали тебя в кузове под ящиками и тряпками и вывезли в другой штат. Я написал тебе на запястье код отцовской ячейки в банке – дату твоего рождения. Верил, однажды мы увидимся, и я все тебе расскажу. А потом мы просто оставили тебя на пороге приюта и уехали. Ты не плакала, ты вообще почти никогда не плакала. Но тот взгляд, которым ты меня проводила, не единожды приходил ко мне в кошмарах, — он переводит дух, рукавом вытирая испарину со лба. — Я надеялся, что так смогу тебя уберечь от смерти и преследований. Мне так хотелось, чтоб ты прожила жизнь вдали от всего мрака и грязи этого мира.       — Но не вышло, — хмыкает Уэнс. — Жизнь в приюте — это тот же мрак, только еще страшнее.       — Прости, — он несмело касается ее руки и аккуратно сжимает. — Я, правда, думал, что поступаю верно.       — И что дальше? Ты просто бросил меня, как котенка, на пороге той старой богадельни и все? — ее отчего-то начинает разбирать злость.       — Сейчас я думаю, что возможно, следовало послушать Винсента и отдать тебя ему, — продолжает дядя. — Он кинулся искать тебя, когда не нашел в отчете полицейских прямого указания на обнаружения трупа ребенка. Но я запретил. Мне казалось, если японец узнает, что ты жива – то сразу тебя убьет. А я так хотел сохранить тебе жизнь, моя дорогая Уилл.       — Ну, у тебя почти получилось, — поджимает бледные губы девушка.       — Мне написал Винсент на той неделе, что нашел тебя и что поджигатель вернулся. К сожалению, я снова опоздал и не уберег тебя от шальной пули.       — Я поймала ее по доброй воле, — сама не знает зачем говорит Уэнс.       — Надеюсь, сын Винсента того стоит, — в его глазах столько всего, что Аддамс едва не задыхается от переизбытка чувств. — Я читал отчет полицейского. Могу сказать, что я горжусь тобой, Уилл, вернее давно уже Уэнс. И я надеюсь, ты позволишь мне хоть мельком появляться в твоей жизни…       В его темно-серых глазах стоят слезы. Мужчина крепче сжимает своею ладонью прохладную руку племянницы и Аддамс с удивлением отмечает, что плачет. По щекам неторопливо катятся крупные прозрачные соленые капли. Она больше не одна. Она не одна…

***

      Уговорить миловидную медсестру пустить его к Аддамс в палату Торпу ничего не стоило, кроме пары заезженных комплиментов, улыбки и заведомо не осуществимого предложения «когда-нибудь выпить кофе».       — К ней возвращается память, а это приводит к головной боли и быстрой утомляемости. Плюс она все еще на обезболивающих и сейчас уже спит, вы вряд ли ее разбудите, — делает последнюю попытку отговорить мужчину от посещения больной, намеренно теребя пуговицу голубой униформы с весьма непристойным вырезом.       — Эм… Моника, — читает имя с ее бейджа. — Я не буду ее будить, просто немного посижу, хорошо?       — Ей повезло с вами. Каждая девушка хотела бы рядом с собой видеть такого мужчину, как вы, — делает корявый комплимент и пропускает Торпа в палату. — У вас не больше часа, ладно?       Ксавье кивает, размышляя над тем, что эта Моника его совершенно не знает. Он мог быть тем, кто в порыве ревности сломал девушке ребра и лопатку, скажем, бейсбольной битой, но сидит у ее постели с самым преданным лицом. Почему людей так легко обмануть обходительностью и улыбкой? Откуда в них, живущих в этом уродском мире, так много наивности и доверчивости?       В палате полумрак. Уэнс, на фоне больничных простыней, утыканная иголкам и обвитая прозрачными трубками кажется такой хрупкой и беззащитной. Ее улыбка, расцветшая на синеющих губах, будет вечно его преследовать в мыслях и снах. В какой-то момент он был готов поверить, что ее уже не спасти. У нее еще по пути в больницу остановилось сердце, а потом еще раз во время операции. О чем она думала, когда решила поймать предназначенную ему пулю? Что двигало ею, какие порывы и мысли? Узнать он этого не узнает.       Во-первых, они действительно договорились, и Уэнсдей четко обозначила свою позицию – если они выживут, то пойдут каждый своей дорогой. Смысла убеждать ее в обратном не было. Какие у нее есть причины куда-то ехать с ним? Ну кроме потрясающего секса, пожалуй, никаких. А это мероприятие может ей организовать и любой другой мужчина. Эта мысль была максимально неприятной, но Ксавье пытался с ней сжиться. Они ничего не обещали друг другу. Два случайных человека, судьбы которых пересеклись на какой-то период времени и отныне будут идти параллельно, не соприкасаясь.       Во-вторых, Торп был не готов узнать причины ее порыва. Что бы она ни сказала, это либо поставит его в тупик, либо расстроит, либо напугает. Все, что связанно с отношениями и чувствами не для него. Кент прав, он не умеет любить и Дивина прямое тому доказательство. Хотя стоит отдать должное Аддамс, она поднимала в нем откуда-то из самого дна души какие-то странные чувства, прежде ему неизвестные. И это тоже пугало.       В-третьих – рядом с ним Уэнс все равно будет в опасности. Отец в завещании указал Ксавье, как прямого наследника его бизнеса, при этом Аяксу досталась большая часть имущества Винсента. Самому Торпу было не нужно ни то, ни другое. У него в кармане пиджака билет на Бали, завтра, утренний рейс.       Ксавье все оставит на брата и улетит. Они с Аяксом приняли решение, что подпольную деятельность отца продадут одному из партнеров Винсента. А легальный бизнес возьмет на себя младший брат. У Торпа хватит личных сбережений на три жизни вперед. Единственное — это салон, управление которым он оставит за собой. Благо на «острове тысячи холмов» давно есть интернет.       Торп подвигает стул к кровати спящей девушки и какое-то время просто смотрит на нее, пытаясь запомнить каждую черточку бледного лица. Что он почувствовал, когда Уэнсдей смотрела на него, истекая кровью? Ох, пожалуй, он до сих пор был не готов обдумать это все и признаться даже самому себе, что предпочел бы в ту секунду умереть сам.       На прикроватной тумбе с натюрмортом из лекарств, он замечает блокнот и ручку, видимо, забыл кто-то из медперсонала. Мысли в голове путаются, скачут, отказываются собираться в логическую цепь. Зачем он пришел сегодня? У него есть официальная версия – отдать ей медальон матери. Но кого он хочет обмануть этим? Истинная причина – ему просто хотелось ее увидеть напоследок. Аддамс просила, чтобы он ее помнил. Что ж, при всем своем желании Торп уже никогда не сможет ее забыть.       Черные гелиевые чернила плавно скользят по листу с желтоватым оттенком. Точеные скулы, пухлые губы, глубокие глаза в обрамлении пушистых ресниц… Она останется в его памяти такой – хрупкой, тонкой, легкой, словно крылья мотылька, и очень сильной. И главное, живой. Небрежными росчерками он завершает набросок, пишет пару незамысловатых строк и складывает листок пополам, пряча в его изломе кулон, и подсовывает свое творение ей под подушку. Пальцы невесомо касаются девичьего лба, отводя в сторону челку, тянутся вниз по белоснежной щеке, совсем не тронутой румянцем, задевают чуть приоткрытые губы. Даже сейчас, когда вокруг лишь запах лекарств и антисептика, от нее пахнет все тем же вишневым бренди с каплей горечи черешневой косточки.       Грустная улыбка трогает его лицо, он рвано выдыхает горячий воздух, порывисто прикасается губами к прохладной коже у ее виска и уходит, не обернувшись. Они расстанутся здесь и сейчас, лишнего Торп не любит.       Возможно, сложись их жизнь иначе, у них был бы шанс. Да, Ксавье не хочет связывать себя узами брака – это весьма устаревший институт, изживший себя довольно давно. И тем более он не хочет никаких детей. У него достаточно ума, чтоб не приводить в этот мир нового отдельного человека, за которого он будет в ответе и которого не сможет защитить в силу собственной смертности.       Но вот просто быть рядом с ней, коротать вместе вечера, путешествовать, слушать музыку, наслаждаться свыше отмеренными им днями – это, возможно, может быть тем, чего на самом деле хотелось бы Торпу. Но навязываться точно не в его принципах. Как любит повторять его младший брат: «решение принято и обжалованию не подлежит».       Аддамс просыпается поутру с гудящей головой. Кажется, лекарства совсем не помогают, и ее мозг скоро полезет через уши. Она вертится, мостится, желая найти более удобное положение. Пальцы под подушкой натыкаются на бумагу. Уэнсдей дергает бровью и вытягивает сложенный пополам лист, вырванный из блокнота, который она выпросила у медсестры. Иногда ей было просто необходимо записать что-то, иначе голова, гудащая от мыслей и воспоминаний, обещала лопнуть, словно переспевшая дыня.       Уэнс разворачивает лист и замирает на вдохе. Сложно сказать кольнуло ли сердце или же поломанное ребро, но все равно ощущения не из приятных. На желтоватом листике неровными, быстрыми линиями набросан ее портрет. Видимо, Торп запомнил ее именно такой – серьезной, задумчивой, с едва приоткрытыми губами и чуть вздернутой бровью. «Я помню про наш уговор, принцесса, и все же надеюсь, однажды получить в подарок твою книгу», и аккуратно вложенный в складку листа кулон ее матери.       Аддамс откладывает рисунок и внимательно смотрит на украшение. Серебряная буква «W», а если перевернуть - то «М». Она давно все решила, ей необходимо уехать из города, в котором она так долго была напуганной, брошенной и чужой. Но за мамой должен кто-то присмотреть. Что ж, видимо действительно пришло время поговорить, если не лично с Ксавье, но точно с его братом.

***

      Аякс выглядит бодрым, хоть в глазах по-прежнему плещется печаль. Видимо, Энид-таки удалось задеть его глубоко и больно. Они не говорят о ней, но Аддамс известно, что бывшая подруга выжила. В какой-то момент у нее возникла мысль убить гадину, но уже не хочется марать о нее руки.       Брат Торпа говорит очень долго и нудно о каких-то документах, о ДНК-тесте, подтверждающем ее родство с Гомесом, о том, что есть процедура, по которой она может вступить в наследство и много еще о чем. Аддамс плохо разбирается в подобных вещах.       — Я хочу уехать, как можно дальше отсюда, — под конец длинного монолога Аякса заявляет девушка. — Мне ничего не нужно – ни бизнес отца, ни его имущество, ничего.       — Ты не понимаешь, что теряешь! — горячится парень. — Он переписал на тебя весь свой легальный бизнес! Это целая фармацевтическая империя!       — Хочешь - забирай, — равнодушно выдает Уэнс. — Эта империя убила его, моего брата, заперла мать в дурдоме, а меня сделала убийцей. Я хочу начать жизнь заново и тащить в нее этот балласт не намерена.       — Но…       — Никаких, но, Аякс, — подводит категорическую черту. — Однако у меня к тебе будет просьба… Я хочу, чтобы ты присмотрел за моей матерью. Все это время о ней заботился Винсент, я понятия не имею, что теперь делать.       — Да, без проблем… — хмурится. — Можно задать тебе один вопрос?       — Если он не о твоем брате, — Аддамс отлично понимает, куда намеревается свернуть беседу Аякс.       — Вы совершаете глупость! — горячечно тараторит парень. — Уэнс, послушай, ну почему нет? Вы живы, между вами…       — Между нами ничего не было, нет и не будет, — обрывает на полуслове, награждая собеседника колючим неприветливым взглядом. — На моем кладбище расстрелянных иллюзий для новых могил нет места, Аякс.       — Уэнсдей, послушай…       — Нет, это ты послушай. Я взрослая девочка и сама знаю, как мне жить дальше. Не нужно меня учить, если хочешь помочь – помоги. Нет – что ж, придется придумать, как побеспокоится о своей маме. В конце концов, ты мне ничего не должен.       — Прекрати, — хмурит густые брови, нервно ероша пряди волос. — Я же сказал, что с твоей матерью решу вопрос. Да и с наследством разберусь. Скажем так, это будет моя тебе плата за спасенную жизнь. Что-то необходимо еще?       — Документы, права, — быстро перечисляет девушка. — Что там нужно для новой жизни?       — Так куда ты планируешь уехать? — аккуратно спрашивает Аякс. — Европа? Азия?       — Туда, где тепло круглый год, есть море и никому до меня не будет дела, — устало откидывается на подушку, чувствуя, как снова начинает болеть голова. — И давай без сводничества. Куда полетел Ксавье?       — Откуда ты знаешь, что он улетел? — впивается внимательным взглядом в девушку. — Вы говорили?       — У него были такие планы, — размыто и уклончиво отвечает Аддамс.       — Я… Уэнс… — намеренно тянет с ответом. — Слушай…       — Куда он улетел? — сверлит его немигающим холодным взглядом.       — На Мальдивы, — врет Аякс, не моргнув и глазом. — Это его любимые острова. Могу посоветовать тебе, я был почти везде. Сейшелы, Майорка, Мадейра, зимой очень хорошо на Бали…       — Спасибо не надо, — перебивает, здоровой рукой прикасается к пульсирующему виску. — Меня отпустят примерно через три недели. Успеешь?       — Конечно! Как раз закроем все вопросы, — кивает парень. — И все же я хочу помочь тебе устроиться. Ты после больницы, перелет отнимет у тебя все силы! Просто позволь тебе найти хотя бы жилье на том острове, что ты выберешь.       — Я похожа на дуру, Аякс? — она хмурится.       — Уэнс, ты спасла меня, спасла Ксавье, я уважаю твое решение. Хочется обманывать себя – вперед, я не стану мешать, — он горько усмехается, рукой отводя от лица пряди волос. — Если ты не видишь связи между вами, если абсолютно ничего не чувствуешь к нему – хорошо. В конце концов, кто я такой, чтобы советовать? Я вообще полюбил шлюху, которая стреляла в моего брата. Но я понимаю, как тебе сложно будет начинать жизнь заново в незнакомом месте абсолютно одной. Позволь помочь.       Аддамс размышляет пару минут и скрепя сердце соглашается, коротко кивнув. Она действительно никогда никуда в принципе не летала, Уэнсдей не знает языка, местных законов, ей потребуется время, чтоб обжиться. И будет хорошо, если по прилету у нее будет хотя бы какой-то угол для ночлега, все остальное она разведает и выучит сама.       — Слушай, по поводу Энид… — вновь начинает разговор парень.       — Я не хочу о ней говорить, — пресекает попытку беседы Уэнс. — Мне плевать, что с ней будет.       — Нужны будут показания в суде, — настаивает на своем. — Я не хочу спускать ей с рук то, как она поступила со мной и как она поступила с тобой. И пускай она жива, но я значительно подпорчу ей жизнь.       Аддамс в ответ отводит взгляд и поджимает губы. Как так вышло, что ее жизнь стала походить на дешевый мелодраматический фильм? Двадцать лет жить во лжи, думать, что ты никому не нужна, выживать, выгрызать себе хоть какие-то шансы и все это из-за того, что ее отец решил однажды променять свою совесть на кровавые деньги. Энид поступила так же – в какой-то момент обещанная крупная сумма денег оказалась важнее дружбы, прожитых лет, маломальской морали и доверия. Отныне Уэнс согласна с поговоркой: все люди преданны, кому-то или кем-то. Она не хотела больше ни того, ни другого.       Аякс уходит, так и не добившись от нее внятного ответа. Более того, принеся ей через пару недель аккуратно собранную папку с новыми документами на имя Уэнсдей Аддамс, договор аренды небольшого домика в глуши острова, телефон с сим-картой и одежду, он так и не сможет вытребовать с нее подтверждение ее участия в слушаниях. Уэнс не отказывалась, но и не готова пока согласиться. Единственное, на что она уговорилась – это один звонок в последнюю пятницу каждого месяца, чтоб узнавать состояние матери и дел с ее наследством.       Находиться в четырех стенах три недели просто невыносимо. За окном цветет и жарит лето, начался июль, а ее с горем пополам выпускают лишь в больничный убогий парк с хромающими больными, жирными голубями и по пятам следующей за ней сиделкой. Торп, будь он не ладен, позаботился о том, чтобы она получала максимальную заботу от больничного учреждения.       Больше к ней никто не приходит, кроме Аякса, который с каждым днем все настырней и настырней ей напоминает о Ксавье. Нет, он не говорит о нем, ничего не спрашивает и не рассказывает, просто сам парень является одним огромным напоминанием. Аддамс думала о том, что она чувствует. Но это сложно было описать. Это точно не походило на влюбленность или увлечение, не характерно было для дружеских порывов, просто Ксавье подобно занозе остался где-то там, под левой лопаткой, напротив сердца, она его помнила и не хотела забывать.       Уэнсдей не дожидается выписки. Буквально на следующий день, как с нее снимают фиксирующую повязку, она тихонько выдергивает из тела последнюю капельницу, переодевается в вещи, что ей принес Аякс и тенью выскальзывает из палаты. Благо, в больнице поутру всегда слишком многолюдно и ей ничего не стоило затеряться в толпе.       Добраться до заветного склада тоже не составляет труда. Уэнс печально оглядывает место, которое бережно сохранило все ее небогатое имущество. Даже странно, как сюда не добралась Танака, хоть и знала про бокс номер 13. Аддамс забирает с собой рукописи, свою любимую потертую джинсовку и, пожалуй, все. Жаль, печатную машинку придется оставить тут. Все остальное – ее старые дневники, оружие, мелкие сувениры с места преступлений – это все не нужное, прошлое, подлежащее забытью. Двадцать лет уместилось в пару коробок. Она не любит плодить хлам и бардак, поэтому сохраняла действительно лишь важные мелочи. Склад оплачен на несколько лет вперед. Она прячет ключ в рюкзак, коротко улыбается и уходит. Больше здесь ее ничего не держит.       В аэропорту очень много людей и это успокаивает. Уэнсдей не знает, что ее ждет впереди, как сложится ее ближайшее будущее. Аякс сто раз напомнил, чтобы она позвонила некому Мадэ перед вылетом, у него ключи от ее нового дома. К счастью, мужчина знает английский и оказался максимально немногословным. Узнав, что она будет через день, он бурчит «я встречу» и сам кладет трубку.       Сидя в самолете и уговаривая внутри себя не пойми откуда взявшийся страх и тревогу, Уэнсдей не верит, что у нее все получилось. Она жива, она летит к океану, у нее в сумке рукописи и ноутбук, а на шее кулон матери, пускай ее не знающей, но тоже живой. А в записной книжке номер дяди Фестера. Ну и Аякса, куда уж без него. За три недели ее заточения в лечебнице, он стал ей настоящим другом. Тот, который не предаст, так ей почему-то хочется думать. Хотя, когда-то она так считала и про Энид.       Ее просит пристегнуться стюардесса, сосед бурчит что-то себе под нос, сжимая побелевшими пальцами карманную библию. Аддамс хмыкает и устремляет взгляд в иллюминатор. Она не злится и не винит ни Йоко, ни своего отца, ни Энид. Иуда продал Христа за 30 сребреников, однако Иисус не стал его карать и запретил это делать своим ученикам. Все дело в том, что он знал – у каждого в этом мире есть та цена, за которую можно купить человека с потрохами. И сила в том, чтобы знать, что для тебя лично есть эти тридцать сребреников и никогда за них не продаться.       Город, так и не ставший ей родным, с каждой минутой полета все больше превращается в крохотную точку на карте. Пожалуй, впервые за двадцать лет она чувствует себя свободной. И живой.       Уэнсдей по-прежнему не знает, сколько ей отмерено рассветов и закатов, но она искренне рада, что встретит их на берегу океана, так, как хотела когда-то, рисуя мечты на огрызке серой бумаги единственным зеленым карандашом. Зеленые пальмы, зеленые волны, зеленое солнце. Она бережно хранила рисунок, пока его у нее из рук не вырвал отец Энид и, громко хохоча, не разорвал его в клочья. «Ты подохнешь в каком-то притоне, как твои ублюдки родители, бросившие тебя в приюте» - он часто повторял ей эту фразу. Парадоксально, но грубый, прокуренный голос в ее голове повторял эти слова в самые отвратительные и сложные времена ее жизни, и это придавало сил. Сейчас голоса не было, он остался там, на земле, и уже завтра Уэнс увидит свою детскую картинку в цвете. Яркой и настоящей, как вся ее будущая жизнь.