Черный мотылек

      Сентябрь на Бали укутан теплым тропическим ливнем. Влажность уже не мешает дышать и чуть кудрявит обычно прямые волосы, которые она без сожаления остригла, едва нашла в городе парикмахера. Со своей бледной кожей, так и не загоревшей за пару месяцев, она выделяется среди местного населения, собирая на себе взгляды отдыхающих туристов и аборигенов.       За это время Уэнсдей даже отвыкла от такой толпы людей. Обычно продукты ей доставляет немолодой мужчина по имени Мадэ, и к нему же она обращается в случае каких-то вопросов относительно быта. Все остальное время ее окружает пение птиц, шум дождя, звуки тропиков. Это не тишина, которой ей хотелось, но так даже лучше.       Она пишет днями и ночами напролет, не давая мозгу продыху. В противном случае, глупые мысли навязчивым комариным зудом будут отвлекать от сюжета, создавая дурацкие картинки невозможностей.       Но сегодня вечером ей пришлось спуститься с высоты своего одиночества и проехаться в город. Последняя пятница месяца обязывает ее позвонить Аяксу и дяде Фестеру. Дома у нее совсем не ловит связь, хоть Мадэ и предлагал это исправить, но ей не надо, она полностью поглощена любимым делом.       Аддамс входит в небольшое кафе, кругом снуют люди, звучит забавная мелодия местного фольклора, слышится неторопливая балийская речь, которую Уэнс весьма неплохо выучила. Еще бы, когда ты один на один со всеми трудностями, то приходится уметь крутиться. Она садится за барную стойку, через один свободный стул от мужчины в дурацкой цветастой рубахе. Господи, кто такое вообще носит?       Пока бармен занят, Уэнсдей быстро набирает номер Аякса, но тот не отвечает. Что ж, она не торопится.       — Ваш кофе с шартрезом, — на корявом английском с явным акцентом говорит парень за барной стойкой, пододвигая чашку к тому самому мужчине в рубашке.       Аддамс замирает на вдохе. В голове одно за другим всплывают воспоминания о человеке, любящем сочетание кофе и ликера. Этого просто не может быть. Сердце ускоряет ритм в груди, и кажется, готово вновь сломать едва зажившие ребра. Она поворачивает голову и тут же встречается с яркой зеленью знакомых глаз.       Торп сидит к ней вполоборота, рубашка с коротким рукавом распахнута, демонстрируя миру татуировки, отросшие волосы собраны в пучок на затылке, щетина на острых скулах и подбородке, между длинными пальцами зажата дымящаяся сигарета. Он прищуривается, растягивая губы в лукавой, ленивой улыбке и ямочки на щеках завершают образ нахального наглеца, похитителя дамских сердец, того, кого она больше никогда в жизни не надеялась увидеть.       — Ну, здравствуй, принцесса, — его тон и низкий приятный голос остался таким, как Уэнс помнит. По спине ползут мурашки и ей бы совладать с лицом, но встреча так неожиданна и волнительна одновременно, что ей хватает сил лишь выровнять до ломоты спину и вздернуть гордо вверх подбородок. — Какими судьбами?       — Спроси у своего брата, — бросает реплику дерзко и меряет мужчину колким взглядом. — Из него получился бы неплохой брачный агент.       — Ты о чем? — кажется, что Торп спокоен, но на деле он шокирован, не верит своим глазам. Встреча не просто неожиданна, она нереальна! Как из всего мира эта девчонка оказалась вот тут, перед ним, когда он только стал забывать пьянящую бездну ее черных глаз и манящий изгиб совершенного тела. — Я не понимаю…       Она изменилась за те три месяца, что он ее не видел. Остригла волосы, скулы стали острее, кажется, даже взгляд стал еще жестче. Он опускает взор ниже к прозрачной накидке и цепляет рисунок на ее теле, который сделал ей собственноручно. Сердце заходиться лихорадочным ритмом, ладони мерзко потеют, как у подростка.       — Ну, явно не Боги спланировали нашу встречу, — она дергает бровью под челкой, чувствуя, как теряет контроль самообладания. Аддамс волнуется, не может унять галоп в груди. Спину обдает кипятком, жар приливает к щекам.       — Хм, я понял, — кивает Торп, не прекращая улыбаться. — Дай угадаю. Каждую последнюю пятницу месяца ты обещала этому доморощенному купидону выходить на связь.       — Он клялся, что ты на Мальдивах, — Уэнс, нервничая, находит на груди свою подвеску, которую отныне носит не снимая. Пальцы принимаются теребить украшение, но должного успокоения это не приносит.       — Ненавижу Мальдивы, — ухмыляется мужчина. — Что ж…       Ксавье вздыхает и повисает пауза. Нужно что-то сказать, но нужных слов нет, а те, что есть, и близко не передают его морального состояния и того, что бы ему хотелось донести девушке. Он скучал. Это слишком очевидно, чтоб успеть солгать самому себе.       — Прогуляемся? — Уэнс спрашивает быстро, чтобы не передумать самой. Пулю, которую из нее достал врач и отдал ей в один из дней, проведенных в больнице, она хранит в спичечной коробке на дне чемодана. Она напоминает ей, что жизнь слишком скоротечна, хрупка и может оборваться в любую минуту. Какой смысл тратить ее на нерешительность и лишние промедления?

***

      Сутки больше не делятся на день и ночь, время перестало существовать. За последние несколько дней, пожалуй, это в первый раз, когда Ксавье проснулся раньше нее. Ему прежде никогда не приходилось существовать вне привычных границ реальности, но спящая сейчас в его кровати девчонка фантастическим образом стирает все принципы, причины и условности.       За окном опускаются густые сумерки, сверчки гудят, доносится шорох волн. Ритм дня и ночи безбожно сбит. Он неторопливо касается теплого ото сна девичьего тела, пробегается пальцами по выступающим позвонкам, тонким ребрам, задевает небольшой шрам чуть ниже левой лопатки. Девушка вздрагивает, что-то недовольно бормочет, сонно потягиваясь среди смятых простыней.       Уэнс не дает мужчине отстраниться. Она переворачивается на спину, и, не открывая глаз, снова тянется к нему, притягивая к себе ближе. Первая сумасшедшая страсть чуть схлынула, оставив по себе приятную ломоту в теле и уступив место нежности. Откуда она берется – Торп не может сказать. Просто в тот вечер, когда они встретились вновь, что-то безвозвратно изменилось.       Он отчетливо запомнил небо, усыпанное алмазной крошкой, отраженное в глубине ее манящих глаз, тепло хрупкого тела под своими ладонями, такой знакомый запах вишневого бренди, кружащий голову, а потом она потянулась к нему и поцеловала. Сердце в ту же секунду замерло, что-то внутри щелкнуло, перевернулось и словно встало на место.       Ксавье целует девушку медленно, мучительно медленно. Его поцелуй нежен, но в тоже время глубокий, обжигающий. Он неторопливо гладит ее тело, чуть сжимая, пальцами ощупывая каждый сантиметр. Губы спускаются ниже, прокладывая дорожки влажных поцелуев по тонкой шее, излому ключиц, острым плечам, покрывает жаркими поцелуями грудь.       Ей нестерпимо хочется больше, все и сразу. Уэнс сжимает руками простыни, отдаваясь ощущениям. Время и место, в который раз теряют значения. Есть только они, их общее рваное дыхание и общее безумие.       Его ладонь медленно ползет вниз, поглаживает ее плоский живот, изгиб талии, ласкает внутреннюю сторону бедра. Аддамс чувствует, как у нее перехватывает дыхание. Девушка порывисто заключает лицо Ксавье в хрупкие ладошки, позволяя кончику своего носа скользить вдоль его скул, подбородка. А затем их губы едва лишь соприкасаются, и они дышат вместе до тех пор, пока Уэнсдей слегка не подается вперед, и снова целует долго и глубоко. Нежность тянется сладкой патокой между ними и сейчас это все кажется таким обжигающе необходимым и правильным.       Торп прижимается своим лбом к ее, приподнимает девчонку за бедра и дыхание застревает в горле, когда он одним плавным толчком входит в нее, заставляя ее глаза распахнуться. Слишком чувственно, слишком медленно, ей хочется быстрее, больше, она сама подается вперед. Ксавье останавливается, отстраняется от нее.       — Не спеши, — игриво качает головой, изгибая губы в коронной ухмылке. — Куда ты все время торопишься, принцесса?       Уэнсдей молчит, принимая правила игры. Утром было так, как хотела она – стремительно, с легкой грубостью, прямо на письменном столе, безбожно искомкав половину набросков Торпа. Теперь ее очередь слушаться. Аддамс втягивает носом воздух, нетерпеливо ерзает, впиваясь в сильные плечи короткими ноготками.       Мужчина закидывает одну ее ногу себе на талию, пальцами впиваясь в нежную кожу, и подается вперед, толкаясь глубже. Его тело не слушается, рвется сделать это грубее, резче, как привыкло. Кожу покалывает от желания, дыхание вибрирует, но он тормозит сам себя. Это особый вид удовольствия, оказывается – растягивать ласку.       На его счету десятки женщин, но ни одна не сравнится с Уэнс. Он думал, что она тверже стали, но оказалась хрупче стекла. Это иррациональное желание никому ее не отдавать, ни с кем не делить горячит кровь, заставляет сердце в груди биться еще быстрее, еще громче.       Мир замедляется, воздух вокруг них становится горячим, душным, Уэнс задыхается от ощущений, двигаясь ему навстречу. С мужских губ срывается стон и Аддамс блаженно прикрывает глаза. Это она заставляет его чувствовать себя настолько хорошо, что он не может отдышаться. Только она.       Это не просто секс, это гораздо глубже, как ритуал принадлежности друг другу и это чуть пугает. Но вместе с этим дарит абсолютно новые ощущения. Она не сдерживает стон, и Ксавье вновь настойчиво ее целует. Торп, то увеличивает темп, доводя ее до безумия, то останавливается. Наклоняется, нежно целуя манящие, припухшие от поцелуев губы. Ласкает девичью грудь, чтобы потом все начать заново. Все это время он не сводит с нее глаз, улавливая каждую реакцию. Она теряет связь с реальностью, счет времени. Сколько продолжается это безумие? Минуты, часы? Ничего не важно. Мир в предвкушении эйфории замирает.       Они оба влажные от пота. Их тела скользят друг по другу. Наконец Ксавье ускоряет темп. Толчки становятся глубже, быстрее, грубее. Девушка выгибается под ним, стонет. Тягучее удовольствие подбирается к ней щекотными мурашками, вынуждая подгибать пальчики на ногах, ползет вверх по бедрам, сосредотачивается внизу живота, расплывается горячей лавой в груди, вырывается изо рта протяжным стоном. Оргазм ярким фейерверком озаряет сознание, останавливает время, стирает из головы все мысли.       Ксавье, ощущая, как она сжимается вокруг него, входит в нее настолько глубоко, насколько может, запрокидывает голову, хватает воздух, ища равновесие. Еще пара толчков, и мужчина крупно вздрагивает, закусывая губу, и до синяков сжимает ее бедра. Сладкая судорога проходит по всему телу, превращая реальность в осколки.       Он много чего пробовал и практиковал, от классики до легкого доминирования, но никогда ему не было так хорошо, глубоко и проникновенно. Чтобы пробивало до самого сердца. Он четко понимает, что пропал. Его нет. Есть только острое, почти болезненное чувство, которое он сам не спешит как-то идентифицировать и называть. Но парадокс в том, что он идет на это добровольно и с удовольствием.       Когда дыхание приходит в норму, девушка отстраняется немного. Ей жарко, душно, горячо. Тело приятно расслаблено, внутри тишина и покой. С такой стороны секс она еще не знает. Это что-то другое, прежде ей недоступное. И ей боязно, и она храбрится. Чувствует, как теплая мужская ладонь поглаживает ее ребра, живот, он словно проверяет, не исчезла ли она, не плод ли его воображения. Это обескураживает. Что может быть интимнее, чем видеть за суровостью - мягкость, показанную только ей.       В голове пусто. Ему бы подумать над тем, что с ним творится, но совершенно не хочется вдаваться в рефлексию. Сейчас ему так хорошо, как никогда. Торпа привлекает тихий шорох, словно что-то настойчиво бьется в стекло. Мужчина поднимается кровати, прикрывшись простыней, одергивает невесомые белые занавески и какое-то время пытается найти источник шума. Его губ кается улыбка. В открытую форточку влетел белый мотылек. Они тут частые гости – странные хрупкие существа, чья суть стремиться к свету.       Ксавье подхватывает с прикроватной тумбы пустой стакан, ловит неугомонное, трепыхающееся о стенки склянки тонкими кружевными крыльями насекомое, открывает окно и выпускает его в темноту ночи.       — Я поражаюсь твоему великодушию, — хриплый голос заставляет мужчину улыбнуться шире. — Уверена, еще совсем недавно ты бы просто прихлопнул мотылька одной ладонью.       — Ну что ты, к мотылькам у меня всегда была особая тяга, — он оборачивается к ней, ставя стакан на подоконник.       — Ты так и не рассказал, что значит твое новое тату, — она лениво потягивается среди светлых простыней. — Каждый раз ты лишь заговариваешь мне зубы. Я склонна думать, что ты не хочешь отвечать на мой вопрос по данному поводу.       — Скажем так, я тоже не хотел тебя забывать, — как можно размыто отвечает мужчина.       — Странно, чем эта замысловатая мазня может напоминать тебе меня, — Аддамс поднимается на локтях, чуть прищуривается, стараясь снова разглядеть витиеватый рисунок на ребрах с левой стороны. Догадка оказывается очень простой. — О, не говори только, что там зашифрованы мои инициалы! Торп, ты же татуировщик! Кому, как ни тебе знать, что подобное делают только идиоты!       — Звучит, словно ты разочарована, — хмыкает Ксавье, подходя к кровати. — И это не мазня, это леттеринг. И все сделано по уму. Никто кроме меня об этом не узнает.       — А почему на ребре? — отодвигается в сторону, позволяя мужчине снова лечь рядом с ней. — Погоди-ка! Я угадаю! Потому что в библии женщину Бог сотворил из ребра! Торп! Серьезно?       — Человек, который мне делал тату, оказался на редкость религиозным, — он не может не улыбаться.       — Ты же знаешь, что ученые определили, из какой именно кости в теории была сделана женщина? — она чуть прищуривается и на ее лице расцветает заметная улыбка. Она подобна радуге после дождя, северному сиянию, восьмому чуду света. Мужчина любуется этим редким зрелищем.       — Просвети меня, — укладывает руки за голову, награждая ее лукавым взглядом.       — Слово, употребляемое в оригинале, обозначает некую опору, скорее всего имелась введу приапова кость… — она замолкает, подбирая слова. — Из соответствующего мужского органа, — ее взгляд с явным намеком опускается к его паху, — которая есть в наличии у многих животных, но отсутствует у человека. Это логично, ее же сам Бог и изъял. Вот такой вот этиологический миф.       — Оу, — картинно удивляется, а затем закатывается смехом, едва не давясь кадыком. — Парень, который бил мне тату сказал, что Бог создал женщину не из ноги, чтоб она была униженной, и не из головы, чтоб она превосходила, но из ребра, чтоб быть бок о бок с мужчиной, быть защищенной.       — Это самая пафосная и убогая теория, которую я только слышала, — закатывает глаза. — И вообще, сама легенда про ребро – оскорбительна. Слишком долго считалось, что в реберных костях нет костного мозга! Тонкий намек патриархата на недалекие умственные способности женщин.       Ее насупленные брови и разыгранное возмущение заставляют Торпа расхохотаться снова. Он чуть наваливается на нее, проходясь пальцами по обнаженным ребрам, целует горячо куда-то в шею, заставляя ее шипеть и недовольно уворачиваться от щекотного касания.       — Пусти! — девушка цепляется руками в его ладони, пытаясь прекратить щекотку. И едва чувствует, как на ее талии ослабляется хватка, быстро выскальзывает из постели, утягивая за собой простынь.       — Далеко собралась? — Торп успевает перехватить светлую ткань, не давая Уэнс далеко отойти от постели.       — Сперва в душ, потом домой, — делает еще одну попытку отнять простынь.       — Зачем тебе домой? — он прячет за игривой интонацией волнение.       — Я там не была три дня, — отпускает кусок постельной принадлежности и голой идет в сторону ванной. — Это не входило в мои планы.       За ней закрывается дверь с тихим щелчком и Торп мрачнеет, пытаясь вспомнить, что планировал делать сам. Пить, рисовать, бить тату и развлекаться с горячими загорелыми дамами, не обремененными моралью. Частично он сумел воплотить задуманное в жизнь: он начал рисовать, а в остальное время пил. Было несколько дам, но то была жалкая имитация левой руки, в сравнении с тем, что они с Аддамс вытворяли последние несколько суток.       Вывод напрашивался жуткий и безжалостный, а истина открывается, словно кровотечение – ни скрыть ее, ни унять, ни вытерпеть. Ему нравится, как она тихо дышит, утыкаясь носом ему в ребра, нравится, как вредничает, не желая вставать по утрам, как зависает, о чем-то размышляя, грызя карандаш или как философствует о смыслах бытия, глядя из окна на тропический ливень. Ему, оказывается, ее не хватало – и вот это Торпу уже категорически не нравится.       Но с другой стороны, что он будет делать, если она сейчас уйдет? Ксавье никогда не страдал какой-то робостью, нерешительностью, всегда привык брать то, что ему хочется. Почему в этот раз его разбирает волнение и в груди, словно ворочаются стотонные колокола, не дающие сделать глубокий вдох?       Уэнсдей, стоя под прохладной водой, искренне не понимает, как вообще задержалась тут так надолго. Ксавье всегда влияет на нее как-то неправильно, сбивает с толку, заставляет поддаваться не здравому смыслу, а сиюминутным желаниям, порывистым чувствам, эмоциям. Хорошо ли это? Плохо ли? Она вообще отныне не делит мир на белое и черное, хорошее или плохое, ведь после пережитого стала замечать, сколько еще существует оттенков между всеми этими полярностями.       Ей нужно хорошо подумать, прежде чем вляпываться в очередную авантюру. У нее еще после прошлого раза ноют ребра на погоду. Но, с другой стороны, она так долго была одна, что вариант попробовать как-то по-другому - выглядел очень даже заманчивым.       — И какие у тебя планы, — она чуть вздрагивает от резкого вопроса. Не ожидала, что Торп встал с кровати и натурально будет ее поджидать у двери ванной.       — Жить жизнь, Ксавье, — меряет его заинтересованным взглядом. — Ты что-то имеешь против?       — Нет, но это не потерпит до утра? — ему некуда деть руки, он складывает их на груди, неловко дергая плечами. Попытка придать себе непринужденный вид разбивается под серьезностью ее взгляда. — Переночуешь, и я тебя отвезу завтра.       — Благодаря Аяксу мы почти соседи, — Уэнс дергает бровью. — Тут пешком идти минут двадцать. И я не хочу спать.       — А что ты хочешь? — ему самому тошно от того, как он сейчас выглядит. Наверняка глупо. И, скорее всего, жалко. Но он столько раз наблюдал, как люди из-за собственной трусости боятся признаться в том, что их тянет друг к другу. Он сам боялся быть непонятым, отвергнутым, не услышанным. Но ведь жизнь – так коротка, резонно ли тратить ее на собственную неуверенность и слабость?       Девушка напротив него молчит, внимательно разглядывая собеседника, словно пытаясь прочесть его мысли.       — Прогуляемся к океану? — ей нужно пройтись. Волнение кипятит кровь, заставляет сердце учащено биться. Необходимость обозначения их отношений и ее личных границ, выстроенных за годы жизни, полной предательств и недоверия, на нее наваливается стотонной плитой.       Торп кивает коротко, привычно ухмыляясь одним уголком губ.       Ночь находится у океана в подчинении, тонет в теплых волнах, растворяющих своим гулким шорохом тишину. Ксавье вскидывает голову вверх, вглядываясь в бескрайнее небо, полное ярких созвездий, их так много, что, кажется, звезды готовы посыпаться ему за ворот. Вдали слышны голоса людей. Босые ноги греет песок, впитавший в себя за целый день тепло обжигающего солнца.       Они молча бредут по широкому берегу, то и дело озаряемому короткими вспышками фотокамер отдыхающих. Кажется, на этом острове никто никогда не спит. Мужчина судорожно прикидывает в голове, с чего бы начать разговор, но на ум ничего не идет. Все происходящее кажется таким нереальным, словно сон. Вот он сейчас моргнет, наваждение рассеется и девушка, идущая рядом с ним, растворится сладким миражом больного воображения.       — Как продвигается твоя книга? — наконец-то выдавливает Ксавье, мысленно ударив себя ладонью по лбу.       — Аякс обещал помочь, когда я допишу, — охотно отвечает Аддамс, складывая руки за спиной. — Мне осталось немного.       — И о чем она? — ему хочется прикончить самого себя за нелепые вопросы, которые сыплются, словно из рога изобилия, но он не может молчать. Пожалуй, за последние пару дней это вообще единственный их такой длинный разговор, обычно все заканчивалось неутомимым порывом страсти. Глупое волнение щекочет грудную клетку, и он понятия не имеет, в чем его причина и откуда в нем эта гребанная робость? Даже в старшей школе он чувствовал себя увереннее, чем сейчас.       — Когда она выйдет, прочтешь сам, Ксавье, — Аддамс останавливается, заглядывая ему в глаза. — А у тебя какие планы?       А он не может оторвать взгляд от знакомого лица. В ее бездонных очах утонула сама ночь и запутались звезды. Сердце неровно бьется в груди и невыносимо хочется к ней снова прикоснуться.       — Я хочу и дальше рисовать, — склоняет голову вбок и тянется в задний карман шорт за сигаретами. Нужно немедленно занять чем-то руки. — Здесь очень живописно. Ты была на водопаде…       — Ты серьезно считаешь, что я хочу поговорить о достопримечательностях? — Аддамс перебивает, не дав договорить.       — Нет, но я забыл, как это делается, — честно признается мужчина, прикуривая сигарету. Яркий красный огонек зажигалки вспыхивает на пару секунд, озаряя его серьезное лицо.       — Что делается? — хмурит брови под отросшей челкой.       — Я … Хм… — делает затяжку, медленно выпуская изо рта дым. — Хм…       — Алекситимия, — закусывает губу Аддамс, искренне всегда считая, что слова все портят и усложняют.       — Что? — не понимает, что она говорит. Торп злится на себя, что вообще начал этот разговор. Какого черта вообще? С чего он решил, что ему или ей нужно что-то друг от друга?       — Это особое состояние, когда хочешь выразить свои чувства, но никак не можешь найти подходящие слова, — она тянется к его сигарете и забирает ее из длинных мужских пальцев, струшивая серый пепел. Уэнс неторопливо подносит сигарету к губам, вдыхая поглубже, задерживает дыхание и затем выпускает остатки дыма, чуть приоткрыв губы. — Но я не хочу говорить ни о каких чувствах, ничего не хочу обещать или что там обычно делают люди, вдруг решившие, что между ними не только хороший секс.       — Честно, — кивает Торп. Он берет ее за руку и садится прямо на песок, утягивая девчонку вслед за собой. — И что, хочешь сказать, ты не жаждешь слов?       Девушка оборачивается к нему спиной и садится, устраиваясь между его разведенных коленей, закидывая голову Ксавье на плечо. Делает еще одну затяжку и тушит докуренную сигарету о теплый песок. Какая глупость все это. Кому вообще нужны глупые разговоры?       — Я предпочитаю действия, Ксавье. — ее взгляд упирается в невидимую ночью линию горизонта. — Мы же выяснили еще в первый наш с тобой разговор.       — Помню, — он бросает тихо, обжигая ушную раковину горячим шепотом. — Но я не могу промолчать. Вернее, я не хочу молчать.       — И какие будут предложения? — по телу бегут мурашки от слов и горячего дыхания над ухом.       — Я не хочу быть один, принцесса, — его руки касаются тонкой талии, притягивая ее к себе еще ближе, практически вжимая в мужское тело. — Будь со мной.       Эта короткая фраза отбивается в ней трепетом и невнятным чувством покоя в солнечном сплетении. Волны набегают на берег, перешептываясь, бредя, шурша источенными маленькими песчинками. Уэнсдей кажется себе сейчас тоже такой же крохотной в огромном мире, но странным образом не одинокой, как прежде.       — Я подумаю над этим, — уклоняется от прямого ответа, сама прекрасно зная, что все уже решила. Горячие мужские губы находят на ее шее тонкую бьющуюся пульсом жилку и пылко целуют, проходясь по ней языком.       Звездная россыпь кажется ярче, теплый ветер с океана путается в волосах. Ей легко, внутри тихо, словно в бушующем внутреннем мире, никогда не знавшем покоя, наступил долгожданный штиль.       Ницше считал, что любовь – есть опасность для самого одинокого. Любовь ко всему, если только оно живое. И опасность манит мужчин так же, как огонь влечет мотыльков. Чувствуя, как под широкими ладонями гулко и торопливо колотится сердце девушки, сливаясь с таким же галопным ритмом его собственного сердца, Ксавье готов рискнуть. Опасность его никогда не пугала.       Аддамс прикрывает глаза, чуть улыбаясь. Все же Ксавье прав, знать о чем-то - одно, а слышать – совсем другое. Мадэ кое-что занятное рассказал ей, пока показывал дом. Едва они вошли в помещение, на нее выпорхнуло небольшое черное насекомое. Уэнс не предала этому значение, а пожилой балиец улыбнулся. «Черный мотылек считается символом грусти и смерти, но у нас он символизирует возрождение и преображение. Тебя ждет хорошая судьба. Не забывай, мотыльки всегда летят на свет». Забавный каламбур в его речи стал ей ясен только сейчас. Кажется, спустя столько темных ночей, она наконец-то нашла свое пламя, сгореть в котором ей совсем не страшно.

Конец.