Весь мир в труху, и плевать на обиженных

Москва изменилась. Дмитрий Сергеевич потерял из вида Яну, затерявшись среди толпы, проходящей сквозь и мимо него. Поезда уходили и приходили, а он все так же оставался на платформе станции «Белорусская», смотря в лица людей. В их серых, унылых и пустых взглядах, упертых в небольшие экранчики, ничего не было. Вся их жизнь — пустота. Как и этот город. Это не его Москва. Его Москва — светлая, искренняя, полная улыбок и искрящихся глаз, Сипух и Дроф, мчащихся по своим делам. Город будущего, полный надежд и взглядов в небо, где каждый второй мальчишка мечтает стать исследователем космоса. Эта же версия Москвы — грустная, цвета бетона. С такими же серыми многоэтажками, забывшая все достижения своих предков, и с людьми, бродящими по своим повседневным маршрутам без всякой цели, погрязшая в обычной бытовухе. Господи, если ты есть, ответь — почему именно он и именно сюда?! Видеть то, чего ты всеми силами пытался избежать в будущем твоей страны, действительно для него — сущее наказание. В то, что происходящее с ним случайность, Сеченов верить отказывался. Найти девушку — единственную, кто пока его видел — было не сложно. Внутри словно что-то говорило — пересядь здесь, доедь до сюда, выйди, поверни направо, пройди через арку, в сквер, через кладбище, затем прямо… Многоэтажка выросла из-за поворота — такая же серая, как и остальные вокруг, совсем рядом с МКАДом. Во дворе — группа пьяных мужиков, несколько старушек на лавочке обсуждают то, как сильно поднялись цены на хлеб. Два дворовых кота, еще молодых, сидят на тротуаре, лениво наблюдая за голубями, безнаказанно шастающими на солнечном участке асфальта. Сеченов никогда не думал, как бы выглядел его город при капитализме. Однако, вот — пришлось действительно задуматься. Моральное разложение в его истинном обличии. Нет, Союз тоже был не беспроблемным, но не настолько. — Чего ты здесь, как неприкаянный ходишь — из угла в угол? Сеченов оглянулся, заметив неприметную молодую девушку, на одной из дальних лавок. Поза, в которой она сидела — прямая спина, нога закинутая на другую ногу, словно королева; и взгляд серых глаз из-под ресниц, холодных как январские морозы, что отрезвлял, заставляя упаднические мысли уплывать куда подальше. Все это было чем-то неземным, неподходящим этому миру. Гипнотизирующим. Он подошел ближе, помахал рукой перед ее лицом. Все еще не верилось, что это она ему сказала, словно увидев. А та усмехнулась и махнула рукой в ответ, забавляясь ситуацией. — Эх, все вы такие, — девушка как-то грустно улыбнулась, поправив вылезшую на лоб прядь, — Садись давай, побеседуем, пока мне на учебу не пришлось ехать. Минут пять у меня есть. — Это вы мне? — она все так же улыбаясь, кивнула. Чуть поправила пальто, перебросила рюкзак на другую сторону скамейки, и похлопала рядом, все еще приглашая. И академик не стал отказываться, — Вы меня видите? — Естественно. Кому-ж еще я это говорю? Передо мной только ты и стоишь. Давно тут? — С утра, — Сеченов все еще недоуменно посмотрел ей в глаза, не совсем понимая происходящее. Он вообще мало что понимал, и мог понимать в такой ситуации. — Свежий, значит. И где ты похоронен? — академик устал удивляться. Он никогда не был любителем мистики и литературы по этой теме — она не то чтобы сильно поощрялась в СССР, да и он был больше человеком науки, у которого едва хватало времени на нормальный сон, — Не смотри на меня так, словно я инопланетянин. Я тебя духовно раз в пять старше буду — ты-то свои прошлые жизни не помнишь, в отличии от меня. А вот упокоить тебя надо. Свежий ты еще, чтобы буянить, — девушка как-то грустно улыбнулась, смотря в пустоту, о чем-то секундно задумавшись. Словно вспоминая что-то слишком личное, родное для себя, чего давным-давно лишилась, — Вот через недельку процессы начнутся — тогда и сам поймешь, что к чему и почему. Так где могила твоя? — Не знаю, — просто ответил Дмитрий. Он вообще сомневался, что его могила, даже если он здесь был, вобще существует, — Я вообще город не узнаю. Моя Москва — другая была. — Из другого мира или времени? — Сеченов приподнял бровь. Она что, совершенно серьезно? — Не смотри так — бывали, работала и с такими. К чему привязан? — К кому, — обреченно вздохнул мужчина. Взгляд машинально метнулся в сторону панельной многоэтажки, куда-то в район пятого этажа. На глаза попалось окно, с открытой форточкой, и странным светильником, горящим на пол окна. — Девчонка с крашенными патлами, что до тебя тут проходила? — Дмитрий кивнул, — Янка, значит. Давно мертвечиной от нее несет, говорила же, — обреченно вздохнула девушка, достала из сумки пачку сигарет, и академик неосознанно скривил лицо. Чертовы сигареты, — Дело дрянь. Скажу прямо — умереть она должна, чтобы тебя отпустить. Сама на грани осталась, и тебя вытащила неосознанно. — А другой вариант? Без смерти кого-то еще, кроме меня? — А другого нет. Была бы рада, если бы он был, — она пожала плечами, поджигая сигарету, затягиваясь, — Смотри какой расклад хреновый получается — твоя душа идет в плату за каждый день, который она проживает. Сначала высосет тебя, затем уже ты будешь высасывать из нее жизнь. А в итоге, все одно — смерть. Вопрос лишь в том, будет ли здравый рассудок, физически здоровый организм, или состояние овоща вперемешку с безумием. Я бы предпочла первое. Дмитрий промолчал. Да и говорить, откровенно, ему нечего. Кто бы что на предприятии не говорил, что Дмитрий Сергеевич любит своих роботов больше, чем людей, это было не так. При всех своих недостатках, человечество было способно на многие немыслимые вещи, роботам неподвластные. И даже все негативные стороны перекрывались мыслью о том, что если бы он смог, то люди в его стране больше никогда не испытывали ни горя, ни боли — только счастье, непомерное и бесконечное счастье. А потом и весь мир. Чтобы никто не знал горя, чтобы люди занимались тем, чем хотели, а не что вынуждала делать жизнь, чтобы выжить. Дмитрий не был идеалистом, но кто мешал идеализировать мир, и свои мечты хотя бы у себя в голове? А сейчас думать, что кто-то должен умереть для общего спокойствия, было сложно. Тем более, такой юной девушке, как Яна. Он не привязался, ни в коем случае. Просто двадцать лет — не такой уж и большой возраст, чтобы желать собственной смерти. — Неразумно девочка поступила, пытаясь закончить, — Сеченов кивнул уж третий раз, словно болванчик, — Приведи ее сегодня вечером, поговорим втроем. Я на этой лавочке буду. Хотя… — она усмехнулась, глядя в небо, — Может, даже раньше свидимся. — Как вас…? — вынырнул наконец из омута мыслей Дмитрий. Девушка бросила на него взгляд, сравнила его с потерянным побитым уличным щенком, выброшенным хозяевами. Он уже успел вкусить прелести крыши над головой, вкусного корма и теплой подстилки — а сейчас вынужден мокнуть под дождем и скулить, надеясь в каждом прохожем увидеть своего хозяина и друга. Именно так представительный призрак — Дмитрий Сеченов — и выглядел. Ей не было его жаль, но определенное сочувствие она испытывала. — А эт не важно. Тебе мое имя ничего уже не скажет. А вот ей может и скажет, если сама ко мне между парами не припрется. Девушка встала, потянулась. Поправила сползшую набок шапку, усмехнулась чему-то у себя в голове, подхватила рюкзак и пошла в сторону кладбища, все еще держа в руке наполовину целую сигарету. И не важно, откуда она столько всего знает — она не всегда могла объяснить это самой себе, что уж о других говорить. Важно, что через два дня ей так или иначе придется ехать на опознание тела — а там уже мертвым нет дела до ее знаний. Перед доблестными ментами объясняться надо будет, ибо родственничкам нет до будущего трупа никакого дела. Сеченов посмотрел ей вслед, пока фигура странной незнакомки не скрылась за поворотом. На секунду задумался — а кто это вообще такая? — и отправился в сторону подъезда серой многоэтажки. О том, почему он доверяет сомнительным личностям, сидящим во дворе сомнительного района, он подумает позже, когда голова начнет соображать чуть лучше, чем сейчас.

***

Дорогой дневник, я не знаю, как могу описать весь пиздец, происходящий со мной последнее время. Тяжело наверное, выслушивать (или вычитывать? хороший вопрос, подумаю на досуге) мои шизофренические бредни — уж извини, что приходится. У меня тут призрак в голове торчит, хотя скорее, это моя шизофрения — я не знаю, к какому варианту больше склоняюсь. Забавно, знаешь? Хочешь суициднуться, получаешь залупу, и в довесок — шизу из другой реальности. Мертвую шизу, ха-ха. Мне вообще нихуя не смешно — мне плакать хочеться. Интересно то, что я прочитала. Atomic Heart, игра такая, знаешь? Очень сомневаюсь, что знаешь — я сама узнала только часа два назад, в электричке, когда его имя гуглила. И шиза в итоге, не шиза получается. Очень даже не шиза, а реальное, блять, привидение, из другой, сука реальности. И как мне на это дерьмо реагировать прикажете, а?! В общем и целом — похуй, но, знаешь — это даже забавно. Есть с кем попиздеть, если приспичит, хотя я в этом и сомневаюсь. Еще не факт, что мои шизоидные бредни кто-то захочет слушать. Вообще, Дмитрий Сергеевич (боже, как странно иметь шизу возрастом в пятьдесят с хуем лет, и буквально, и метафорически) интересная личность. Врач, к тому же, по образованию — коллега, блять, оказался. Главное, чтобы в голову не лез — и ладно. Ментального галоперидола мне не надо. Не хочу долго пиздеть — жизнь у меня пошла наперекосяк. В следующий раз убьюсь в лепешку — а следующий раз будет, не сомневайся. Отдохнешь ты от меня. Когда-нибудь. Если дед, конечно, не убьет меня раньше своим бубнежом и теориями обретения своего сознания в реальном мире, когда вернется. Если вернется. Ему еще объяснить надо будет, какого хуя происходит, хотя я сама не знаю, что вообще происходит. — Яна! — крик с кухни. Девушка лишь обреченно вздохнула, блокируя телефон, и отбрасывая его на подушку. Академик появился рядом словно из воздуха, осмотрел беспорядок, нахмурился. — Вы не спали ночью? — ответ и так ясен — круги под глазами, что видны сейчас гораздо отчетливее, чем по дороге сюда, и банка из-под энергетика, закатившаяся под кровать точным движением девичьей стопы говорят красноречивее всего, — Не бережете вы себя. — Нечего беречь уже, — устало бросает Васильева, поднимаясь и выходя в коридор. На кухне мать стоит, уперев руки в боки. Яна знает — разнос близко, из глаз матери так и сыплются искры праведного гнева на бесполезную дочь. Вообще-то титул у Яны больше раза в три, чем она вспомнила, но прокручивать его в голове не хотелось совсем. И так тошно. — Яна, ты когда перестанешь отлынивать от дел? — на удивление, тембр спокойный. Девушка пересекается взглядом с академиком, вставшим за спиной матери, ловит спокойный уверенный взгляд, и на душе отчего-то становиться легче. Неужели на этой кухне в кои-то веки присутствует хоть один адекватный взрослый человек? Даже в виде призрака. — Я не отлыниваю, мам, — устало выдыхает Яна. какой это уже по счету подобный разговор? Она вроде сбилась на пятнадцатом в этом году, — Ты же знаешь, что я просто физически не могу. — Знаю. Но у тебя есть силы встать со сранья, ехать за три пизды и смотреть на рассвет, — Дмитрий Сергеевич нахмурился. Теперь стало понятно, откуда девушка набралась обсценной лексики, — Значит, и на домашние дела время найдется. Действуй, список на столе. К вечеру сделай все. — Я постараюсь. — Не «постараюсь», Яна, — ее тон сразу изменился, — Ты сделаешь. В ином случае пеняй на себя. Женщина хмурится, и уходит в коридор. Слышно, как дверь закрывается на ключ, и девушка, облокотившись на стену, медленно сползает на кафельный пол, закрывая глаза. — Заебало, — устало выдыхает она, зарываясь лицом в колени и обхватывая себя руками. Боже, как она устала от всего этого. — Пожалуйста… — Яна физически ощущает, как ему неприятен мат, и спорить сейчас с ним нет никакого желания. — Не ругайся. Да-да, я помню, — отмахивается девушка, все еще сидя на полу, — Надоело мне все это. Каждый божий день. — Все не так плохо, — пытается переубедить ее Сеченов, но сам прекрасно понимает. Все чертовски плохо. — О, да, — протяжно говорит она, и продолжает без капли привычного ей сарказма, — Все действительно не так уж и плохо. Это даже не цветочки — скорее, росточки. Цветочки, это когда посуда бьется. — А ягодки? — из любопытства спросил академик, уже мысленно представляя, что «ягодки» из себя представляют. — Ягодки были лишь раз, — она невесело усмехнулась, задрала рукав кофты, показывая длинный шрам на все предплечье, — Закончились травмпунктом. И вот, снова — тишина. Липкая, неприятная. Так бы она и продолжилась, пока кто-то не вынырнул бы из своих мыслей: Яна из собственных воспоминаний, а Дмитрий из мыслей о том, за что ему все эти приключения в других реальностях. Кто-то в коридоре громко обо что-то ударился, матернулся, и из темноты дверного проема показалась заспанная морда крепко сложенного парня. Он остановился в полушаге от Яны, усмехнулся чему-то, что было понятно только ему. — С кем это ты говоришь? — издевательски протянул он, и спросил скорее пустоту, чем Яну, — Что, совсем крыша двинулась? Девушка не ответила — молча сидела, снова уткнувшись в собственные колени, и совершенно не отреагировала на явно ощутимый пинок по ребрам. Привыкла уже, а сопротивление сделает лишь хуже. Да и сил, откровенно говоря, нет. Жить с энергетическими вампирами — паршивое дело. Особенно, когда двое из них — мужики, раза в два выше, шире и сильнее ее самой. А быть грушей для битья, Яне не привыкать. Сеченов вздрогнул, молча наблюдая. Он никак не мог понять, что происходит — может, просто пребывал в тихом шоке от происходящего. Он никогда не знал такого отношения в семье — нет, определенная холодность между родителями была, но внимания и любви ему хватало. И сейчас, наблюдая за таким отношением, мелькнула мысль — что если он просто не понимал, как живут другие семьи? Может, ему повезло, что родители у него были хорошими. Или он был просто послушным и беспроблемным ребенком? Яна не выглядела, как проблемный ребенок. Она, в принципе, уже не ребенок, а молодая девушка, со своими взглядами на жизнь. Правда от этого факта вопросов меньше не становилось — скорее, их наоборот прибавлялось. — Психованная, — прокомментировал брат, — В Кащенко тебя сдать надо. — Так сдавай, в чем проблема? — она подняла голову, посмотрела на брата. Тот даже не отреагировал. — Дорого. Дороже, чем твои таблетки выйдет. Поэтому давай, не выебывайся — собирайся в шарагу свою. — Опять свою бабу приведешь, Саня? — Васильева ухмыльнулась. И получила еще один пинок, на этот раз более ощутимый. — Ебальник завали, пока не получила в него, — прошипел парень, стукнув ладонью по стене, — Не выводи меня. И вставай давай, нечего пространство занимать. Яна хихикнула. Не без труда встала, все еще облокачиваясь о стену — ноги едва держали. Странно, что руки не тряслись, как у нарика — обычно после энергетика они бьются в диком танце в течении суток. А то и двух. В этот раз побочка наступила гораздо позже. Интересно, а сколько банок она сможет выпить перед тем, как ее сердце откажет? — А если не завалю — убьешь? — весело спросила Васильева, с вызовом смотря в лицо брата. — На кой хер мне в тюрячку из-за тебя садиться, ебнутая? — Резонно, — она сделала пару шагов, обернулась — Саня уже копался в холодильнике, в поисках чего-то съестного. Таки гляди, ее заначку найдет — надо перепрятать. Или же потратить, — Если ебаться будешь — будь потише. — Твоего мнения никто не спрашивал, содержанка. — Сказал тот, кто в свои двадцать семь до сих пор живет за родительский счет, и водит баб в родительский дом, — уже из дверного проема выплюнула Яна, щедро сдобрив слова ядом. — Нахуй пошла. — И тебе того же. Она молча вернулась в комнату, устало села на кровать, и уставилась в пол, не моргая. Дмитрий наблюдал, и все что он видел, совершенно не нравилось. Если такое каждый день — тут и с ума сойти недолго. Вопрос у него был лишь один — что ему делать теперь? И стоит вообще что-то делать? Его видит лишь Яна, и та незнакомка во дворе. Словами тут не помочь. Яна оторвалась от пола, глянула на призрака. Ей не было страшно, стыдно или неловко от того, что дед был свидетелем обычной утренней семейной разборки. С кем не бывает, дела, так сказать, семейные. Для нее — это норма. Любопытство сгубило кошку, и Яна лишь молча усмехнулась себе. Любопытство погубит и ее — несмотря на желание ничего не делать, тихонечко лежать в кровати и слушать музыку, все больше вгоняя себя в депрессивную фазу, этот дед ее заинтересовал. Даже не дед — ситуация сама по себе из разряда тех фанфиков, которые она читала классе в седьмом. Поэтому может идея прогулять пары Лешего была хорошей, но Валеру увидеть надо. Авось чего дельное посоветует. — Эй, дед. Идея есть. — Я не дед. Яна лишь отмахнулась, открывая таблетницу, высыпав несколько штук себе в ладонь, и проглотив разом. — Для меня нет разницы. Прогуляемся до знакомой одной. — Что за знакомая? — он спрашивает больше из любопытства, чем из заинтересованности. Может, это как раз та странная девушка с лавки во дворе, твердившая про неминуемую смерть? Ему все еще не хочется верить, что ее слова — правда. — Валера. Наша локальная знаменитость на потоке — очешуенно вправляет мозги, и иногда знает то, о чем никто не знает. Кто-то ее экстрасенсом считает, а это как раз то, что нужно деду из прошлого, проходящему сквозь стены, которого никто не видит. — Я не дед. Она быстро обувается в кроссовки — последнее, то в принципе, может носить. Потому что для весенних ботинок нет сил и желания доставать их из шкафа. Она держится на чистом энтузиазме, проснувшимся впервые за несколько месяцев. Словно чувствует, как быстро утекает ее время. — Да хоть товарищ Ленин, мне похуй, — буркнула девушка, накидывая поверх домашней одежды пальто, и не забывая о намечающихся синяках на шее, повязала плотный синий шарф. Не все же время поднимать воротник, — Ты со мной, или как? — А куда я денусь, — выдохнул Дмитрий, прошел сквозь закрывшуюся дверь, и заскочив в лифт перед самым его отправлением.