Весь мир в труху, и плевать на обиженных

Красота природы — в мелочах. Хруст свежего льда под ногами. Запах талой воды. Пение птиц. Яна любила природу больше, чем людей. Последние были слишком серыми для этого мира. Она бы сказала, что это ненормально. Что такой чистый мир не мог породить настолько пыльных существ. Ее новый знакомый, Сеченов, из этой общей массы выделялся — он был таким же живым, как эта природа. Не скрывающимся под слоем серости, правдивым. Ему хотелось верить, хотелось слушать и внимать каждому сказанному слову. Возможно, здесь играла роль его иномирности, или еще чего-то, что делало его таким. В любом случае, это ей нравилось. Яна Васильева была слишком грязной, больше остальных. Слишком испачканной в этой пыли, чтобы разом очиститься от всего, и стать чуть светлее. На это нужно время. Ей оставалось только мечтать быть такой же — просто потому что она не успеет. Он сидел в телефоне, читал что-то, когда ее скрутило впервые. В глазах помутилось, накатила тошнота и слабость — такая, от которой даже сидя ноги дрожат. В ушах стоял писк, в голове — кристальная пустота, смежная с невообразимой силы потоком чего-то непонятного, уходившего в пустоту, что ей раньше принадлежало, а теперь нет. Видимо, это и есть первые симптомы энергетического истощения, о которых говорила Валера. Через три-четыре дня, да? С Яной всегда все шло наперекосяк. Впрочем, ее предупредили, что у нее может быть меньше времени, чем у остальных. Она согнулась, пытаясь хоть как-то вырваться из этого состояния. Внутри что-то сделало кульбит, Васильева тяжело вздохнула, пытаясь сдержать рвотные позывы. А еще кто-то крепко схватился за ее плечо, удерживая от того, чтобы она соскользнула на Землю. — …Яна! — сквозь писк расслышала взволнованный голос деда. Полегчало как-то слишком быстро. Она сделала пару пробных вдохов. Тошнота потихоньку отступала. — Я в порядке. — Вы не в порядке, — сурово бросил Сеченов. Вторая ладонь осторожно взяла ее за подбородок, повернула лицом к нему, — Что с вами? — Если бы я знала, — усмехнулась Яна, различая наконец деда среди цветных пятен в глазах, — Похоже, первые признаки истощения. Со мной всегда все идет по пизде. Не о чем беспокоиться. — Есть о чем! — Да, вообще-то есть, — она не удержалась — из нее так и рвался паршивый юмор, — Как я доживу в таком состоянии до завтрашнего утра? Она снова глупо улыбалась, смотря в никуда, сквозь призрака. Сеченову стало действительно страшно. Насколько надо быть безумным? Он не был уверен что подобрал верное слово, для описания происходящего. — Это не безумство, — девушка словно читала его мысли, — Это отчаянье, дед. Не больше, ни меньше. Они еще немного помолчали. Сеченов никак не мог выбросить из головы мысли о происходящем. Он мог думать о чем угодно — о разнице своего и этого мира, о причинах его пребывания здесь, о смерти, как и почему он здесь оказался. Он мог изучить историю этого мира, сравнить со своим, понять, что пошло не так. В конце-концов, даже будучи мертвым он мог помочь здешним людям своими знаниями. Но вместо этого он должен наблюдать за тем, как загоняет себя в могилу молодая девушка, жизнь которой больше похожа на страшный сон. Яна совсем еще ребенок. Недолюбленный — вот что он теперь понимал. Не было любви, не было принятия окружением. Вынужденное одиночество. Отрешенность. Все это — отпечатки порочного однотонного общества. Не будь первых двух, не будь семьи, сломавшей ее — может, с болезнью все было не так уж и плохо. Но все это было. Была семья, было общество, не готовое принять, было одиночество. Все это еще не убило, конечно, но подвело к грани, на которой они застряли. Он понял одно — Яна не хотела умирать. И не хочет. Просто выхода нет. И сейчас Сеченов понимал, что найти другой уже не успеет, как бы не хотел. Три-четыре дня резко превратились в восемь часов с начала знакомства. Ее возможная неделя жизни стала двенадцатью часами. Может, даже меньше. Что человек успеет сделать за половину суток? Много чего — но не то, что ему нужно. Дмитрию не хотелось быть паразитом — но он был. Он высасывал ее изнутри, медленно лишая жизни, которой она не хотела. А хотела бы она жить, сложись все иначе? Хоть один фактор — та же семья? Будь они более человечными, сложилось ли что-то иначе? — Так, ладно. Посидели и хватит, пора и честь знать, — Яна резко подскочила, и сделав пару шагов в сторону, пошатнулась, — А может и нет. Сеченов встал, оставив телефон на скамейке, крепко взял Яну за локоть. — Сядьте. Мы никуда не пойдем, пока вам не станет лучше. — Мне не станет лучше, не поняли? — она горько усмехнулась, — Уже точно не станет. Симптомы пройдут, а причина останется. — Тогда пусть пройдут симптомы. Мне не нужно, чтобы вы, переходя дорогу, рухнули, и вас переехала машина. — Это был бы лучший исход из всех возможных. — Яна! — Все, молчу-молчу, — она подняла руки, сдаваясь, — Еще пять минут. — Десять. — Пять. — Пятнадцать. — Хорошо, пятнадцать! — воскликнула девушка, — Только заткнись. Она села обратно, уставилась в дерево напротив. Что-то тут не так. Не может быть столько заботы о том, кого знаешь меньше суток. Таким людям всегда что-то нужно — Яна привыкла. Дать денег, якобы проявляя заботу, когда вчера буквально избил. Принести цветы, ходить хвостиком, чтобы затянуть в постель и бросить. Притвориться хорошим родителем, публично подарить хороший подарок, а потом потребовать отдать старшему брату, ведь ему нужнее. Ей всю жизнь встречались только такие люди, лишь Славик был исключением — но он был другом детства. С которым они еще в куличики играли, когда им было по три года. С которым они проучились одиннадцать лет за одной партой. Он единственный, кто искренне о ней заботился, интересовался ее состоянием, помогал, когда было нужно. Но это Славик. Здесь же дело совсем другое. Не будь она знакома с дедом, и зная ситуацию, сказала бы, что он просто хочет ее смерти. Воспользоваться ее желанием умереть, проявить заботу, сострадание ради корыстной цели, чтобы она дотянула до нужного момента, и самому уйти окончательно. Но он не хотел — не столько напрямую заявлял об этом, сколько его действия говорили за себя. Он думал, что есть другой выход, фактически, говорил об этом прямо. Поэтому смысл его действий был непонятен. Зачем она ему? Почему он о ней печется? Он же не глупый, не идеалист — таких сразу видно за версту. Есть в нем что-то от идеалиста — но он не дурак. Дед вообще был ей непонятен. Гуманист какой-то. Напоследок нашелся же ценитель человеческих жизней в мире, где человек всего-лишь рабочая сила для элит. Телефон зазвонил приятной мелодией. Яна бросила взгляд на экран, увидела контакт, и сбросила, даже не забирая его из рук академика. — Почему вы не ответили? — Зачем? — бросила Яна равнодушно, — Я все равно домой не вернусь. А слушать ее ор из-за того, что она меня обеспечивала, хотя обязана это делать по закону, или из-за призрачного уважения, которое я должна к ней испытывать — увольте. Сеченов промолчал, за что Васильева была ему благодарна. — А что у вас в мире происходит? — сменила она тему. Ее мир — это одно, а вот другой мир, судя по всему, более совершенный, — Можете рассказать, или это больная тема? — В смысле «больная тема»? — Ну… — несмело начала Яна, — Вы же умерли. Застряли здесь, со мной, и вряд ли вернетесь обратно. Может вам не хочется говорить о месте, в котором вы прожили жизнь и вряд ли вернетесь. Сеченов улыбнулся. Человека, который так беспокоиться о чувствах малознакомого человека, редко встретишь. Возможно, в чем-то Яна была права — сердце ныло от того, что в свой мир он вряд ли вернется. Но девушке было интересно, и она впервые выглядела такой живой с момента их знакомства — во взгляде так и читалось любопытство. — Я буду только рад рассказать вам. Что вас интересует? Яна выдохнула — ее не посчитали за сумасшедшую. Вряд ли дед вообще был способен на такое; он все время относился к ней, как к человеку со своим мнением. — Ваш мир и та версия, рассказанная в игре — насколько они совпадают? И в чем разница, если она есть? — затараторила девушка, — Какой состав у полимера? Это что-то вроде нейронных связей, созданных искусственно, раз его можно внедрить в мозг, или нечто другое, но похожее? Сколько видов полимера вообще существует? — Когда вы только успели столько узнать? — Пока вы во дворе в Валерой беседовали, — невинно улыбнулась Яна, — Так что? — По большей части они похожи. Но много моментов упущено, недосказано и переврано. Например, Штокхаузен, насколько я знаю, выжил, пусть и в тяжелом состоянии. — А полимеры? — Изначально полимеры были сугубо накопителями информации. Они состоят по большей части из воды и нескольких биологических компонентов, получаемых в процессе уничтожения живого организма — коровы к примеру. На вкус как кровь — соленое, с металлическим привкусом. Нейронный полимер, который может использовать человек, по структуре похож на нейроны, биологический — на живую ткань, в зависимости от заданной программы. — Класс, — восторженно выдохнула Яна, — Сколько возможностей. Сколько вариантов использования лишь для одного биополимера — восстановление внутренних органов, ускоренная регенерация, усиление организма… И все это под контролем тоталитарного государства, которое готово пустить все это на установление мирового коммунизма. — К сожалению. У вас тоже не лучше, насколько я увидел. — Хотела бы я жить в вашем мире, Дмитрий Сергеевич. — Почему? — Полимеры. Только из-за них — может, мне мозги чуть подкорректировали, и было бы счастье, — выдохнула Яна, — Пойдемте уже, а то в сосульки превратимся раньше времени.

***

Дорогой дневник, как прекрасно складывается день! Теперь я задумываюсь о смерти, как о варианте перехода в другой мир, чтобы увидеть все эти полимеры. Чертовски интересно, знаешь ли! Умереть все еще хочется, но желание посмотреть на технологии, которых у нас здесь не существует, гораздо сильнее. А дед слишком заботливый, и я не понимаю почему. Может и понимаю, но принимать не хочу — кого я могу заинтересовать, даже своими знаниями? Если даже в этом мире я никому не интересна как личность (Славик не в счет — он исключение и всех правил), то чем я Дмитрию Сергеевичу так приглянулась-то? Осталось двенадцать часов в лучшем случае, дневничок, и ты про меня забудешь навсегда! Может, деда посчитают моей шизой, если до тебя доберутся — тогда мой суицид будет считаться несчастным случаем, если повезет. Если нет, по церковным канонам, буду неприкаянной по этой бренной земле ползать. Хотя, уж лучше быть неприкаянным призраком в параллельном мире, где есть полимер — хоть после смерти мне будет веселее, чем здесь.

***

Бутылка вина заканчивалась. Стакан за стаканом — нахуй эти бокалы, когда ты в кругу таких же пьяных и местами обдолбанных людей — жидкость исчезала, а денег на новую не было. Да и не продали бы, чего уж тут — давно за десять вечера перевалило. Можно, конечно, спиздить что-нибудь покрепче у тех, кто уже напился, но бодяжить не с чем. А выжирать крепкий алкоголь на голодный желудок чревато последствиями. Да и этот дед будет на мозги капать. Яна хоть и может игнорировать его присутствие по большей части, но Дмитрий Сергеевич слишком раздражительный. Хорошо хоть сейчас молчит, три приступа адской мясорубки спустя. И он еще возмущался, что Васильева вино выбирала! Кажется, Яна поймала максимальное комбо, из всех возможных — призрак, гений, гуманист, да еще и ЗОЖник! Славик постучал по окну, обозначая свое присутствие, зашел на балкон, прикрыв дверь. Бутылка вискаря и пара банок колы перекочевали на техническую тумбочку. — Ты все-таки здесь, — парень встал напротив, — Думал, не придешь. — Когда это я не приходила на тусовку пьяных студентов? — Яна поставила уже пустую бутылку на тумбочку, рядом с вискарём, — Чет ты совсем запарился со своими инженерами, раз мои привычки позабыл. — Не позабыл. Просто антидепрессанты не мешают с алкоголем, — укоризненно бросил парень, — Так что ты там про глюки и самовыпил писала? — Это не глюки оказались, — банка колы — импортной, из Казахстана аж — пшикнула, — А всамделишный призрак из параллельного мира, где Союз живет и процветает. И теперь я с ним повязана до самой смерти. — Не, я верю в призраков, — Славик улыбнулся, — Но не в параллельные реальности. Это что-то из разряда фантастики. — Твое дело. Я говорю что знаю. — Ты действительно хотела выпилиться? — кивок. Вроде это третий раз за сегодня, когда ее об этом спрашивают, — Зачем, Ян? — Только ты мораль не читай, — девушка поморщилась — то ли от крепости напитка, то ли от заезженной за день темы, — Мне уже мозги прокомпостировали на этот счет. Еще и от тебя мне слушать нотации не хочется. — Ян… — Может завтра? Я хочу провести хоть один вечер спокойно, — Славик кивнул. Яна грустно улыбнулась — они не поговорят ни завтра, ни послезавтра. Никогда больше не поговорят. Жалко Славку. Единственный человек, который будет по ней горевать — ну, может, еще система здравоохранения и только потому, что не получит денег за ее таблетки. Ну, может дед, тоже. Маловероятно, конечно, но шанс-то есть. Ей было бы приятно. Академик сейчас где-то в квартире, изучает современный молодежный жаргон. Яна в любом случае, еще часа два уходить отсюда не собирается — в голове настойчиво бьется желание познакомить деда со Славкой, даже если один из них не может увидеть собеседника. У нее есть пара мыслей-теорий, которые она хотела бы проверить. А пока, можно расслабиться, и ни о чем не думая, смотреть на полную луну, висящую в небе, беспечно болтая с лучшим другом обо всем, и ни о чем одновременно.