Весь мир в труху, и плевать на обиженных

Дама пик бьет вальта. Парень, сидящий напротив, ругается, но за музыкой его матерные выражения совсем не слышно. Славик исчез в темных коридорах квартиры минут двадцать назад, и Яна бы не удивилась, что какая-нибудь первачка пытается зажать его в углу. Славик наверняка пытается отбиться от пьяной настойчивой дамы, но проиграет это бой и трусливо сбежит куда-нибудь за пределы квартиры, оставив даму неудовлетворенной. Где-то на периферии маячит полупрозрачный Сеченов, откровенно пытающийся не шарахаться от пьяной вусмерть молодежи, непонятно как еще стоящей. Хотя, может она сама додумывает — в голове легкость и пустота, а товарищу призраку давно не двадцать, чтобы шугаться пьяного молодняка. Туз червей идет вдогонку козырному, и следом она сбрасывает шестерку бубей. Еще одна сигарета из пачки парнишки оказывается у нее в кармане — это уже третий кон, который она выигрывает, и ей в общем-то достаточно. Мальборо с вишней — это хорошо. По крайней мере лучше, чем она могла себе позволить купить на ту мелочь, что была у нее в карманах. Она встала, подхватила стакан, отошла в сторону, освобождая место другим, таким же охочим до игрового азарта ребятам. Васильева прошла через толпу, вышла на балкон — там снова было пусто. В общем-то, это было ничуточки не плохо, даже наоборот. Иногда полезно побыть наедине со своими мыслями, когда в голове полный бардак, а времени его разобрать — кот наплакал. Да и не хочется в дерьме копаться, откровенно говоря. Еще раз закурить сигарету, уставиться на ночной, спящий город, который никогда не спит — шоссе неподалеку в такой час гудит от количества дальнобойщиков; какие-то отбитые придурки на жигулях без глушителя едут — или это мотоциклисты, решившие что раз пришла весна, они могут уже по асфальту распластаться? Хочется кричать, рыдать и ругаться. Но все что может Яна — просто смотреть на тлеющий кончик сигареты, выдыхать дым с запахом вишни и стараться не думать. Начнет думать — ее плотину, так тщательно выстроенную за годы выживания, прорвет. Не истерики ей хочется. Скорее спокойствия и одиночества. Которое нагло тревожит призрак академика, болтающийся сбоку уже с минуту. — Вам уже наскучило? — Мне не интересно то, как молодежь пытается себя угробить. Его лицо ничего не отражает — или ей просто трудно его разглядеть в темноте? — и думать становиться проще. Если уж деду стало плевать, великому альтруисту из альтернативной реальности, то и ей, пожалуй, тоже. — Дед, да ты поражаешь. Вроде как ты из другой реальности, а удивить тебя ничем невозможно. — Меня не удивить моральным разложением общества. — Вот оно что, — протянула Яна, — Ну, извиняюсь, что моя реальность вас разочаровала. Ваша наверняка интереснее, там же полимеры и гребаная коммунистическая утопия. — Издеваетесь? — Ни чуть. Просто констатирую факт. — До утопии там далеко, — пространно бросает Сеченов, видимо не желая находиться в тишине. Но и другую тему для разговора найти не может, — Одни обещания, что завтра будет лучше. А это завтра так и не наступает, как ни старайся его приблизить. — Не удивили. Нам тоже было далеко, на завтрак — одни обещания. Итогом — совок развалился. Потом нам тоже много обещали, совсем как после революции семнадцатого года — светлое будущее, деньги, счастье, святую пилюлю от всего плохого, — выплевывает Яна, и затягивается сигаретой, — А сейчас мы наоборот, словно погружаемся все глубже в болото, из которого не видно выхода. Облачко дыма в минутном молчании растворяется на фоне темного неба, закрытого тучами. — Совсем как вы? — тихо спросил академик. То-ли боялся, то-ли что-то еще. Васильеву не особо волновало. — Ага. Совсем как я — ни света в конце туннеля, ни адско-райских фанфар. Просто медленное падение во тьму. Боль резко прострелила правый висок, в глазах потемнело. Яна цокнула, прислонила к нему ладонь и села на корточки, в тщетной попытке остановить ее. Было легче, чем в первый раз — она хотя бы осталась на ногах — но все еще больно, и желудок пытался сложить ее пополам. Пока голова успокаивалась, мелькнула мысль — дед-то рядом. Он был рядом и в первый раз, и во второй — пару часов назад, в подворотне, когда они шли за сигаретами и в ближайшую «Вкусно и точка» за чизбургерами. Благо Славка ничего не заметил — она спокойно проблевалась обоссаном туалете, и под ворчание академика пыталась хоть как-то прийти в себя. И все эти разы дед был рядом: просто стоял, говорил с ней, или находился поблизости. Может ли это тоже как-то влиять?.. Может быть, а может — нет. Как сказала Валера, они связаны, и в любом случае умрут, едва Яна перестанет дышать. Так что это здесь ни при чем — просто так сложилось. Так получилось. Никто не виноват, кроме матушки-судьбы. Или господа-мудака-бога, который если и существует, наблюдает за этим дерьмом с попкорном в руке. — Ух, — голова потихоньку начинала соображать, а глаза — видеть, — Жизнь явно меня невзлюбила, — Яна усмехнулась как-то грустно, пересеклась взглядом с сидящим на корточках рядом с ней Сеченовым. Когда и как он успел сесть рядом, она пропустила, — Слушай, тебе так нравиться смотреть на чужие страдания? Чего ты ходишь за мной хвостиком, свалил бы уже давно. — Пытаюсь понять, что у вас в голове. — Еще один сеанс психотерапии, — обреченно протянула Яна, — Может, уже достаточно, а? Сеченов отрицательно покачал головой. — Простое любопытство, — он на секунду подумал коснуться ее, попытаться поддержать, но не решился. Это было лишним, — Почему вы не хотите сказать Славе о происходящем с вами? Девушка молчала чуть больше минуты. Ее губы сжались в тонкую линию, Яна нахмурилась, смотря в одну точку, куда-то себе под ноги, размышляя. Когда она заговорила, Дмитрий едва-едва различал в ее хриплом, на первый взгляд, пустом шепоте грусть: — Он и так будет винить себя. В том, что не остановил, не угадал, — она хило усмехнулась, — Славка ведь добрый и всепрощающий. Словно ангел, спустившийся с небес. Пусть хоть немного будет думать о беззаботной фигне, перед тем, как найдут мой труп. — Пессимистично. — Реалистично. Я не заслуживаю такого друга. — Мне кажется, что как раз наоборот. — Сказал тот, кого убил лучший друг, — Сеченов на секунду нахмурился, и Васильева почувствовала укол вины, — Простите. — Все нормально.

***

Привет, Валера. Спасибо тебе за все. Правда, спасибо. Винить себя в моей смерти ты, надеюсь, не будешь. А если будешь — перестань. Не твоя это вина — и ничья, в общем-то. Никто не виноват в этом. Передай телефон Славе, пароль он знает и имеет право узнать все, что там есть. Он мне как брат, которого у меня не было. И присмотри за ним первое время, ладно? Ему будет больно. Если посчитаешь нужным, объясни ситуацию. Ключи от квартиры в кармане пальто — передай предкам только если попросят, в чем я сомневаюсь, в ином случае отдай Славке или вместе с ним забери мои вещи. Сами решите, что оставите себе, что отдадите. Моим предкам и брату ничего не оставляй, слышишь? Продай, отдай нуждающимся — только не им. Не хочу, чтобы что-то осталось им. Еще раз спасибо. С меня должок — проси что угодно, верну с того света, если он существует. Можешь дергать меня, когда захочешь — сомневаюсь, что у меня будут дела там.

***

— Уже уходишь? Яна поправила пальто, обернулась. Славик стоял, опираясь плечом о стену, и сложил руки на груди. В темноте было трудно разглядеть его взгляд, но что-то подсказывало ей, что даже сейчас он пытается достучаться до нее. — Почти пять. Скоро метро откроется, так что да, мне пора. — Может, такси вызвать? То, что я видел — выглядело не очень нормально. Да и бред твой про призрака настораживает. Девушка поджала губы — сказать ему, или нет? Если сказать, наверняка не захочет отпускать ее, не допустит смерти. А это для нее, увы — единственный выход. Она так или иначе умрет. Вопрос лишь в том, со здравым рассудком, или в спецучреждении, пуская слюни. И выбирая из двух вариантов, она предпочитала здравомыслие. — Лучше сказать, чем потом жалеть, — как обычно, выбравшись из ниоткуда, бросил академик. Жалеть? Нет, не так — жалеть уже будет некому. Не будет ее, и все тут. Слушать призрака не хотелось, а в горле — стоял ком. Говорил-то он правильные вещи. — Ян, может такси? До открытия метро еще полчаса. Имела ли Яна право молчать? Несомненно — это была ее жизнь и ее решение. Имел ли Славик право знать, что это вероятно последний раз, когда он говорит с ней? Что больше никогда ее не увидит, не обнимет, и все, что ему останется — читать записи в ее дневнике на телефоне, думая о том, что он мог сделать? Без сомнений. — Нет, спасибо. Тут идти далеко, так что я приду как раз к открытию. Она удержалась от сиюминутного желания вывалить все вот так, посреди коридора. Ради психики Славы. Ради того, чтобы парень еще несколько часов провел в блаженном неведении, без тревог о том, где шляется Яна. Он все равно будет на нервах — это же Славка. Сообщение с извинениями и объяснениями уже было сохранено в черновиках. Осталось только отправить. — Тогда до встречи. — Да, пока, — мутно бросила Васильева, — Береги себя, Слав. Она уже закрывала дверь снаружи, когда Славик тихо выдохнул: — Говоришь так, словно больше не увидимся. — Кто знает, — она пожала плечами, — Куда нас жизнь занесет… Даст бог, свидимся. Дверь за ней захлопнулась, и Яна выдохнула. На этом все. Все что она хотела сделать — было сделано. Оставалось лишь уехать.

***

Дорогой дневник. Тяжело это признавать, но возможно я ошибалась. Я ошибалась в том, что чувствую, думаю. В том, во что я верю. Может, я действительно хочу умереть. Может и нет. Я запуталась в своей голове настолько, что даже если сейчас сяду и разберусь с тем, чего я хочу, ответа все равно не найду. Не знаю, может рай и ад действительно есть. Может, мне просто хочется в какой-то момент подумать о чем-то более вечном, чем человеческие концепции посмертия и всего мистического. Просто понять, ждёт ли меня что-то там, или я перестану существовать — последние сутки заставили меня задуматься об этом. Куда направлялся дед? Что он искал? Почему я — сейчас эти мысли панически крутятся у меня в голове, и у меня нет ответов. Я не знаю, прав ли дед, галлюцинация он или нет. И я даже не уверена, есть ли что-то за той гранью, куда я отправлюсь. Пусть дед и доказал обратное одним своим существованием. Но кто я, и кто он? Сомневаюсь, что даже у Валеры есть ответы на мои вопросы. Она хоть и хочет казаться холодной, мрачной и непробиваемой, но я верю, что в душе она та еще милашка, которой пришлось закрыться от мира, общества, потому что больно жить с таким даром, как у нее. Я, к сожалению, или счастью — не Валера. Я — Яна, с биполярным расстройством личности, и я не могу закрыться от общества в своей скорлупе, не могу заставить себя бороться, не могу заставить себя найти выход из лабиринта, в который сама себя загнала. Я знаю, что есть другой выход. Я знаю, что не хочу использовать его. Моя вчерашняя ошибка привела к этому. Я просто не в состоянии его найти. У меня нет других вариантов выхода из моего нынешнего положения.

***

Яна затянулась последней на сегодня сигаретой. В этой жизни, сигарета в принципе была последней — ни денег, ни желания сходить куда-то дальше пяти метров от платформы. Электричка шумела где-то вдали, за лесом, удаляясь дальше в область. А сигаретный ларек был в подвале жилого комплекса, и топать до него было дольше, чем до заброшки, откуда она уехала почти сутки назад. Вот и все. Песенка спета, заказывай венок, вызывай труповозку. И не важно, что тело пока еще дышит — скоро перестанет. Небо рано утром безоблачное — перед ней зажигается горизонт, темно синий небосвод светлеет на несколько тонов. Совсем как вчера утром — ощущение, словно все это было в прошлой жизни. И так-то оно и есть. Сеченов уже был на заброшке — она попросила оставить ее наедине со своими мыслями. Ему самому стоило последний раз побыть одному — здесь не только Яна с жизнью прощается, окончательно и бесповоротно. В конце-концов, он не просил существовать после смерти вот так — призраком, которого видит лишь нынешний-будущий смертник. Девушка спустилась вниз, обошла заиндевевшую лужу, и медленно побрела по тропинке, то сжимая, то разжимая в кармане пальто телефон. Отсылать сообщения все еще рано, но уже скоро исчезнет связь и интернет, пока она не доберется до крыши — и там тоже, не факт, что мобильная связь появиться. Умирать в одиночестве не хочется. Но ведь она и не одна — с ней же призрак, да? Так странно понимать, что она еще сутки назад была готова повеситься, ни о чем не задумываясь. А теперь идет сквозь те же голые деревья по той же дороге, и не может ни ускорить шаг, ни замедлить. Под ногами захрустел песок, небо скрылось за серым бетонным потолком. Первый шаг — первая ступень лестницы — все ближе ведет ее к неизвестности. Что там, после смерти? Темнота? Пустое ничто? Будет ли Яна осознавать себя? Есть ли рай и ад? Или она останется неприкаянной душой на земле, среди живых? Если ли вообще душа? Второй лестничный пролет подходит к концу. Вот, лежит здесь этот кабель, в петлю завязанный, с куском бетона на одном конце, вырванном из потолка. Здесь она вчера встретилась с дедом, и здесь же, уже сегодня, пройдет последний раз. Остается еще совсем немного. Был ли смысл в ее существовании? Для чего она родилась и прожила двадцать лет среди тех, кто искренне ее ненавидел? Почему она видит все таким серым и тусклым постоянно, что такого сделала, чтобы заслужить это? Последние ступени — Яна уже видит чистое, безоблачное небо; солнечные лучи теплые, освещают открывшуюся площадку старого недостроя. Академик стоит у самого края, и оборачивается, стоит ему едва услышать ее шаги. На его лице не отображается ничего из того, что он чувствует — Яна подсознательно понимает, что ему тяжело держать эту маску добродушия. Васильева чуть улыбается в ответ. Отвлекается лишь на то, чтобы отослать сообщения — это занимает меньше минуты. Блокирует телефон, убирает его во внутренний карман пальто, и поворачивается к краю крыши. Неужели это действительно конец? Все эти двадцать с небольшим лет были напрасны? Действительно ли вся человеческая жизнь — бессмысленна, или все-таки Бараш в серии о Кузинатре был прав? Дед протягивает руку — и Яна крепко обхватывает его ладонь своей. Жизнь, по своей сути — удивительна. Люди видят только себя, не обращая внимание на все остальное. А мир, на самом деле, гораздо больше, чем они видят. Это не только их дом, работа, походы на выходных в кино; город, в котором они живут, страны, куда ездят отдыхать. Это ведь только одна планета в одной системе — а ведь есть еще и другие планеты, другие звезды и системы, галактики. Где-то там может и есть другая, разумная жизнь. Где-то там, далеко в неизведанном пространстве космоса, может и есть те, кто наблюдают за этой муравьиной возней людей. Как они, такие маленькие и мелочные, столетиями разжигают конфликты по любой причине — да даже из-за ведра — уничтожают свой мир, и даже не думают о том, что их потомкам придется разгребать за ними дерьмо. Было бы смешно, если истина на самом деле в том, что люди — космические тараканы. Паразиты. Неразумная зараза для всей галактики. Право слово, они и ядерную зиму переживут. И почему-то сейчас, Яна находит это таким глупым и забавным. — Дмитрий Сергеевич, — мужчина поворачивает голову, смотрит на Яну, у которой на глазах блестят слезы, — Спасибо, что терпели меня. Надеюсь, еще увидимся… при более удачных обстоятельствах. Он улыбается. Ему не нужно что-то говорить, они оба все понимают. Яна еще крепче сжимает ладонь Сеченова, и делает шаг в пустоту.

***

Прости, что соврала. Как ты уже понял, я изначально не собиралась возвращаться домой. В моей смерти никого не вини. А если и есть виноватые — то это я. Разрешаю винить Яну Васильеву в ее собственной смерти. Забери вещи из квартиры, пожалуйста — ничего не оставляй. Сожги, если хочешь. Если что — обращайся к Валере, она из моей группы, и ее контакты у тебя есть. Она отдаст тебе мой телефон. И если будет навязываться — не сопротивляйся, она по моей просьбе. Ты мне больше чем друг — ты мой брат. Прости, что я вот так прощаюсь — обстоятельства были не в мою пользу. Боль уйдет со временем, и надеюсь, что я оставила хоть какие-то хорошие воспоминания о себе. Береги себя, Слав. И будь счастлив. Люблю тебя, и сердечно обнимаю. Яна.