Больничный тайник смертей

Третья

В больнице личности расслаиваются. Особенно ночью. Луна бьётся в окно голубоватым свечением, создавая ощущение разрушения мироздания. Оно и правда рушится, рассыпается на куски. До крыши три этажа, но Хёнджин слышит скрип когтей праздношатающихся кошек о черепицу. Кожа липнет к простыни, глаза сочатся сквозь сложенные лодочкой ладони, ужас скручивается комочком под диафрагмой. Ему так страшно. Хёнджин хочет спастись. Он правда хочет спастись. Ему неминуемо нужна помощь. Пальцами по спинке кровати – три коротких, три длинных, три коротких. Он безмолвно взывает к мёртвой тишине. Часы тяжёлые, стрелка остановилась, но маятник продолжает шататься, стены нависают сверху, а в лёгких что-то шуршит поролоном – мешает дышать. И так холодно.. Так безнадёжно. И Хёнджин в этой безвыходности тонет. — Феликс? – Хёнджин приподнимается на локтях. Взывает к своей последней надежде. Вечером Феликс заполз в его объятия и они заснули, переплетясь конечностями, сросшись дыханием, а заодно и душами. Сейчас место рядом выглядело брошено. Хёнджин в комнате один. Чутьё тянет его к убиённой временем ванной, – когда-то оно так же потянуло его на крышу. Какая же поразительно закономерная тавтология. Он бредёт к обтёртой двери, приткнувшейся в углу комнаты. Создавалось впечатление, будто сначала отстроили всё здание, все палаты, а потом, резко вспомнив, впаяли сюда, непонятно каким образом, эту дверь. Она была здесь совсем не к месту, но одновременно необходима. Ручка расшатана, давно и безнадёжно, – открыть получается не с первого раза. Феликс лежит на полу солнечным пятном. Не двигается. Как ожидаемо. Как больно, о боже, как же больно. Предчувствие и правда во второй раз привело его к смерти. У Хёнджина на руках умирает его первая весна. Он держит на своих коленях тело и вдыхает запах вишни. Теперь от него не противно. От него что-то ноет внутри, вгрызается в плоть острыми клыками и выедает огромную, бездонную пропасть. — Спасибо, Ангел. Хёнджин снова Так сильно Хочет умереть. Пожалуйста. И небеса услышали его. Как же хорошо умирать одновременно со своей любовью. Как же хорошо лежать на холодном полу, ощущать то, как кровь сильным потоком выходит из тебя, приводя к телу неминуемую слабость. Как же хорошо знать, что впереди ничего не ждёт, кроме густой темноты, где ничего нет, и не о чём беспокоиться. Их история была такой короткой, но живой. И они навсегда останутся здесь, вечно молодые, навечно вместе. Срастутся со стенами и плиткой, станут одними из духов, живущих здесь; частью этого здания. И звёздный свет, льющийся из открытого окна, осыпет искрами их тела.