я любил тебя в четверг, но я семь пятниц на неделе

Рауль не едет домой — перед глазами плывет, мотоцикл остался стоять у корпоративной квартиры, а объясняться с водителем нет сил. Он прикидывает, что Киса, если не загонится и не вырубится, рано или поздно пойдет курить, так что, чтобы не столкнуться у черной лестницы, он выходит из приемного покоя и садится у стойки регистрации, налив себе растворимого кофе из автомата. И просто сидит, вертя в одной руке пластиковый стаканчик, а в другой — телефон, на который не приходит уведомление. Может, Боря сегодня и не очнется. Может, вообще не очнется… Надо было кофе налить покрепче. Из полусна его выводит громкий встревоженный голос: — К вам поступил мой сын, черепно-мозговая, мне звонили… Хенкин, да. Вот блять. Рауль пытается как-нибудь незаметно отползти к выходу, но Хенкин уже его видит и щурит глаза. Он в полицейской куртке, так что у медперсонала к нему никаких вопросов. Можно спокойно подойти, взять за грудки: — Ты здесь что делаешь? Рауль смотрит с ненавистью, поджав губы. Успокаивает себя: не так уж Хенкин и неправ, когда думает, что во всем виноват именно он. Он переводит взгляд на руку, прижимающую его к стене, и восторженно улыбается: — И вам здравствуйте, Константин Анатольевич. — Во что ты его втянул? — рука движется выше и почти перекрывает кислород. — Ты охуел, меня душить! — возмущается Рауль, и Хенкин прикладывает его головой о бетонную стену. Совсем легонько, но Рауль все равно кричит и закрывает голову рукой, потому что перед глазами вспыхивает кровь на полу и дыра в черепе. Хенкин удивленно отступает на шаг. — Пошли, — хрипит Рауль, — Я провожу. И идет, все еще держась за голову, не следя за тем, поспевает Константин Анатольевич или нет. Хочется выговориться, но не скорбящему отцу же. — Ты кофе разлил, — тихо говорит Хенкин, и Рауль понимает, что даже не поставил стаканчик, и вся уже холодная жидкость льется на пол, оставляя за ними след. Рауль останавливается и закрывает глаза рукой. — Вон та палата, — плечи начинают дрожать, — Нормально с ним все. Блять! Че ты встал, иди отсюда. Хенкин не реагирует на грубость, а только щурится: — Это когда вы сдружиться успели? Непонятно, почему он просто не может уйти, не доебавшись, как нормальный человек. Рауль запрокидывает голову: — Сына вообще не хочется увидеть? — Я тебя с детства знаю, — Хенкин нависает сверху, — Во что ты его втянул? Нет, конечно, если знать Рауля с детства, ничего хорошего подумать нельзя. Обида возникает тоже какая-то детская — как будто накосячил кто-то другой, а всю вину свалили на тебя. Рауль и сам частенько переводил так стрелки, знает, как это бывает. — Я не виноват! — он почти кричит, смело глядя в глаза. — Без меня он бы и сейчас там лежал! Да, я не успел, но без меня они бы там и остались, это я их привез! Рауль не собирается перед ним признаваться, что мог бы все это предотвратить. Вот уж кому лишнего знать не надо. — Они? — только переспрашивает Хенкин. Блять, он же не в курсе. — С Ванюшей Кисловым, — Рауль судорожно думает, как бы так сформулировать, чтобы все вышли отсюда живыми. — Они в заварушку попали, а я мимо проходил. Судя по лицу Хенкина, живыми уйти все равно не получится. — Вы же вообще не общались, — повторяет он то, с чего начал. Рауль пожимает плечами и криво улыбается: — Илюша соединяет сердца. — Даже так? — щурится Хенкин и, кажется, прекрасно понимает, что что-то здесь нечисто. — Если я еще раз тебя увижу поблизости от сына, даже если услышу, что вы пересекались… Рауль чувствует, как дрожат губы, как будто ему реально 5 лет, и его отчитывает отец. Ругаются они все примерно одинаково, разве что Хенкин пострашнее будет. Это все очень несправедливо. Не он организовал эту сеть. Не он подкинул Кисе этот заказ. — Иди уже. — Не хами старшим. И, Рауль, — Хенкин берет его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза, — Ты скажешь мне, кто это был. — Скажу. Только вы, Константин Анатольевич, — скалится Рауль, — Их не найдете. Не успеете. — Я отец, я должен это расследовать, упертая ты тварь! Хенкин дает ему пощечину, и у Рауля кривятся губы. — Чего вы сейчас добиваетесь? — спрашивает он и вдруг честно говорит: — Я устал, я тут пол ночи сижу. Я не могу уехать, вы сами прекрасно понимаете! — Я его отец, — с тихой угрозой в голосе произносит Хенкин, — А ты грязь из-под ногтей. Рауль отворачивается: — Ладно. Значит, вы тратите свое время. Только, Константин Анатольевич, вы их не уберете, — он улыбается, наклоняет голову, и челка прикрывает глаза, — Кто успел, тот и съел. Он вырывается и уходит. Не собирается больше это слушать. Возвращается и садится там же, кладет голову на колени, притянув к себе ноги. Ловит укоризненный взгляд медсестры. Ну да, кофе. — Заплачу за уборку, — устало выдыхает он, но она только машет на него рукой. Так что Рауль утыкается лбом в колени и готовится ждать. Ему лично, может, никто ничего и не скажет, но все равно будут выходить, заходить, можно будет разобраться. Может, через пять минут, а может, через пять часов, рядом на скамейку плюхается Киса. — Че, сказал он мне, что с тобой столкнулся, — он разводит руками, — Все равно меня тоже выгнал, посижу тут. — Я не уехал, — Рауль говорит очевидное, но Киса серьезно кивает. — Не хочешь покурить? Не сигареты, в смысле. Рауль поднимает голову, и Киса испуганно отодвигается. — Я верну все! Это копеечные, они в их сторону не посмотрели даже! — Что ты вернешь? — в четыре часа утра уже очень сложно не потерять нить разговора. Киса теряется. — Ну, долг? Деньги? — У тебя нет долга. Забудь о них, их нет, — Рауль ерошит волосы, а потом протягивает руку Кисе ладонью вверх. — Но ты сейчас же мне отдаешь вообще все, что у тебя есть. Рауль сейчас совсем не страшный и не убедительный, но несколько пакетиков все равно падают в ладонь, и он убирает их во внутренний карман кожанки. — Ну, по крайней мере, если Костя решит нас обшмонать, ему не за что будет тебя посадить, минус одна претензия от Хэнка. Киса неуверенно ухмыляется. — Реально будешь по-другому к нему относиться из-за меня? — лучше бы без Бори выяснить этот вопрос. — Да мы с детства дружим, еблан тупой, — Киса, кажется, обижается, — Ты есть, потом тебя нет, похуй. Ну, и, — он жует губу, формулируя мысль, — Пидоров я видел. Такие же хуесосы, как все. — Глубоко, — зевает Рауль. — Бисексуальность, конечно, не проходили еще. А говорят, молодежь прогрессивная. Киса сопит и закатывает глаза. — Сколько ты был должен? Сумма смешная. — И за это они проломили ему череп? — отчаяние из голоса убрать не удается. Рауль снова опускает голову. Коленями, плечом и макушкой он опирается о стену, ягодицами и ступнями — о скамейку, и тело, кажется, засчитывает это за лежачее положение, потому что сознание отключается. Он подскакивает сразу, как только это понимает. Пытается пригладить волосы и оглядеться. Киса сидит как сидел. — Полчаса проспал, — тихо говорит он, — Поспи еще, я на шухере. — Нельзя спать, — пытается объяснить Рауль, но Киса кладет ему руку на плечо. — Он позовет нас. Он злится, но он не мудак. Строго говоря, они тут все мудаки, и Хенкин — не исключение, но это уже философский вопрос. Киса кидает в него своей безразмерной курткой, и Рауль не может спорить, потому что под тяжелой теплой тканью сразу начинает проваливаться в сон. Киса будит его, тряся восьмибалльным землетрясением. Рауль подскакивает, роняя куртку. — Очнулся! — орет Киса. — Живой! Пошли! Рауль падает обратно на скамейку, ощупывая руками лицо. Изо рта вырывается какой-то скулеж. — Он меня не пустит. — Константин Анатольевич? — Киса округляет глаза. — Шутишь, ты нас спас, пошли, пусть попробует! Хенкин и правда стоит в дверях — но Рауль на него не смотрит, только нетерпеливо пытается заглянуть в палату через плечо, — и тот делает шаг в сторону. Боря лежит. Выглядит нормально. Только побитый и в бинтах. Слабо улыбается: — О, и ты тут? Очень хочется поцеловать бинты, но нельзя при папаше, так что Рауль просто подходит и кладет Боре руку на плечо. Тот гладит его ладонь в ответ. Слишком легко, совсем чужое движение, и от этого только хуже. — Он нас спас, — объясняет Боре Киса, — Приехал, увез. Мы тут все чуть с ума не сошли. У него круглые глаза. Вот уж явно, когда звонил, не ожидал всего этого. Рауль отворачивается, уставившись в стену. Руки ходят ходуном, но он не может зафиксировать их на месте. Надо уйти. Только истерик сейчас не хватает. — Рауль, — перед глазами маячит Хенкин, — Я тебя отвезу. — Что? — теряется он. — Вы реально сейчас в отделение хотите ехать? Хенкин вздыхает: — Я говорю, развезу вас с Ваней по домам. Вы на ногах не стоите. — Надо, чтобы с ним кто-то остался, — у Рауля ватная голова и нулевой контроль над телом, так что Хенкин точно выведет его силой, если захочет. — Мать приедет. Марина приедет минут через 15. — Пап, и ее тоже ночью подняли? — стонет Боря, и Рауль фокусируется на голосе. Киса тоже подходит и пытается развернуть за плечо, но Рауль сопротивляется — Хенкин и так смотрит в лицо, никому это больше видеть не надо. — Рауль, — зовет Боря, но тот не способен посмотреть ему в глаза, — Не убивай их! Слышишь, не трогай их, отец разберется! И мир окончательно разлетается на мелкие осколки. Оказывается, мысль о том, насколько им будет плохо — гораздо хуже, чем ему — держала его на плаву. Рауль закрывает и открывает рот. Надо пообещать, но это выше его сил. Видимо, у него слишком растерянный взгляд, потому что Хенкин все-таки берет его за плечи и выводит. — Кость, я должен их убить, — округляет глаза Рауль, не контролируя то, что говорит, — Ты же понимаешь, мы должны их убить. Хенкин понимает, по глазам видно, но отвечает совсем не то, что нужно: — Не руби с плеча, надо все правильно сделать. Ничего хорошего с ними не случится, успокаивайся. Может, тут транквилизаторы есть… — Стоп, — Рауль вырывается из захвата. — Никаких лекарств. Ладно, я понял, поехали. Надо добраться до дома. Там нет Хенкина, и никто не будет ему указывать, что правильно, а что нет. Может, даже получится убедить себя, что, раз он ничего не пообещал Боре, то и нет никаких границ.