я любил тебя в четверг, но я семь пятниц на неделе

Они лежат так долго. На вкус Рауля, слишком долго, но Боря не отпускает его руку, а он не спорит. Пускай сам решает. Пускай сегодня будет его день. Все равно Раулю нравится водить носом по его коже, а ремонтные дела только завтра. Боря чуть ниже и чуть уже в плечах, и раньше это не бросалось в глаза, но теперь, когда он похудел и осунулся… Что-то сжимается в груди, и становится тяжело дышать. — Можно спросить одну вещь? — вдруг говорит Боря. — Можешь не отвечать. — Спрашивай, — ему насрать на любой вопрос, а сейчас он еще и устал. — Не злись только, — просит Боря. Рауль отбирает руку и перекатывается на спину: — Сказал же, спрашивай, — косится он, — А если так не хочешь, то и не начинал бы. — Ты сам знаешь, что с тобой? Рауль удивляется, как давно никто не задавал ему этот вопрос. Да и чаще всего в таких случаях вопрос был риторический. — Что не так в постели или что вообще со мной не так? — уточняет он, смутно надеясь соскочить и ограничиться рассказом про сенсорные перегрузки. На этот раз Боря не пугается: — Что вообще не так. — Так и не выяснили, — Рауль сам кривится от того, насколько это плохой ответ. Боря долго пытается подобрать слова. — А выясняли? Расскажешь? По сути, Боря ничего о нем не знает. Рано или поздно Костя расскажет ему про нож, воткнутый в чужую плоть, и про девчонку, решившую, что с него можно просто так срубить деньги. Оксана — про аборт и про то, как он предлагал ей работу. Илья — да вообще что угодно. Странно, что он еще этого не сделал, кстати. Может, хоть это рассказать самому? — Это ничего не изменит, — предупреждает Рауль. Он говорит это скорее самому себе — Боря не проникнется к нему никаким особым сочувствием, скорее наоборот. Но все-таки как-то у него получалось находить слова… Не просто, как Оленька, повторять, что понять его невозможно. — Не рассказывай, если не хочешь. Боря придвигается поближе. Рауль утыкается затылком ему в грудь и смотрит в потолок сквозь его лицо. Может, правда рассказать? Он давно не прислушивался к тому, какие эмоции вызывает в нем эта история. Ну, и Боре интересно. — У меня мало плохих воспоминаний, — почему-то говорит Рауль, — Потому что… Хороших тоже мало. Мало эмоций. Боря со своей дырой в башке — плохое воспоминание, но это он оставляет за скобками. — И большая их часть, — договаривает он, — Связана с больницами. Боря аккуратно гладит его по обнаженному плечу, и Рауль жмурится, но останавливает руку, когда тот уже собирается ее убрать. — Киса говорил, ты угрожал запереть его в психушке, — вспоминает Боря. — Я бы не стал, — заверяет Рауль, — Он же тебя не убил. — Как ты туда попал? — ему нравится, что Боря перескакивает выяснения, был ли он там вообще. Глупые вопросы отнимают столько же сил, сколько и умные. — Мои предки были от меня не в восторге, — озвучивает Рауль очевидное, — Так что, еще до школы… Пару лет я ходил в детский сад, а на лето меня запирали в больнице. Типа как оздоровительный лагерь. Боря смотрит так, будто не верит. — Что? — Рауль пожимает плечами. — Они думали, это умно. Наверное. Или просто не хотели меня видеть. Он знает, что улыбка получается слишком уставшей, и Боря надумает больше драмы, чем было на самом деле. А Рауль знает, что вся драма только в голове. А устал он разве что обращать внимание на чужие реакции. — Сколько тебе лет было вообще? — севшим голосом спрашивает Боря. — Да не кисни ты, — хихикает Рауль, — Ну, 4, 5, так, наверное. Ну что ты! Не так страшно, как кажется. — Сам сказал, что это плохие воспоминания, — хмурится Боря. Рауль невольно мрачнеет следом. — И что там было? — тихо спрашивает Боря, как будто боится услышать ответ. Рауль вздыхает. Хотел бы он иметь какую-то страшную трагическую историю, которая бы все объясняла. Правду сказать намного сложнее. — Ничего такого, что ты себе уже успел придумать, — он отворачивает голову к стене. — Никто меня не насиловал и не топил в унитазе. Как ни странно, Боря не обвиняет его во лжи, только ложится поближе: — Я ничего не придумываю, — шепчет он Раулю в затылок, — Я слушаю. Ты просто злился, что тебя там оставляли? Согласиться бы и закончить этот разговор, но Рауль никогда не умел вовремя остановиться, если заговаривал на эту тему. — Мы с папой в итоге остановились на антисоциальном расстройстве, — он поворачивается лицом, чтоб Боря не думал, что он скрывает какую-то несуществующую боль, — Социопатия. Подходит по симптомам и делает их не такими хуевыми родителями. Боря пожимает плечами, мол, ну да, подходит, и Рауль снова глупо хихикает. — Ну да. И представляешь, какой это кайф — в больнице с кучей ненормальных не обращать на них внимания? Я не знаю, чего там родители хотели мне внушить, не это, наверное. — Я бы там здоровым с ума сошел, — прикидывает Боря, и Рауль кивает. — Вот-вот. — Из-за чего они вообще решили тебя туда отдать? Просто так — это же тоже… Хуевые родители. Рауль вздыхает. Он не любит говорить о событиях, которых сам не помнит. А верить рассказам родителей — не сильно лучше, чем верить рассказам маленьких шизофреников о том, что у тебя нет рук или четыре глаза. — Другие родители настояли. Это очень честный ответ, и Боря, кажется, считывает все, что нужно. — Ясно, — кивает он. — А потом? Или не хочешь дальше рассказывать? — А потом, кстати, — Рауль улыбается, — Родился Илюша, и они от меня отстали. Я ему благодарен за это настолько, что не придушил, пока он первые несколько лет орал как резанный, — Боря зеркалит улыбку, так что Рауль спешит добавить, — Только не говори ему! Боря пожимает плечами: — Ты бы сам ему сказал. Может, нормально общаться бы начали. — А зачем мне это? — недоумевает Рауль. Боря гладит его по голове. Под нежными пальцами совсем не хочется говорить дальше. — Потом мне было 12, — кажется, он говорит это как-то так, что Боря застывает, еще ничего не услышав. — Был несчастный случай. Ребенок заблудился в катакомбах и упал. И я уехал в третий раз. Даже конца учебного года не дождались. — Ты был виноват? — Ну да, — не понимает Рауль, — А зачем мне иначе тебе это рассказывать? Боря поднимает брови и широко раскрывает глаза. — Ты боишься? — расстраивается Рауль. — Почему? Тебе я ничего не сделаю. — Не боюсь, — Боря отводит глаза. Скорее всего, он встанет и уйдет. После таких рассказов в отношениях не остаются. Разве что из-за страха, но Боря не такой. Или из-за чувства вины, да, на это можно поставить, но вина не бесконечна. Зато, раз уйдет, можно и договорить. — Я уехал… И я уже знал, как там все устроено. Знал как себя вести. Зря они меня туда снова отправили. Он замолкает, погружаясь в воспоминания. Про их «игры в кальмара» рассказывать, наверное, не нужно. Все равно там ничего интересного. Никто не умер, и даже на аддерол почти никого не посадили. — Ты был совсем маленький ребенок, — хмурится Боря, — Есть же какие-то способы лечить детей. Нельзя же так… — Ну почему? — улыбается Рауль. — Я был виноват. Уехал за дело. Все справедливо. И потом тоже… Делал все по справедливости. Он знает, что это очень некрасивая улыбка, но не может ее убрать. Переводит взгляд на Борю и смягчается: — Ну ты ведь совсем другое дело. Не бойся. Рауль гладит Борю по дурацкой выемке в черепе и продолжает улыбаться. — А были еще люди, — мнется Боря, — Кроме меня, за пределами этой… Теории справедливости? Рауль пожимает плечами. Иногда ему казалось, что были. А потом он понимал, что ошибался. — И что, они больше тебя не трогали? — Кто? Родители? — удивляется Рауль. Он про них уже забыл. — Решили, что идеальным вариантом будет забить и заниматься ребенком, который понормальнее. Ты его, блять, видел? Он нормальный, по-твоему? — Тебе сколько было, 14? 16? И они что, — Борю это, кажется, ошарашивает так же сильно, как все остальное, — Вообще с тобой ни о чем не разговаривали? — О чем? — Рауль закатывает глаза. — Что у девочек надо спрашивать разрешение, прежде чем поцеловать? А с тобой о таком разговаривали? — Боря тушуется и опускает голову. — У меня много к родителям вопросов, но вот это — это бы не помогло. Он бы рассмеялся им в лицо. Что в принципе тоже можно списать на гормоны и подростковый возраст. — Спасибо, что рассказал, — Боря гладит его по груди. — Это необязательно, — Рауль садится на кровати. — Необязательно делать вид, что все в порядке. Я не обижусь. Я знаю, что бывает, когда такое рассказываешь. — Совсем не дашь мне времени? — На что? — Рауль опускает подбородок. — На то чтоб убежать? Закрою глазки и посчитаю от десяти до нуля. — На то, чтобы осознать, что это все с тобой случилось. — Ты и так знал, — отмахивается Рауль, — Просто придумывал себе что-то, чтоб не видеть. Поедешь со мной сегодня или боишься, что я столкну тебя с мотоцикла? — Поеду. Рауль, можно я, — Боря садится и утягивает его в объятия. Слишком много обнимашек на сегодня. — Просто чтоб мне самому… — Я же сказал, ничего не поменялось, — Рауль морщится. — Не бойся. — Я не боюсь, — Боря кладет голову ему на плечо. Рауль смеется: — Тогда почему я тебя успокаиваю? Боря молчит, и он гладит его по выступающим позвонкам. Они раньше так не выступали. — Я не хотел тебя пугать, — честно говорит Рауль, — Увлекся просто. Редко удается так душевно поболтать. — Он умер? — спрашивает Боря поперек фразы. — Нет, — Рауль не уточняет, кто, — Сломал пару костей. Может, сотрясение. Я и не планировал его убивать, я же не идиот. Боря почему-то нервно смеется. — Ты дрожишь, — грустит Рауль и обнимает его сильнее. — Давай, оденешься и поедем. — Может, — Хэнк мнется. — Может, еще посидим? Мне не очень… Хочется сейчас ехать. — А сидеть хочется? — очень удивляется Рауль. — Тут, со мной? Боря не отвечает, только сильнее вжимается лбом в его плечо. Ну ладно. Рауль набрасывает на него одеяло, чтоб не трясся. Гадает, зачем нужна эта пауза между поездкой и разговором, когда Хэнк тянется вперед и целует его. Получается, это их разговорный второй поцелуй. Будет теперь ассоциироваться с затхлостью больниц и сыростью катакомб. Ну спасибо. Они оба одинаково осторожничают. Оба боятся сделать что-то не так. Рауль извиняется. Боря как будто бы тоже, за что — непонятно. Было гораздо проще жить, пока они общались только словами. — Я тебя не трону, — повторяет Рауль, гладя его по щеке. Они так близко, что соприкасаются носами. — Ну ты хоть мне поверь. Мне это не нужно. Боря прикрывает глаза, и Рауль без понятия, что это за жест — он боится, или расстроен, или просто не хочет на него смотреть. — Я верю.