Нет, нет, только не это!

Джон в бешенстве. Едва за Шерлоком закрывается дверь, он валится на постель и глухо рычит, впившись зубами в подушку. Он чувствует себя оскверненным, обманутым, преданным, жалким… Столпотворение мыслей в голове бесит, и каждой из них хочется гаркнуть: «Пошла вон!» Затем приходит отупение и привычное уже «не может этого быть». Джон разглядывает очертания теряющегося в теплом сумраке потолка и пытается разложить все по полочкам, но в своем отупении он способен только на тяжкие вздохи. Да и полочки рушатся одна за другой. И так продолжается достаточно долго — спальня уже полностью погружена в сонную темноту. Город спит, его жители (все как один довольные и счастливые) — тоже, и только фонарь о чем-то одиноко тоскует, рассыпая вокруг себя золотисто-желтую пыль. Прямо как он сам… Только без пыли. Неожиданное сравнение себя с фонарем приводит Джона в чувство. Фонарем он быть не желает. И на смену унынию и обиде приходит то, что можно назвать как-то так: «Посмотрим-посмотрим…» Джон засыпает, так и не решив, куда будет смотреть, но спит достаточно крепко, до самого утра. Утро он встречает не настолько бодрым, как ему бы хотелось: все тело наполнено горько-сладкой истомой, а красноречивая твердость в определенных местах не радует, как это обычно бывает (надо же, ведь не мальчик уже, а гляди ж ты…), а удручает и даже слегка раздражает — кому это надо? И все-таки ночное «посмотрим-посмотрим» к нему возвращается — загадочное и неопределенное. Джон принимает душ, растирается полотенцем, надевает свежее белье, халат и отправляется в кухню — кофе варить, завтрак готовить. «Посмотрим-посмотрим» выливается в непреклонную решимость ни словом, ни взглядом не выдать своего смятения и вести себя так, словно не было этой ночи, и Шерлок не шарил под его кроватью в поисках своей чертовой майки, сорванной с него Джоном в порыве страсти. Ничего не было. Ни-че-го! А там посмотрим-посмотрим… Джон с аппетитом завтракает (аппетит вещь стабильная, возможно, самая стабильная в бардаке, именуемом жизнью), пьет обжигающий кофе и строго-настрого запрещает себе думать о Шерлоке. «Конечно же эта сволочь еще спит. Натрах… наговорил гадостей человеку и спокойно отдыхает. И будет валяться теперь до обеда в кровати». Слово кровать Джон тихо ненавидит. Но Шерлок неожиданно возникает в дверях. Джон твердо уверен, что по недоразумению присел на электрический стул — так сильна встряска, так задрожали руки. Но армейская сила воли быстро приходит на помощь, и на краю своей гибели Джон, немного побалансировав, замирает, а потом делает шаг назад. — Доброе утро, Джон. Как спалось? За этот вопрос его хочется убить, прихлопнуть как ядовитое насекомое, чтобы не ползало тут, не жалило и не распространяло по кухне умопомрачительный запах секса, который это мерзкое насекомое, как видно, так и не удосужилось вчера с себя смыть. Нарочно! Чтобы напомнить — всё, Джон, всё. Дебила ты из меня не сделаешь! — Спалось замечательно. Как всегда. Я ушел. Не скучай. Джон бодро встает, мысленно поблагодарив небеса, что не послали ему эрекцию при виде этого взлохмаченного подлеца. Он поспешно покидает кухню и того, кто за одну секунду превратил мирное уютное пристанище в вертеп. Слава богу, день его загружен до отказа. Думать о Шерлоке некогда, разрабатывать стратегический план дальнейшего пребывания бок о бок с ним — тем более, но тем не менее где-то там, в потаенных недрах его естества, Шерлок продолжает хозяйничать и сводить с ума. Тело наливается тяжестью, щеки ярко вспыхивают в самый неподходящий момент (Джон устал уже врать своим сердобольным коллегам, что нет у него никакого жара), ноги подкашиваются. Но дома Джон неожиданно для себя успокаивается, и на то есть вполне уважительная причина. Он видит, как Шерлок его ждал. А если быть совершенно точным, совсем извелся от нетерпения. При виде Джона он вскакивает с дивана, нервно поправляет халат но тут же деловито покидает гостиную, бросив на ходу: «Привет, Джон. Как хорошо, что я вспомнил!» Джон усмехается.  Ну, вспомнил так вспомнил. Беги. Они ужинают, беседуя ни о чем, перебрасываясь общими фразами. Потом что-то смотрят по телевизору, вернее, смотрит Джон, а Шерлок мотается по гостиной, шурша халатом. — Я спать. — Джон, потягиваясь, поднимается с кресла. — Устал, набегался (намек на беготню самого Шерлока по гостиной)… Спокойной ночи. Шерлок что-то бурчит ему вслед, но Джон не слышит. Не хочет слышать. В спальне он быстро раздевается и ныряет в постель. Предательская мысль настойчиво сверлит мозг — а вдруг? И что тогда делать? Сказать: «Катись отсюда»? Сделать вид, что уже сплю? Или… Так он и засыпает, не найдя правильного ответа и не дождавшись Шерлока. *** Дни идут своим чередом. Джон с большим трудом сохраняет спокойствие в присутствии (и в отсутствии — тоже) Шерлока, так хочется ему обнять этого не-дебила. Но в сердце его полный штиль, потому что он видит всё, потому что уверен — ждать осталось недолго. Шерлок стоически переносит свое душевное и физическое потрясение. Внешне он выдержан, собран, хладнокровен и сосредоточен на своей страстно любимой логике. Но взгляд его наполнен таким унынием, что Джону его даже жалко. Ну дурак же, честное слово! Хотя и не дебил. Спустя неделю Шерлок заявляется к завтраку с блокнотом и ручкой. Он деловит больше, чем надо для обычного раннего утра. — Джон, мне срочно требуется твоя помощь. — Да? И в чем же? Учти, через полчаса я убегаю. — Не волнуйся, много времени это не займет. Я провожу одно… исследование. — Исследование? Хм… И какого оно рода, это твое исследование? — Скажем так… физиологического. Ага… — Да что ты говоришь? Любопытно. А я-то тебе зачем? Шерлок раскрывает блокнот и снимает с новенькой ручки прозрачный колпачок — можно приступать. — Тогда… — начинает он бодро, но тут же замолкает и густо краснеет. — Когда? — приходит на помощь Джон. — Ну… тогда… — И Шерлок решается: — Ты меня целовал, помнишь? Как бы ни был готов Джон к этому разговору, как бы ни ждал его все эти дни, наблюдая исподтишка, как накаляется изнутри его несносный друг-любовник-сосед, волна нетленных воспоминаний накрывает его с головой. «Только бы не покраснели уши, — с ужасом думает он. — Этот… гений сразу же все поймет!» — Помню, — внешнее спокойствие дается ему нелегко. — Мне необходимо кое-что для себя уяснить. Так, незначительную деталь. Пустячок. Поможешь? Ага, ага… — Шерлок, ты же знаешь, я всегда готов тебе помочь. Только вот как? — Джон талантливо изображает непонимание, и своим талантом очень гордится — не ожидал! — Джон (почему ты такой недогадливый болван?!), поцелуй меня еще раз. Только не сильно! А я запишу результат. И Шерлок вцепился в ручку. — Хм… Я и не собираюсь целовать тебя сильно, я вообще не собирался сегодня кого-либо целовать, — начинает Джон, с удовольствием фиксируя заметавшуюся в глазах Шерлока панику. — Но раз это так необходимо для исследования… Так уж и быть. Иди сюда. Он целует Шерлока в губы. В те самые чертовы губы! И вновь недобрым словом поминает отсутствующую в их доме икру. Господи, как же это невероятно! Как бесподобно! Как горячо! И какой он родной. Джон с трудом отрывается от сладкого рта, жадно сглатывая слюну. Шерлок открывает глаза, и в них такая возбуждающая муть, что тело Джона мгновенно намагничивается и тянется в его сторону. Стоп! — Для пустячка этого достаточно? Кажется, он меня не совсем понимает... Ага-ага-ага! — Шерлок, очнись! — Джон громко щелкает пальцами. — И не забудь сделать научную запись в своем блокноте. Он покидает кухню страшно довольный и не менее страшно возбужденный. Мой! *** Или не мой? Да нет, мой, конечно. Даже ответить не смог, так разомлел от… А если не разомлел? А что если дело вовсе не в этом?! Что если он в свои чертоги слинял?! А потом вернулся и давай в блокноте строчить результаты исследования?! Вдруг он и в самом деле исследует… Только вот что? Влияние поцелуя на отдельно взятую извилину головного мозга? Бред! Ничего он там не писал. И не от этого так остолбенел. Или от этого? Джон полон сомнений, и они отравляют весь его рабочий день. Он тянется, тянется, тянется, бесконечно длинный и бесконечно пустой. Джон издергался и устал, но дома ему не становится легче — Шерлок весь вечер увлеченно строчит что-то в ненавистном блокноте и на Джона даже не смотрит. Ужинать не идет. На вопросы не отвечает. Сомнения уже душат; в груди полыхает пожар, сжигая кислород и заставляя время от времени прижимать руку к сердцу, которое уже не верит, не надеется и почти не ждет. И тут… — Джон. — Шерлок наконец-то поднимает глаза, а в них — бездна. — Ты знаешь, я сделал очень интересные выводы. Но одна маленькая деталь осталась невыясненной. Он многозначительно машет блокнотом. — Какая? — Перед глазами мельтешат невесть откуда взявшиеся назойливые мошки. Много мошек. Целый рой. — Это не важно. Долго объяснять, да и вряд ли ты сможешь сразу понять, в чем дело, так сказать, вникнуть в суть. — Ты сейчас вежливо обозвал меня тупицей? Шерлок невинно хлопает ресницами — бог с тобой, Джон! — Говори, что за деталь. — Когда ты целуешь… Мошек как ветром сдуло. Грудь приподнялась и опустилась, наполнив легкие свежестью, а душу и сердце — долгожданным покоем. Мой. Все-таки мой. — И что? — Джон, я не могу объяснить это словами. Может быть, ты повторишь? — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — Если тебе не трудно. — Не трудно. Джон переполнен радостью — да, да, да! В глазах Шерлока именно то, что ему так надо сейчас увидеть: жажда, древняя как этот мир жажда глубокого горячего поцелуя, от которого сгущаются краски, тают арктические ледники, смещаются полюса. Он поднимается с кресла, в которое, как ему казалось, уже врос, и подходит к сидящему на диване Шерлоку. — В общем-то мне и нужен всего один поцелуй… — бормочет Шерлок, не спуская с него глаз. — Мое исследование находится на стадии… — Один? — Один. Только один. Джон наклоняется и звонко целует Шерлока в лоб. — Такой подойдет? — И видя в широко распахнутых глазах граничащее с ужасом потрясение, удовлетворенно добавляет: — Спокойной ночи, Шерлок.