Летучий корабль

Чонгук тихо закрыл дверь в свои покои, оставляя Тэхёна отдыхать после тяжёлой битвы. Ночь спустилась на дворец уже давно, но мысли, жужжащие пчелами, не оставляли Чона в покое. Хранитель, совершая обход, остановился на минуту у покоев Юнги: недвусмысленные стоны вызвали у него улыбку. Но вскоре его лицо опять накрыла задумчивость, и Чонгук двинулся дальше. Он прошёл все посты, не будя уставших стражников, и направился дальше, к беседке. Он вспомнил свой первый день во дворце, милого императора, почти обматерившего его, Юнги, одетого непривычно строго. Чон спустился по тропе ниже, следуя зову сердце, и оказался в том месте, где и должен был. Могила его матери стояла будто на границе, между захоронениями императорской семьи и обычных слуг. Рядом с ней стояла могила Пак Сохи, матери Чимина. То, что могила наложницы была отделана изящнее и богаче, чем могила императрицы, заставило Чонгука вернуться в события сегодняшнего утра. — Мама, — обратился Шин к могиле, ком в горле не дал проговорить больше. Хранитель заплакал, он упал на колени под тяжестью своих чувств, его сердце разорвали и склеили, его жизнь растоптали и возделали. Все эти годы это был не он. Чонгук чувствовал будто занял чьё-то место и также чувствовал, что наконец обрёл дом. — Мама. Чон подполз к могиле, обнял камень, на котором осталось лишь имя Сумин. Шин всё сильнее сжимал постамент в надежде вернуть то тепло, что дарила ему мать, в желании вновь оказаться в её объятьях, услышать добрый голос. Чонгук не мог остановиться, слёзы текли по его щекам, сам он весь содрогался от жгучих эмоций, переполняющих его. Забытое, вычеркнутое из его жизни тепло занимало всё его тело, накалялось, вступая в борьбу с чужим именем, чужой жизнью. Шин расцепил руки, облокотился на могилу Сумин в попытке поймать холодный воздух, что остудит его пылающее сердце. Чон глубоко дышал, постепенно приходя в себя. Он сделал попытку заговорить, и слова полились из него, опадая дождём после долгой засухи. — Он ничего не говорил о вас. Он утверждал, что нашёл меня на дороге, мальчишку, чьи родители выбросили его, будто ненужную вещь. Я не верил. Часть меня словно знала: знала твою улыбку, голос, тепло рук. Я не мог спорить с ним, я не помнил, как оказался в его развалившейся хижине, куда исчезла ты. Я… я чувствовал себя таким одиноким, я просыпался по ночам от кошмаров, в которых ты бросала меня в пропасть. Будто я не был тебе нужен. То была не ты, теперь я знаю это. Я видел Сохи, как она кинулась защищать меня, и тогда я понял, что никогда не смогу представить, насколько сильно любила меня ты. Мама…. Теперь ты есть у меня. Я знаю тебя. Знаю ли я себя? Теперь больше, чем раньше. Чонгук замолчал, он словно впал в транс. Он продолжал говорить, но уже в своей голове, будто не доверяя ночи и её тишине. Шин молился, молился своей матери, не понимая собственных слов. Вскоре в его голове воцарилась тишина. Чонгук смотрел вдаль, на зачинающийся рассвет, на белеющее небо, на пробившийся золотой луч солнца. Шин ощутил прохладу утра, мокрые прикосновения росы к пачжи, шершавый камень могильной плиты за спиной. Хранитель поднялся, он положил руку на плиту с именем Сумин и прошептал: — Я люблю тебя, мама. Чонгук развернулся и направился в сторону дворца, одинокая слеза скатилась по его щеке, падая в траву, будто ставя точку.