Чёрно-белое.

      По мере продвижения в глубь леса атмосфера вокруг становилась темнее и тише; за распушённой, широкой листвой затихли последние дождевые постукивания, и вместе с ними начали гаснуть и побледневшие лучи дневного солнца; только зелёные листья, впитывая свет, ярко, как стеклянные или карамельные, блестели у самого ветвяного потолка. Возвышения и земляные горки уступили место побитой равнине с разноцветными ушибами и белой пеной одуванчиков.       В мыслях Соды ютилось много слов и предложений, но нарушить чаровавшую тишину он не решался. Тем более что догнать юркого белого кота занимало достаточно сил. Саша хотел было пару раз ему предложить остановиться, так как цветов вокруг росло предостаточно, но их короткое целеустремлённое шествие заставляло любопытство заткнуть всё остальное и продолжить, как туманное утро, следовать за шустрым солнцем, спугивая больше собственного мрака. И Дизофф, как ласковая к своему облачному сопровождению белая звезда, всё равно время от времени оглядывался назад, проверяя, не потерялся ли Эффект за очередным кустом, и останавливался, дожидаясь его и заодно поправляя свой венок.       Но через несколько минут, за которые младший, бежавший на пределе своих сил, успел устать, он радостно замер перед плотной стеной из лиан и тонких многолистных ветвей. Чёрный кот, переступая через очередной вылезший из земли корень поспокойнее, так как перестал слышать впереди шуршания травы, тихо подошёл к своему экскурсоводу. Оторвавшись от смотрения под ноги, ожидая сначала объяснений, а после — разрешения.       Дизофф, уловив мысли Соды, отшагнул в сторону, немного путаясь в разросшихся кустах осиротелого брусничника, и гордо замер, представляя персональный маленький кусок обвалившегося Эдема новообретённому другу. Саша, затаив дыхание, прошёл на уступленное место и осторожно, точно боясь нарушить неприкосновенную чистоту этого места, пачкая её своим внутренним мраком, отодвинул несколько ветвей в сторону. Они послушно и расслабленно проскользили между собой и под рукой чёрного кота, сплетясь с висевшим рядом лозами и открывая вид на круглую поляну в окружении высоких деревьев и с небольшим озерцом внутри. Сода с недоверием оглядел водоём и прошёл внутрь сокрытого от всего мира участка земли.       Воды почти не было, в сантиметрах пятнадцати от земли блестело каменистое дно с замшелыми из-за водного застоя камнями. Искрившиеся вокруг кустики с ягодами чуть касались водного покрова листьями и плодами, как будто вбирая в себя немного жизни из миниатюрного озерца. Из-за отсутствия сверху кронового потолка солнце тоже пробилось тонкими лучами на поляну, высекая искры на воде и объярчая окружавшую растительность.       Но помимо всего прочего, в глаза ясно и чётко вдавалась множественная яркая рябь красных ягод между листьями и в траве. Она расстилалась по всей поляне как тонкая красная сетка, путаясь между обломками веток, невысокими тёмно-зелёными кустами и разросшимися пучками травы. Сладкие капли на зелёной ложе мелькали равномерно на каждом листе, стекая с невысоких стебельков. Это не желтоватый кровавый град, разбрызганный из чьей-то разорванной глотки и осевший на жёлтой тухлой соломе и зелёных бессмертных сорняках Верхней Земли; но неиссыхавшая, нетемневшая, ярко-красная, блестевшая россыпь маленькой, но до невозможного многочисленной земляники, расплескавшейся из озера красными гроздьями, разлившейся вместо дождя по всей поляне. И ещё секунда — ягоды начали бы скатываться с верхней части крон деревьев вместо беззвучного дождя, прилипавшего к листьям и остававшегося там же.       Саша внутри даже пытался отвлечься, уйти в созерцание других, более весомых деталей, но взгляд прицепился к красным искрам в траве и больше никуда не смел двигаться. Собственная физиология металась от стороны желания до стороны возможности, не понимая, как определиться, к кому примкнуть и продолжать ли не моргая выцеливать каждую отдельную ягодку. Но всё же Эффект на секунду смог разглядеть среди бесновавшихся мыслей, хоть и упустив её почти мгновенно, почему именно он не мог перестать смотреть на землянику. И ему очень не понравилась причина.       Наивность перестала быть чертой его характера в тот злополучный вечер, когда вся жизнь Саши не просто пошла — уместнее выразиться «полетела» — по наклонной, но мгновенно рухнула, не оставив ни секунды на побег, ни мгновения на обдумывание; вся хрупкая конструкция его с горем пополам выстроенных одиннадцати лет, до этого казавшаяся такой прочной и родной, обвалилась как карточный домик из каменных плит, на котором он не жил — балансировал, сам того не подозревая. Тихая, мирная, спокойная ночь обернулась незаметным, гладким, чуть влажным и липким, как кожа лягушки, и скалившимся удручённо, без отблеска, как затуманенная луна, кошмаром. Вот он держал руку мамы, пока она читала ему очередную книжку; обнимался с ней на прощание перед школой и после радостно бежал показывать хорошие оценки, полученные за день; сидел за обеденным столом, поглядывая за каждым её движением с очарованным трепетом.       И улыбался, как ни в чём не бывало, когда она уходила на работу в четвёртом часу вечера — чтобы не вернуться. Саша будто моргнул в тот вечер, и вся земля исчезла из-под ног — настолько произошедшее оказалось резким, непоколебимым, непоправимым. Она есть — и уже нет. Больше тринадцати лет нет.       Сода вовсе не был наивным, чтобы позволить себе думать, что солнце вот так просто в момент согрело бы всю его жизнь, омрачённую годами беспросветного ливня боли, сожаления, отчаяния; желания оборвать его насильно. И на долю мгновения, точно проводив взглядом выпущенную дробь, наблюдая за каждым отдельным шариком, он увидел в ягодных маленьких кустиках не забвенную сладость, чей вкус выветрился из его памяти и оставался там лишь пыльным следом былых забав, а ту самую посеревшую от разрухи, от обиды на место прорастания траву Мены, орошённую миллионами едко-киноварных и по высыханию коричневых брызг крови, выпущенной на свободный выгул более расторопными, нежели их добыча, охотниками. Всякий раз, когда Сода по какой-то важной — по иным это обычно не случалось — причине покидал стены своей квартиры, он лицезрел вживую всё оставленное его менее разумными сородичами. От костей и присохших к асфальту внутренностей до отдельно валявшихся тел или их сильнее сохранившихся частей. И тех самых брызг жёлто-оранжевой жидкости, в конце концов усеявшей все поверхности, до каких с теоретической точки зрения вообще могла достать.       Если бы только не пунцовый блеск стеснительных детей лета, робко выглядывавших из-под металлически-зелёных зонтов на встречу солнечным лучам, он мог легко списать это на очередной припадок от взгляда на окроплённые цветными пятнами заросли жухлой, выжившей по большей части вопреки, травы. Одна картинка его подъездного палисадника наслаивалась тонкой гнилой глазурью со вкусом неизбежной смерти на земляничный торт и выделялась на нём так, что было невозможно понять, на что следовало первым обратить внимание.       Он застыл, не в силах до конца осознать, где находился сейчас. Весь бурный поток мыслей утопил в нём сознание, оставив бесцельно любоваться открывшимся видом, отражавшим кривым райским зеркалом его маленький персональный ад.       — Что... это за место? — наконец придя в себя, спросил чёрный кот, на секунду даже засомневавшись в том, достаточно ли громко он произнёс вопрос, или собственное витание в мыслях помешали озвучить его на достаточной высоте децибел.       — Красиво, да? — Саня пролез под ветвями следом, не скрывая удовлетворённую улыбку. Все те несколько секунд разглядывания поляны Сода выглядел как посвящённый в некое противоположное личным устоям таинство, оплётшее его с ног до головы щупальцами-лозами. — Это что-то вроде... хм-м... — он замолчал, подбирая слова. — Вроде какого-то особого места... Наш садик. Кстати, я могу экскурсию провести! — он наклонился, заглядывая Саше в глаза, и, получив в ответ тёплую улыбку с небольшим привкусом усталости на губах, смущённо добавил более тихим голосом: — Если хочешь, конечно...       — Да, было бы неплохо... — кивнув головой, ответил Эффект.       Развеяться ему было жизненно необходимо, а внутри себя парень понимал весьма чётко — дальше он без Сани не проживёт. В целом, Сода и без того косвенно понимал плачевность своей жизни, и когда, как не сейчас, наконец подставить лицо этой тёплой, белой, искрившейся радостью и наслаждением во все стороны звезде, так ласково и заботливо, пусть и не по собственной воле, обратившей внимание именно на него.       Сознание напросто поделило себя на две части, и одна осталась на поругание среди меловых зарисовок возможного конца, с которыми так безуспешно, длительно и отчаянно боролся Саша, а вторая сохранилась в нём, сжавшись в семечко и ожидая влаги и тепла, чтобы начать рост. Только было тревожно внутри: не пересохло ли оно так, что больше не вырастет? И что осталось самому Соде, если обе его половинки давно прекратили функционировать?       Семь долгих лет непрерывного сражения с самим собой шли вредно, навязчиво, дико. Безграничные сутки ушли за пределы двадцати четырёх часов, превратившись в один длинный монотонный цикл смены светлой темы на ночную. Один день в бумажных календариках, какими он забил всё свободное пространство одной из полок где-то год назад, растягивался и рвался, как слюна зубастого монстра в тени, когда его чуть свежий, грязно-коричневый язык скользил в ночи по свисшей с кровати руке. Маленькая игра собственного рассудка — «это он, он идёт, он рядом, слышишь? — я его слышу, он тут, веришь?» — со временем рисковала превратиться в ту игру с мобильника деда, в которую он играл лет двадцать назад, ожидая маму.       Сода нехитро улыбнулся своим воспоминаниям, пока Дизофф молча вёл его в непонятном направлении. Верёвка на сладострастном деревянном брусе, как оказалось только что, была с ним целых двадцать лет, только где-то в самом дальнем углу мозга, куда он не то чтобы боялся смотреть, скорее не ожидал увидеть там хоть что-то, кроме паутины, пустых коробок и старого радиоприёмника, скрипевшего и свистевшего данным ещё семь лет назад обещанием, из-за чего и выброшенного на свалку сознания, откуда, собственно, и продолжавшего день изо дня так приятно докучать: «выживу, обещаю, найду».       Вторая неприятная часть его жизни клюнула куда-то под рёбра, когда он в очередной раз — для проверки — осмотрел маленький водоём. Солнце как из огнива пыталось поджечь бензиновое озеро, распыляя над ним искры воспламенившегося ещё в небе дождя, но Эффект с досадой подумал, что они просто гасли, пока падали, из-за чего вода никак не вспыхивала ярким оранжевым языком, сожравшим бы со злобой все кусты вокруг, так нагло эксплуатировавшие его все годы до этого. Однако само озерце даже не собиралось наполняться горючим, своими прозрачными бликами под солнечным светом вырисовывая слово «вода».       Вода. Это заняло гораздо больше времени и началось тогда, когда Саша даже не остался один. Он мысленно пробежался по всем кругам прошедших лет, стараясь найти тот самый — безысходный, первым начавший подрывать их выживаемость год. И споткнулся в мыслях на одиннадцатом в обратном порядке, когда спички и зажигалки начали себя исчерпывать, а огонь, как тысячи лет назад, стал единственным способом протянуть ещё один час. И всё из-за воды.       Последние надрывы гидроэлектростанции, дополнительно питавшей города не только электричеством, но и водой, стихли, испустив печальный, проскрипевший выдох, объявив конец всему оставшемуся волочить жизнь во имя мнимого спасения. Вода, раньше более-менее автономно тёкшая из кранов, иссякла насовсем. Около половины группы — свыше полутысячи человек — остались без питьевой воды во благо другой половины. И Сода, проклиная в одно время свои нездоровые метаболизм и выносливость организма, в это же время так же принял первую сторону, определившись почти моментально, когда во второй раз возник вопрос о еде. С тех пор о чистой, обычной питьевой воде он просто забыл — забыл, что такая когда-то вообще существовала в этом мире. То, что казалось неотъемлемым фактором, позволявшим оставаться живым, исчезло напрочь на более, чем одиннадцать лет. Мерзкая неспособность жить и минимальное количество прокипячённой воды, для тысячи человек ставшей главнейшим деликатесом, удивительно как не подорвали не столько здоровье физическое всей группы, сколько психическое.       А претенденты на «вне естественной очереди к апостолам» были. И было их много.       — Мы пришли! — Эффект неловко вынырнул из воспоминаний, с отвращением поёжившись от ощущения клейма на нём, и, постаравшись закрыть на замок — и желательно запаяв эту дверь — кладовую с тёмными моментами своей жизни, по обычаю постарался натянуть улыбку. Когда-нибудь она останется у него на лице сама по себе, появляясь по случаю, а не по требованию... Но сейчас чёрный кот тревожно оглядел то, куда на автомате его привело тело, переживая, что из-за своих размышлений мог пропустить слова младшего.       — Мы пришли... куда? — Саша осмотрел всё, что его окружало, но взгляд, точно мягкий карандаш по чистому листу, плавно проскользил, ни на чём не остановившись.       Из-за этого он быстро поднял голову, чтобы заново проверить, не пропустил ли чего; и невольно, как ящерка, пробежался извивавшимся взглядом по широкому стволу, стоявшему прямо перед ним и не менее толстыми корнями впивавшемуся в подсушенную почву; вверх — по жёлтым дощечкам, аккуратно приколоченным с заботой, до деревянного зелёного настила, покрытого старым тонким матрасом и лежавшими сверху иными, более прочными, нежели у Соды, пледами и подушками; и совсем ввысь, упираясь в ветки и разноцветную крышу домика.       — О-ого! — Сода вздрогнул, испытывая перед открывшейся ему маленькой крепостью подавлявшее восхищение. — Это... ваших рук дело?! — он осторожно прошёл к «ступенькам», так же с испугом дотронувшись до ровно выточенной деревяшки.       В его пальцах чуть ли не забил ток, стоило коснуться поверхности бруска; но он прошёлся вверх по руке, взбудораживая все замершие, как будто умершие, клетки крови, заставляя их разливаться быстрее. Но ток бежал дальше, совсем неудержимый, и в плече, пуская лёгкую, еле заметную дрожь, раздвоился. Часть продолжила путь вместе с оживлённой кровью, приятно покалывая на щеках, а другая половина неловкими движениями по сети перестроенных органов пыталась добраться до сердца, и причём успешно.       На недовольство Соды, он не смог расслышать слова белого кота, но сейчас его просто захлёстывало абсолютно чужое чувство, пытавшееся не то утопить в себе, не то помочь выплыть из персональной апатии, разгоняя все моторчики в теле. В ушах стучало сердце, отражаясь от стенок головы как резиновый мячик и вызывая дурманивший гул с каждым новым ударом. Но было не столько больно, сколько непривычно и подозрительно приятно. Каждый вдох ощущался теплее, чем до этого, а вторая незанятая пара ушей отражала где-то между слоями черепа вдруг осознанный странный звук, слившийся с дождём, открыто стучавшим вокруг, и перешёптыванием травинок, ругавшихся на грубые удары капель. Тихо, отдалённо, точно испуганно, стеснительно и робко раздался первый свист, тут же спустившийся и прерванный, а спустя мгновение возобновившийся погромче. Он лился каскадами, как маленький водопад среди невысоких кривых скал, наслоениями, как улей диких лесных пчёл; перемешивался со схожими откликами, переплетался с листьями на высоких кронах громадных деревьев, вступал в сакральный ритуал, объединяя неровную, но гладкую и мягкую песню с таким же неровным сердцебиением, успокаивая и заводя его снова и снова, в конце концов входя в резонанс, позволяя друг другу подбадривать свои голоса.       Но когда далёкий лесной музыкант затих, ожидая реакции всего леса, последовавшей тише и спокойнее, Сода наконец вернул самообладание. Ему показалось, что прошло несколько минут вне пространства, где-то выше, чем на земле или на небе. В мире, сокрытом в чьём-то счастливом сердце. Но Саня за это время — на главнейшую радость старшего — не заметил, что его не слушали, и Сода постарался влиться в диалог скорее, оставив на будущее размышление произошедшее только что.       — ...в общем-то, мы приходили сюда втроём, так как меня не отпускали одного... — Дизофф удивлённо вскинул брови, прерывая рассказ и скрывая смех. — Ты чего так раскраснелся? — заведя руки за спину и чуть наклонившись, как соучастник в каком-то преступлении, спросил белый кот.       — Д-да?.. — Эффект сильнее смутился, закрывая щёки руками и одновременно проверяя их. — А-а-а... Я... — он совсем покраснел, в панике осматривая всё вокруг, пытаясь отыскать хоть что-то, похожее на объяснение — потому что ни в голове не нашлось ответов, ни сам Сода их не знал.       — Хороший домик, да? — Саня тихо засмеялся, переводя разговор в другое русло. Долго здесь им сидеть нельзя, чтобы не заставлять Пашу волноваться лишний раз, а у белого кота пока оставались планы, так что мучение Саши каверзными вопросами пусть и веселило, но оказалось оставленным на потом.       — Да! Он мне... сразу понравился... — Сода неловко потёр шею, стараясь не увязнуть в воспоминаниях вновь. — Когда мы гостили у деда, я всегда с мамой в таком домике у него сидел... — он грустно улыбнулся, стараясь не выдавить из себя счастливых слёз. — Она мне читала разные сказки... — с ностальгичным довольством подытожил Эффект.       — О-о, это так мило! — Саня подбежал ближе и немного неуклюже — по движениям было видно, что обычно младший придерживался образа жизни спокойнее и аккуратнее — забрался по лестнице, доставая из-за стены, где, по догадкам Саши, мог стоять какой-нибудь ящик, тонкую разноцветную книжку. — Я могу тебе тоже что-нибудь почитать! — Дизофф снова рассмеялся, высовываясь из домика по пояс и протягивая книжку Соде.       — Обязательно... — шёпотом ответил старший, принимая протянутую вещь и на секунду неумышленно задержавшись на засиявших глазах Сани. Они — такие же чёрные, но не холодные, голодные, боязливые и чужие, как у старшего, а бесконечно мерцавшие переливом сотен тысяч звёзд. Он мог смотреть вечно в маленькую Вселенную и из раза в раз находить новую звезду, чтобы назвать её именем...       — Кстати, я хотел спросить тебя, — как ни в чём не бывало начал Дизофф, задумчиво оглядывая поляну со своего наблюдательного поста. — А венки всегда плетут из цветов? — он наклонился к Саше и постарался дотянуться до него рукой, что мимо внимания Соды не прошло, и он невзначай подвинулся поближе к домику, оперевшись на ствол дерева и изучая книжку.       — Ну... Вообще, нет. Венок можно из всего сплести. История помнит лавровые венки древнего мира, также есть новогодние и рождественские венки из хвои, а ещё их плетут из некоторых гибких ветвей деревьев, как ива или берёза... — он закончил, радуясь, что сильно не пришлось напрягать память на настолько обыденную — для Соды — информацию, и посмотрел вверх на Саню. Он, закончив представлять в голове все доступные воображению варианты венков, вдруг запнулся и ответно взглянул на Эффекта.       — Лавровый? Что-то знакомое... А! Это, кажется, связано с Древней Грецией, да? — Саша утвердительно кивнул. История его сильно не привлекала, однако древнее время с его мифами и легендами всё же интересовало. — Хм, — Саня подобрался, сильнее задумавшись и стараясь вообразить очередную затею. — А из ягод?       — В смысле из самих ягод? — оторвавшись от чтения, на полуавтомате отозвался Сода.       — А так разве можно? — Дизофф, не прекращая неугомонно крутиться, задумчиво уставился в открытое небо. Дождь скоро заканчивался. Чёрный кот помотал головой и в довесок прошептал тихое «вряд ли». — А если они на веточках будут?       — Д-да... Д-думаю, так можно... — Сода вздрогнул от интонации младшего, заливаясь румянцем с новой силой. «Веточки» прозвучали так мягко, с такой надеждой, что он просто не мог ответить иначе.       Со стороны, когда он собирал цветы ещё на прошлой поляне, Саня выглядел совсем маленьким, несмотря на возраст. Его голос, поведение и рост с лихвой выдавали в нём мальчишку, оставшегося в детстве, но умного не по годам. Как первое хрупкое облачко, храбро выступившее после грозы, прогоняя мрачные тучи. Как первая загоравшаяся звёздочка, вёдшая всех за собой на чёрный небосклон. Он вёл за собой Соду, вдыхал в него жизнь — и ощущалось это слишком заметно, чтобы при всех приложенных усилиях смогло бы игнорироваться.       — Можно..? — заинтересованно вторил ему Саня, осматривая то расчищавшееся небо, то светлевшую траву.       — Да... — совсем тихо повторил старший, окончательно путаясь в себе. — Если нарвать ягод на длинных стеблях, то, наверно, получится...       — Давай попробуем! — Эффект пожал плечами, предлагая сделать выбор самому затейнику. И Дизофф, долго не дожидаясь, так же быстро вылез из домика и слез на землю. Сода покачал головой, стряхивая накатившую непривычную усталость, и побрёл вслед за белым котом.       Идти далеко не пришлось: буквально в нескольких метрах уже начиналась ягодная зона, но Саня целеустремлённо, как несколько минут назад, шёл всё дальше, остановившись за несколько метров до озерца. И, пропетляв вокруг него секунд десять, подозвал зевавшего Соду, указывая на высокие земляничные заросли. Эффект подошёл настолько быстро, как позволяла несвойственная сонливость, по пути аккуратным движением руки сгребая в кулак легко отходившие от плодоножек ягоды.       — На самом деле, их будет проще вплести в какой-нибудь каркас, чтобы не срывать много... — чуть слышно отозвался Сода, понимая всю плачевность ситуации, в которую угодил. И действительно — сорви он мало ягод, получится либо короткая полоса, либо тонкий и хлипкий венок, а большее количество обеспечит ему минут пятнадцать чистого времени на одно только получение прочной ягодной ленты.       — М-м-м... — задумчиво протянул Саня, оглядываясь по сторонам. Уловить направление мыслей старшего у него получилось легко. — Точно! Тут же берёз полно! А ты говорил, что венки и из веток плетут! Да? — Саша согласно кивнул, в очередной раз всецело отдавая себя в авантюру белого кота. — Давай я нарву, а ты сплетёшь? — предложил он.       — Н-нет! Я сам нарву! — Эффект вскочил, замотав головой. Не хватало только, чтобы на первой же прогулке с ним Саня ещё и поранился во время сбора веток. — Можешь просто показать, где есть берёзы с низкой кроной.       — Да их тут полно... — неопределённо отметил Дизофф, пытаясь где-то в небе рассмотреть указатель к низким берёзам. — Даже у домика растут... Эй! — он шутливо нахмурился и сложил руки на груди, заставив Соду даже вздрогнуть от накатившей тревоги. — Мы могли набрать их ещё до этого! Сразу бы сказал!       — П-прости! Я... Не знал, — Сода смущённо замялся, пытаясь скрыть себя от неба локтями. Но Саня быстро поспешил его успокоить, с умилением наблюдая за всеми переменами в настроении нового друга.       — Ой, да не страшно! Всё в порядке. Тогда сходишь за ними? А я пока ягоды пособираю... — чёрный кот кивнул и, растерев закрасневшие щёки, поспешил к указанному месту, сопровождённый снисходительным взглядом Сани.       Десять лет назад, двадцать четвёртого сентября, назначенного днём рождения Дизоффа, они отмечали праздник в этом же лесу. Саня, начитавшись на тот момент какого-то взрослого детектива, спрятался в высоких ягодных зарослях и ожидал, когда поляна останется в его распоряжении. Пусть в одиночку в лес его никогда не пускали, но если хоть один из хантов сопровождал белого кота в очередном приключении в лес, он мог уйти вглубь зарослей деревьев на определённое расстояние, которое невообразимым образом ему всегда удавалось рассчитать. Так и в тот день его «пропажу» списали на очередной маленький поход; потому, выждав некоторое время в кустах, он как партизан не вылезая из укрытия полез вперёд.       Однако никакого умысла, кроме как опробовать свои незаметность и возможность прятаться в траве, Саня при себе не держал. И, уже в паре метров от домика, совершенно случайно рукой наткнулся на тёплый чёрный камень довольно хрупкой и нецельной структуры. Он вылез из травы и сел, подогнув ноги и взяв в руки грязный маленький брусок.       — «Уголь!» — догадался он, заметив на руках чёрные следы. — «Надо же... Какой тёплый!» — заворожённо подумалось мальчику, перебрасывавшему небольшой кусочек угля из ладони в ладонь.       Сейчас Саша сам по себе напоминал ему уголь — и не только чёрной одеждой. Найди он его раньше или позже на несколько минут, уголёк либо был бы уже остывшим, либо ещё оставался бы горячим и обжёг бы его руки. Уцепить мгновение между этими двумя состояниями было так же сложно, как и подойти с вопросом к Соде в нужную минуту. Дизофф знал, что такое уголь задолго до того, как взял его в руки в «день рождения». И с этим знанием всё ж боялся Сашу — мог либо обжечься, либо опоздать.       Наблюдая за высокой фигурой, трагично дрожавшей на каждом шагу наверняка от собственных мыслей, Саня позволил своим догадкам пойти по его пути, наступая на его следы. Собственная жизнь показывала людей во время их падения, давала послушать их крики, пусть и тихие, еле заметные, просившие о помощи, чтобы Сода не вызывал сомнений как человек, в ней безусловно нуждавшийся. А так как во все разы Дизоффа заботливо отгоняли, чтобы он не лез лишний раз в такое тяжёлое дело, как вытаскивание человека из собственной ямы, он не знал, как лучше подступиться к Саше.       Старший в его глазах выглядел острой многогранной фигурой, высокими чёрными скалами среди разбушевавшегося моря, так и желавшего их разбить и потопить в себе. И Саня несомненно хотел помочь ему, тоже вытащить из его бездны, но холодное дыхание оголодавшей пропасти и тени, вырывавшиеся из неё и прискорбно молившие о свете, пугали наложенными на них безразличностью; желанием скрыть их, утаить навсегда и, разъев, поглотить, впитав в себя; обречённым отчаянием и собственным клеймением, так легко дававшимся в глаза абсолютно без приложения минимальных усилий.       Но в то же время здравый смысл, совсем тихо и непринуждённо, но настойчиво стучавший в голове маленькими часиками, пытался расставить все возможности по принципам более объективного суждения, хотя давалось это в силу отсутствия же должного жизненного опыта с соответствовавшим по уровню трудом. И принципы эти на вкус горчили, отдаваясь на щеках лёгкой солёностью, и в желудок проваливались как глиняные комья — с пресным чувством безвыходности и отчаянного, вынужденного согласия.       Он не мог бездумно броситься кому-то на помощь, не зная, что его ждало и как с этим «чем-то» бороться. Прежде чем прыгать в пропасть, стоило удостовериться в длине верёвки и собственных силах — сумеет ли выкарабкаться сам, сможет ли вытащить второго? И доберётся ли вовсе до дна, не застряв на полпути?       Несмотря на то, что жизнь предоставила довольно внятное изображение подобной ямы, Саня ощутил необычное, точно прозрев не в силу количества книг, а годов жизни в обществе, сомнение в этой форме рельефа человеческой души. И Сода интересовал его теперь не просто как первый друг, не как гид в детскую жизнь, потерянную ими обоими при максимально трагичных обстоятельствах, а как крепость из чёрного мрамора, обрамлённая сухими ветвями со сбродившими бордово-коричневыми ягодами и скрывавшая внутри гору угля непонятной температуры. Он стал тёмной, мрачной загадкой, так нуждавшейся в свете, в тепле, в руках, принявших бы его — обледенелого, зачерствелого и разбитого — со всем доверительным радушием.       Даже если сейчас Сода не взывал к нему с тихими просьбами, он не оглядывался назад, из-за чего не мог заметить пристальный изучавший взгляд и вследствие не пытался скрыть себя по пути к берёзе. И с опытом сотен книг, прочитанных за осознанные годы, Дизофф судил смело — дрожь и сжатая походка выдавали в чёрном коте того, кто свой мрак отгонял чрезмерно долго, чтобы так просто забыть его и позволить кому-то его коснуться. Они боялись — оба. Но до этой мысли дойти младший не успел, так как из расчерневшихся размышлений его выдернул подоспевший Саша.       — Считаешь моих ворон? — с улыбкой, так привычно натянутой через силу, спросил Сода, усаживаясь рядом. Дизофф недовольно помотал головой, удивлённый дебрями своей головы, куда забрёл и где чуть не заблудился.       — Н-нет! — он сразу стушевался, вылезая наугад из мысленной паутины. — Я задумался... о... Да... в целом, задумался! — наконец выпутавшись из зарослей и хитросплетений головы, чётко ответил Саня.       — Кхм... Так... Можем заняться венком.       — Да, пожалуй... — легче, но всё так же смущённо закончил белый кот. Слова совсем излишни. И оба это понимали достаточно чётко: один поход на эту поляну вызвал настолько мощный всплеск эмоций, что он напросто убил необходимость в них.       Сода положил ветви перед собой и пересел ближе к Сане, пытаясь сдержать кровь в остальном теле и не дать ей добраться до щёк с очередным позывом беспричинно раскраснеться. Ни приятная колкость, ни сладкое давление в затылке не могли перевесить страх перед новым чувством, которому Саша не мог даже название дать. Но всё же, сжимаясь всем телом и пряча своё сознание куда-то за пределы головы, от выбранного решения он отступиться не решил и, взяв за руки своего «ученика в плетении венков», максимально неловко, насколько получилось, сплёл для удобства их пальцы, перебирая их в поисках лучшего положения. Ладонь Дизоффа была мягкой, маленькой и белёсой, как будто фарфоровой, пока у Соды руки — грубые, бежево-серые и расцарапанные, длинные и худые, как у анорексика — коим Саша, с повеления невообразимой удачи, до сих пор ещё не стал.       Саня в свою очередь наблюдал за этим спокойнее. Ощущения напоминали речку, принимавшую форму своего нового русла. Вода не тревожилась зря, пробуя новое место на вкус и подтачивая неугодные выступы, но отдавала себя всецело и абсолютно покорно невысокому длинному углублению в земле. И если Дизофф — юркая маленькая речка, то Эффект — его каменистое русло, с боязливой обеспокоенностью предлагавшее для ознакомления само себя.       Манившее от его сбитых из-за смущения движений удовольствие, блестевшее так же привлекательно, как кожура спелого красного с жёлтым характерным узором яблока, сластило на кончике языка, заигрывая и то каплей сока скатываясь дальше к горлу, дразнясь щекотливыми ощущениями, то нежными брызгами с ощутимыми следами мякоти касаясь щёк и в полном объёме стекая вниз и затрагивая губы.       Саня, заметив скованность чужих действий, каплю перехватил инициативу, немного вопрошающе вкладывая свои пальцы в точно окаменевшие от страха ладони Соды. Вся эта ситуация начинала его невообразимо смешить — они до сих пор не сплели и двух веточек вместе. А Саша, на собственное удивление, всё сильнее заливался краской, не понимая, куда себя деть и как понять это странное чувство, так игриво и нежно ласкавшее сердце. С каждой секундой сторона трепетавшего пойманной в сети птицей испуга перевешивала всё остальное в его теле, не давая и шанса прийти в себя и с каждой попыткой оное сделать только усиливаясь.       — Саш? — робко позвал младший, надеясь на хоть какую-нибудь реакцию и пытаясь сдержать тихий смех. Вся неловкость, витавшая вокруг, постепенно сконцентрировалась и скоро стала физически ощутимой, как капли поутихшего дождя.       — Д..да?.. — практически беззвучно отозвался Эффект, принимаясь выходить из своего пунцового ступора.       — Мы можем начать? — немного нетерпеливо спросил Саня, качнув своей рукой, крепко, но опасливо сжатой в Сашиной кисти.       — Да... Прости... Я вспоминал... как... плести... — на ходу выдумывал себе оправдание Сода, но тут же оказался прерванным белым котом.       — С чего начнём? — с тоном повеселее оборвал неуместные объяснения Дизофф. Саша тяжело, но благодарно выдохнул, успокаивая уже дрожь в руках и пытаясь сосредоточиться на технике плетения. И всё же половина мыслей, заплутавшая между разноцветными разливами птичьего свиста и пыльцы цветов, неуклюже падавших с немного развалившегося от бега венка и щекотавших Соде нос и правые щёку и глаз, продолжала напрягать его своим таинственным отсутствием и игрой с настолько же странным чувством.       Наконец взяв руки белого кота нормально и удобно, чтобы можно было и ветки начать переплетать, и позволить это же делать и Сане, Эффект принялся за первые прутья, пряча подостывшие мысли на второй план сознания.       Ветки оказались довольно длинными, так что уже из первых трёх получилось сплести относительно ровный круг. Дальше аккуратно вплетая в обруч оставшиеся ветви и стараясь не сломать его, Саша в конце концов использовал весь доступный материал. Получилась конструкция в разы более одинокая, пустая и хрупкая, так что своим творением на данном этапе его жизни Сода не гордился. Теперь предстояло забить все свободные петли между тёмными ветками стеблями с ягодами, чтобы дополнить каркас красками и увеличить его толщину и прочность.       Сонливость снова уступила место желанию и необходимости действовать. Верхняя Земля любезно обеспечила Сашу крепким циклом сна — а точнее, его практически полного отсутствия. Только голод и подавленность духа стабильно заставляли выбираться из-под одеял, слезать с кровати и волочить ноги к выходу из квартиры, чтобы позже резко вколоть прямиком в сердце болезненный азарт — дойти, успеть, не пострадать по пути; либо настойчиво предлагали взять мелки, ударяя обухом по затылку до жалобного воя, всхлипов и рыданий, заставляя идти по всем соседним зданиям выписывать себе предсмертные послания и обрисовывать свободные стены ритуальными — по степени безумия, в них вложенного — картинками. Всё остальное время было заботливо отдано либо попыткам не сойти с ума — занятиям любым, хотя бы минимально адекватным делом — и сопутствовавшей перестановке во всей квартире, либо многочасовому сну, когда плеер в голове ломался так сильно, что больше не воспроизводил ни кошмары, ни грёзы. Так что любая деятельность лёгким движением руки прогоняла желание спать, пока не сменялась полным истощением, что и сейчас позволило Соде немного проснуться.       — Теперь надо нарвать... А-а... Ягод... — отпустив руки Сани, Сода вернулся на своё место, положив ветвяной каркас между ними.       — Земляники, — поправил Дизофф, скрывая небольшое удивление. — Ты забыл, как она называется?       — Е-есть такое... — смутившись, ответил Саша. Он не запоминал случайных слов, брошенных где-то среди страниц книг, а землянику последний раз видел слишком давно, чтобы сразу вспомнить её название. Даже вкус собранных ранее ягод, съеденных им по дороге к берёзе, не напомнил нужное слово.       — Ну, ничего. Так, а сколько нарвать-то?       — Можно срывать по стеблю и сразу вплетать, чтобы ничего лишнего не сорвать, — предложил Сода, удобнее устраиваясь на траве. Сколько это займёт времени, он наверняка не знал, потому и тормозить лишний раз с и без того изрядно затянувшимся делом не решился.       Белый кот кивнул и, как и старший, улёгся на траву, упираясь локтями в землю и поддерживая себя ими. Он довольно качнул хвостом, в полной мере ощущая себя в самом настоящем блаженстве, как если бы оно было жидкостью, и им можно было бы наполнить ванну. Эффект тоже немного повеселел, но скованность и сейчас прослеживалась на нём прозрачной и непосильно тяжёлой кольчугой, сдавившей все движения и тянувшей к земле.       Саня задумчиво проводил его непринуждённые движения взглядом, наблюдая, как чёрный кот сначала сорвал первый стебель земляники с тремя ягодами, уже достаточно спелыми, но пока что не перезрелыми, и осторожно, чтобы не сбить их с плодоножек, вплёл его между открытыми петлями берёзового венка. Он наконец начал цвести, начал нравиться своему создателю.       А Дизофф, в очередной раз путаясь в своих мыслях, взгляд остановил на лице Саши. И пусть уровень социализации младшего недостаточно высок, чтобы так просто сказать о Соде всё напрямую, ни его посильная улыбка, ни только проступившие синяки от бессонницы не могли спрятаться от проницательного взгляда Сани. И зацепившись за отблески трясшейся земляники в чёрных глазах старшего, он заинтересованно всмотрелся в них. Всё же вопрос, кем был Саша, его ещё интересовал. И в его недвижных, опустевших глазах с мокрыми бликами слёз так и читался скорбный холод, безудержно моливший о тепле.       — Красиво... — вслух подумал младший, глядя не то на отражение венка в его глазах, не то на кусок замороженной чёрной дыры, скрытой где-то за обесцвеченной радужкой.       — Ну... Потом будет лучше, — скептично ответил Сода, оценивающе покрутив в руках чёрно-зелёный обруч.       — Саш! — точно одумавшись, Дизофф вскочил и с некоторым напряжением потёр руки. — А мы можем доплести его дома? А то нас Паша потеряет... — грустно спросил Саня. Несмотря на то, что оставаться здесь хотелось как можно дольше, заставлять переживать близких людей он не желал гораздо сильнее.       — Да! Конечно можем. Только надо ещё ягод нарвать...       Коты как в сговоре принялись скорее собирать землянику и уже через полторы минуты держали в руках по два пышных красно-зелёных букетика. Они посмотрели друг на друга, запыхавшихся от резких действий, и довольно засмеялись.       Белый кот быстро надел на Соду недоплетённый венок и поспешил обратно ко входу на поляну. Сердце внутри, согласно кивая разуму, настойчиво и уверенно твердило: они сюда обязательно вернутся.