Чёрно-белое.

      Все этажи, оказалось, пустовали ещё со вчера, как будто вместе с Сашей отсюда ушли последние намёки на жизнь, потому подняться до верхнего этажа не составило особого труда — всего-то под шесть минут. Крыша также не изменилась с момента прошлого посещения, оставаясь по-прежнему чуть потрескавшейся, запылённой, одинокой; только обломки бывших этажей и комнат, а также два меловых следа занимали пустовавшую площадку. Дима наконец сбросил с плеча рюкзак и снял ремень винтовки, ненадолго положив её на пол, довольно потянулся, разминаясь перед предстоявшими сутками, и подошёл к одной из отмеченных ранее точек. Обшарпанный, хилый край здания с редкими останками бывших квартирных стен также не внушал доверия, угрожая ещё хуже обломиться на несколько этажей вниз, но за неимением выбора настраивать винтовку так и так пришлось почти в упор к обрыву. Сказывалась по большей части общая разруха местности, в том числе малый размер домов, так как высота окружавших зданий составляла всего девять или семь этажей, и из-за этого улица и окна ниже четвёртых этажей просто не были доступны для выстрела — не то, что два метра от края, даже один непозволительно ограничивал радиус стрельбы.       Везде бездействовали замершие серота и мрачность, дождь точно образовал вокруг Верхней Земли плотный чёрно-синий барьер, немного задевая закрытые северные сектора, наиболее приближенные к берегу острова. С высоты десятиэтажки утренняя улица выглядела ещё мертвее, туманнее, чем являлась на деле, нагнетая при этом атмосферу какого-то ужастика — в прочем, сильных отличий сейчас наблюдать не приходилось: такой же маленький апокалипсис, как в очень нестандартном научно-фантастическом кино. И вслед за этой дождевой тоской тонули в Атлантическом океане все мысли; и рассудок растекался как чернила — ярким, но несобранным пятном; по разрозненности сознание напоминало двенадцать мелких островов архипелага — такого же забытого и брошенного на произвол судьбы в Атлантический океан вдали от родной России, как и всё население двух городов Новой Ливии.       Джо отошёл от края, принимаясь за свой четырнадцатикилограммовый груз и для начала доставая из рюкзака самодельные ножки для снайперки. Геката была уже чуть нагрета от его рук, да и июльский пятнадцатиградусный воздух был скорее прохладным или тёплым, чем холодным, потому концентрировать всё внимание только на холодном металле теперь не выходило, и пришлось больше активных мыслей посвящать работе, чем тактильному общению с винтовкой. Дима поправил ворот куртки, немного спустив бегунок, чтобы облегчить дыхание, и, выбирая наилучшую позицию для стрельбы, прилёг рядом с винтовкой, одной рукой всё ещё с опаской проверяя осыпавшийся новообразованный уступ крыши и другой нацеливая Гекату на траекторию к нужному окну у самой земли. Первый из семи патронов магазина был потрачен на окно рядом с центральным подъездом; дополнительные же патроны тихо бряцали в рюкзаке в металлических баночках. Однако этот выстрел ушёл по большей части в пустоту, не повлёкши за собой реакции городских зверей, поэтому Джо выпустил вслед по окнам небольшую очередь из четырёх патронов. Медлить или останавливаться в самом начале было рискованно: если не привлечь зверей на первую кровь, за ночь они могли отойти в другие сектора или спрятаться в этом; а тело начало бы в конец сопротивляться необходимости убивать, не давая выстрелить даже вхолостую.       Выживание требовало от людей невозможного, нежеланного; и обращалось жестоко с теми, кто пытался найти альтернативное решение; это не держать в руках оружие, это стрелять на поражение во всё окружавшее, лишь бы пробиться, лишь бы вылезти из гроба, куда загнала стерва-судьба. Не всегда выживший — живой, чаще всего добавочное значение приходилось на фразу «из ума». Но выбора, точно в злой комедии, никогда не было; всё чаще оставалась «обязанность». Обязанность не опустить руки, не поддаться, не сломаться, удержаться самому и продолжать держать остальных. Обязанность не потерять человека внутри себя.       Наконец, застывший сектор немного ожил: в окнах на четвёртом и третьем этажах промелькнули силуэты двух зверей, а через несколько секунд к расстрелянному ранее окну начал пробираться с правой для ханта части здания зверь, похожий на пса. И пока первая пара не исчезла в подъездном лабиринте, скрываясь по чуть целым квартирам, Дима поспешил их застрелить и, удостоверившись через прицел в успехе, прошёлся до рюкзака и вытащил оттуда одну баночку патронов, перезарядив Гекату и убрав баночку обратно. За это время третий зверь уже добежал до подъезда и стал принюхиваться, привлечённый запахом свежей крови, потому застрелить стоявшего мутанта не составило труда. Он упал на тротуар плашмя, растекаясь оранжевой, очень жидкой кровью.       Вся работа походила на расширявшиеся к концу линию домино или длинный карточный домик: на шум бившихся окон высовывались первые звери, их крики приманивали остальных, и так до полного истощения их количества в каком-то доме; по аналогии чистился весь сектор. Если зоны выдавались слишком большими, то приходилось менять ещё и место отстрела, но с «Сашиным» сектором им повезло: мало того, что с юга было пусто, а с востока дома сразу уходили наискось на север, что облегчало задачу уменьшением домов, так и сам сектор был маленьким — с высотки, где находился Дима, пусть и с трудом, но можно было высмотреть его окраины.       Верхняя Земля сама по себе была поделена на части ещё в первые месяцы после утечки биооружия, так как город «зачищать» изначально хотело именно местное подобие правительства; пусть даже это дело бросили почти сразу: девять, все северные и несколько центральных секторов, полностью зачистили и пять из них изолировали, а остальные восемь остались не у дела Союзных Сил. Судьбу зверолюдей пустили на самотёк до первой зимы, надеясь на пассивный холодный геноцид всех выживших, но и тут желаемое не стало действительным — приспособившиеся зверолюди перенесли без огня первую зиму и справлялись со всеми остальными и дальше, прячась под разросшейся шерстью в уцелевших зданиях, следуя оставшимся человеческим инстинктам. Первые зимы давались тяжело, неподготовленные жертвы замерзали насмерть за считанные дни, и около тридцати тысяч обращённых потеряли свыше семнадцати тысяч в периоды с октября по март — а это составляло десятую часть всего прежнего населения столицы. Дальше же число зверей уменьшалось только посредством охоты — в основном, из-за необходимости в пище; но и группы хантов приложили руку к сокращению численности, убив за семь лет до шести тысяч мутантов.       Но вскоре из подъезда другого дома выбежал к мёртвой псовой туше ещё один зверь, похожий больше на медведя. Он, сгорбившись и скорчив голодную гримасу, неуклюже рвался за свежей добычей, широко переставляя крупные ноги. Дима выждал, пока зверь не приблизился к телу пса, одновременно прицеливаясь в его прижатую к телу, мотавшуюся от бега голову; стрелять во время движения было бессмысленно. Когда новоявленный зверочеловек собирался было начать трапезничать, выстрел настиг и его. Он завалился вперёд, скатываясь на свой правый бок и окрашивая ноги несостоявшейся пищи такой же оранжевой кровью.       Работа, тем не менее, всё ещё была тяжёлой для психики; справляться налегке удавалось редко, приходилось просто отключать возможность осознания происходившего, расщепляя себя на кусочки и раскидывая их по разным уголкам головы. Пока подсознательное «я» собирало эти крупицы обратно в целостную картину, можно было посвятить себя отстрелу на время от получаса до двух, а потом просто повторять процесс до самого конца. Не сосредотачиваясь на мыслях, отдаваясь полностью зрению, получалось избегать некоторые не самые приятные идеи. Хоть и получались махинации с сознанием успешными не всегда...       Младший хант осмотрел улицы, пробуя зацепиться взглядом за какие-либо движения. Городской зомби-муравейник действовал по схожему с муравьиным аналогом принципу: чем дольше вглядываешься, тем больше видишь. Так, скоро удалось заметить несколько мельканий в окнах соседних домов, а по улице замигали быстрые тёмные силуэты. Напропалую выпустив оставшуюся обойму в замешкавшихся зверей, Джо вздохнул, точнее сверившись через прицел с ситуацией между зверолюдьми, и поднялся, прежде немного отодвинув Гекату от края. Контролировать каждого показавшегося всё ещё оставалось необходимым, но «истребление» уже можно было пустить на самотёк — падение огромной линии мелких домино запущено, некоторое время было позволено просто наблюдать. Из-за этого Джо и предпочитал ходить в одиночку — всё времяпрепровождение заключалось в монотонной слежке за улицей в течение долгих десятков часов; а это время требовалось и дома: уборка и проверка состояния их бункера были таким же неотъемлемым фактором выживаемости, требуя при том и внимания, и времени большое количество; к тому же, свободные часы оба ханта не отказались бы провести с и без того всю сознательную жизнь одиноким Саней. Да и подобная работа, даже в одного, всё ещё была настолько безопасной, насколько безопасно сидение на бочке с промокшим порохом.       Свободное время, чтобы не занимать его исключительно наблюдением за кровавым метисом «Голодных Игр» и «Ходячих Мертвецов», Спин решил провести за выполнением короткого подпункта в плане дел, а именно узнать о Саше минимальную информацию и снять наконец бликовавший стикер с пометкой о нём с периферии сознания.

***

      Наугад найдя нужную квартиру, Дима поверхностно осмотрел её изнутри; и заметив ещё одну дверь справа от входной, решил оставить «основную» комнату напоследок. Тем более, что представшее помещение оказалось в разы меньше первого и напоминало скорее служебное или складское, чем обжитую часть дома; а также делилось, как и вся квартира, на две «части»: дальняя от входа, вдававшаяся влево, как коридор, доля комнаты почти вся состояла из коробок, образовавших не то огромную преграду, не то утолщение для стены — за ними не было видно очертаний комнаты, только до потолка они и не дотягивались. Джо прошёл к ним и открыл первую попавшуюся коробку, стоявшую и ближе остальных к нему, и в размерах еле доходившую даже половины маленькой тумбочки. Внутри лежала старая одежда: синяя джинсовая куртка, немного зеленоватая и с выбивавшимися нитками; на ней — красная детская шапка с грязно-жёлтым ромбовидным узором; кусок распустившейся шерсти, своим видом всё ещё, хоть и с трудом, напоминавшим такой же детский шарф из того же красного материала. Вытаскивать набор тринадцатилетнего выживальщика Дима не стал, оставив покрытые джинсовкой тряпки на дне коробки прежней малоизвестной тайной и вместо того открывая следующую. Соседний картонный ящик, стоявший в дополнение на огромной коробке, был полностью забит аккуратно выложенными — скорее всего, для достижения наибольшей вместимости — стеклянными бутылками с мутной жидкостью; но даже давно слетевшие этикетки не мешали по форме и цвету определить род этой жидкости — и было там не что иное, как лёгкий алкоголь. Закрыв от греха подальше коробку, он оставил склад наедине с пылью, смирившись с мыслью, что ничего особо интересного не найдёт, и переключился уже на правую от двери часть комнаты. Да и копаться в запылённых, сложенных кирпичиками коробках желания пока не возникло.       Другую часть комнаты составляли деревянный ящик и широкий, невысокий шкаф с двумя дверцами с мутным стеклом. До конца полностью не понимая, что именно он пытался найти, Дима пробежался взглядом по полкам, пытаясь задержаться хоть на чём-то со смысловой нагрузкой. На некоторых полках тоже лежала пыльная одежда; присутствовали и старые механизмы, сломанные настолько, что среди них угадывались только радио — по антеннам — и бывшие настенные часы, а ещё несколько фигурок из камней и веток — их посыл считывался просто и собой являл исключительно спасение как от скуки, так и от некоторых навязчивых мыслей.       Но в основном шкаф был под завязку набит книгами, лишний раз подтверждая лучший способ скоротать несколько лет жизни. Спин приоткрыл дверцу, закрываясь локтем от взбудораженной пыли, и вытащил одну из книг. Полученный экземпляр существовал под именем «Золотая метка», с заботой пропечатанным под маленьким четырёхлистным клевером; золотая краска с красной обложки, однако, от времени уже сползала. Имя автора на книге не значилось, да и само произведение и близко не было знакомо Диме, но её вид давал вполне обширное представление о её значимости для владельца. К тому же, среди всех остальных она была выдвинута чуть вперёд — что вообще позволило достать книгу; а страницы сверху даже не были покрыты серой пушистой крошкой пыли. Джо быстро пролистал страницы, проверяя их состояние и шрифт, и удовлетворённо хмыкнул: общий вид книги, состоявший из нескольких загнутых уголков страниц, довольно мелкого размера букв и старого бежеватого оттенка бумаги, пришёлся стрелку вполне по душе как неплохая возможность скоротать время днём. Ночь, в свою очередь, оставалась порой, больше опиравшейся на случайности, удачу и размышления, чем чтение — тем более, что в темноте.       Но на книге все интересные моменты закончились, а изучение «подсобки» — завершилось; Димой было принято вернуться в первую комнату. Она уже сильнее походила на обжитую часть квартиры, хоть и оставалась такой же бедной и нищей, как и посещённая прежде.       Основным различием двух комнат стали... окна. На фоне общих духоты, запылённости и застоялости свет сквозь плотные шторы бросался в глаза резче, чем должен.       Окна всегда привлекали внимание в столице, особенно в первые месяцы, пока ужасавшая картина более-менее не улеглась в сознании. Чёрные, бездвижные, замершие, они всем видом копировали обесцвеченные, разбледневшие, полуприкрытые глаза мертвеца. Высотки даже днём напоминали глазастых монстров из кошмаров, немигающе смотревших не столько в душу, сколько в само человеческое существо; казалось, лишний солнечный блик на стекле — их редкое моргание, перевод взгляда с одной части тела на другую. Взобрался на крышу, окидывая взглядом соседнее здание, а все окна вверх взглянули в ответ; выглянул с лестничной площадки на улицу, на подъезды, а они уже группировали свой пристальный взор на том самом окне с одиноким человеком; вышел из дома, а окна, стоявшие до этого прямой сеткой, уже стягивались в одну точку, лишь бы взглянуть сверху вниз, как забытое, древнее, многоглазое божество. Именно пустые, вечно чёрные, безжизненные окна делали мёртвый город таковым; давили, как взгляды сотни, десятков сотен людей, и придавливали к земле, чтобы ни взгляд не отвёл, ни телом ни отвернулся; поглощали так же в себя, делали частью вечной тьмы и погасших ламп, не отпуская больше никогда после первой встречи; впечатывались в память, словно и должны были всегда являться частью рассудка, словно им там и было место. Им — огромному скоплению, сборищу гипнотизировавших, подавлявших... но, всё-таки, окон.       В «квартире» Соды их было два, и оба завешены ветхими, полностью выцветшими кусками многослойной ткани, прибитой над окнами гвоздями вполне хорошего состояния. Хант решил проветрить помещение, чтобы во всей всклокоченной пыли не задохнуться минут за пятнадцать, и, насколько можно аккуратно, поднял «штору» первого, маленького окна в левой части квартиры. Но ткань, как смятый и склеенный водой пух, сразу начала отрываться от своего крепления; когда же Джо поспешил её отпустить, вниз под весом собственной тяжести полетел кусок нитей, до этого державшийся исключительно из-за нетронутости. Дима раздосадованно вздохнул, отпинывая подальше оставшуюся после падения труху и отмахиваясь от её частиц, оставшихся в воздухе, и скорее открыл окно, осторожно выглядывая на улицу. Криков ещё не было слышно, и движение за окном еле бросалось в глаза; ещё не пришла и треть необходимого числа, и у стрелка в запасе на изучение квартиры ещё точно было как минимум полчаса.       Второе большее окно Спин трогать не решился, довольствуясь минимальным проветриванием, и вместо того отдал внимание второму примечательному элементу — кровати; даже если являлась она таковой только за теоретическое внешнее сходство. Каркас исполнен тремя сколоченными обшарпанными досками одного цвета, две из которых были прибиты к длинной основе на сантиметров десять от краёв для надёжности. Сверху — несколько матрасов, таких же ветхих и дряхлых, по цвету больше жёлто-серых, с сине-зелёными пятнами, покрытых десятками ещё более-менее уцелевших разноцветных простыней разного размера. Следующим слоем стала гряда подушек, хаотично разбросанных не только по всей кровати, но и вокруг неё на полу; и собой являвших тонкие, обветренные, многослойные мешки с наполнением из перьев и синтетических комков пластикового пуха. Одну из них Дима попробовал приподнять, уже в руке ощущая, как порвались несколько хрупких наволочек; а следом за ней потянулся пыльный шлейф из маленьких полусгнивших ниток. Но очередной взбудораженный клок пыли и на этот раз не оставил ханта с пустыми руками — под подушкой лежала старая фотография, немного желтоватая по краям, но сама сохранившая все цвета. Довольно улыбнувшись своей находке, Дима убрал полученную фотографию в книгу и собирался оставить исследование квартиры — мало что могло быть таким же интересным, как квадратный клочок бумаги с тремя людьми.       Но из любопытства он решил досмотреть оставшиеся части комнаты, а именно железный шкаф у кровати и углубление комнаты в противоположной стороне. Оставшееся — металлические переоборудованные леса, забитые коробками по самый верх, по правую сторону от входной двери и стол с таким же количеством тряпья на нём уже по левую — внимание не привлекало совсем. Для начала Джо прошёл именно к зальной нише, занятой тумбой рядом с большим окном и длинным узким столиком по противоположную сторону. Но сильнее взгляд цеплялся не за предметы мебели, а за стены и пол рядом с ними.       Буквально все стены небольшого углубления были обклеены грязно-жёлтыми обрывками старых газет; высохший скотч в некоторых местах отлетел, а в других и вовсе был наклеен в несколько слоёв. Неровный слой шуршавшей бумаги напоминал слизевое создание, расползшееся по полу и стенам, неудачно взбиравшееся вверх, отклеиваясь из-за текстуры стены — а именно слоя штукатурки, как и во всей остальной квартире, хотя кое-где проблёскивали белые пятна шпатлёвки. Верх расплывшейся газетной массы был с усердием заклеен всеми попавшимися под руку видами скотча, но тоже уже отклеивался. Дима осторожно потянул его вниз, открывая вид на картину весьма печальную. Стрелок отвернулся, прищурившись от жалости, и тяжело вздохнул. Иного ожидать было нельзя, сильнее удивляло, как с такой жизнью Саша до сих пор топтал землю.       В несколько слоёв все закрытые газетами квадратные метры были покрыты меловыми набросками: словами, рисунками, штриховкой. Все выбросы эмоций оставались тщательно скрытыми под обрывками макулатуры. Разобрать что-то конкретное удавалось с трудом, все слова были начисто затёрты красным цветом, только часть обречённых художеств ещё имела хоть какие-то очертания, по которым их приблизительно можно было охарактеризовать. Единственной чистой, нетронутой картинкой было изображение обращённого человека с подписью, изображённому, скорее всего, и принадлежавшей; сам же человек выглядел немного обезличенным, как рисунки семилетнего ребёнка одним цветом. Всё остальное было также отрывисто перечёркнуто тёмными мелками; только ярко выделялись красные пятна и штрихи. Выглядела вся стена не столько страшно или трагично, сколько, действительно, душераздирающе — все рисунки легко смазывались одним касанием, на вид им было лет пять, не меньше; набор нездоровых карикатур — буквально попытка маленького ребёнка не сойти с ума. Гораздо удивительнее было, что попытка оказалась успешной.       Покинув тяжёлые года чужой жизни и наконец отдавая комнату в руки её прежних безмолвия и неприкосновенности, Джо прошёл до последней точки интереса во всей квартире, а именно — широкого железного шкафа с двумя дверцами и полкой снизу, стоявшего слева от кровати. Боковые стенки оказались довольно помятыми, несколько царапин красовалось и на лицевой части, но в целом выглядел он приемлемо. Ручка была только на одной дверце, как на старых оконных рамах; вторая дверца открывалась следом. Привычно закрываясь от пыли, Дима потянул на себя сначала одну дверцу, а потом и вторую; однако внутри оказалось в разы чище, чем во всей остальной квартире — особенно после его пришествия. Делилось внутреннее пространство на две части перегородкой: правая наверху имела железную перекладину с несколькими кофтами и ещё одной кучей одежды под ней, но по виду более бесхозной, чем избранные тряпки на вешалках; левая состояла из двенадцати узких полок с содержимым поценнее.       На средних, первыми бросившихся в глаза полках был хлам рода искусства: пару рядов разноцветных фигурок; сухоцветы, на вид настолько хрупкие, что их Джо трогать не решился; несколько жёлтых тетрадей и стопка выглаженной, сжатой макулатуры — вероятно, личные мемуары. Четыре полки снизу и две сверху были забиты тряпьём под самый максимум, так что даже кусок какой-то полосатой кофты вывалился, стоило открыть дверцу. Оставшиеся три полки были забиты ещё не опустошёнными зелёными и прозрачными бутылками. Некоторые были покрыты должным слоем пыли, а другая часть блестела так ярко, как могла себе позволить. Но, как и в ящике прежде, наличие подобного рода бутылок совсем не удивляло; волновало — да, но и всего. Это был очередной плевок в лицо от жизни, с которым нельзя было сделать ничего иного, кроме как смириться; вопрос выживания бил резко и сильно, не давая и шанса защититься. А выживание в том числе — череда успешных попыток не умереть от голода, жажды. Главное — цель; ни средства, ни к оной шедшие обычно не учитывались.       На прощание Дима забрал несколько тетрадей и закрыл шкаф. На этом обыск квартиры закончился, и стрелок позволил себе забыть про неё окончательно на ближайшие несколько часов — а если повезёт, насовсем. Всё, что его внутренний паникёр хотел узнать о Саше, он уже нашёл.

***

      На улице немного посветлело, тучи собирались у западного горизонта, а с противоположного уже чуть мигала голубая полоска, оповещая о скором конце дождя. С уровня первых этажей теперь отчётливее слышались визги и крики, что говорило о большом количестве собравшихся зверей.       Хант отложил собранную макулатуру в рюкзак и в отдельный карман убрал фотографию, при себе оставив только книгу и взяв одну из баночек с патронами — благо вместимость что банок, что рюкзака была достаточной для нескольких ночей; даже место для коробок с едой оставалось. Оставив при себе всё необходимое, Дима прошёл до прежнего места и, ещё раз сверившись с улицей, поудобнее устроился, постелив свой бушлат и рядом пристраивая Гекату. Мягкостью их форма не отличалась, иногда хотелось спросить, не из соломы ли нынче армейскую одежду шили; однако по прочности она до сих пор выигрывала у многих других зимних, утолщённых шуб.       Впереди стройной очередью вырисовывались несколько десятков часов редкого выцеливания отбившихся от стаи мутантов. Джо положил перед собой книгу, открывая на первой странице.       День обещал быть интересным.