Чёрно-белое.

      Занявшееся утро медленно переходило в день и одновременно восстанавливалось после дождя, возвращая былое летнее тепло. Разголубевшееся небо расширялось во всё пространство с каждой минутой, пока серая плита не исчезла за пределами видимого, унося за собой остатки дождя. Даже лес, точно запрограммированный, проиграл смену погоды несколькими завываниями ветра и, спустя короткую паузу, включился в новую тему — и Сода наконец смог в полной мере ощутить и услышать переплетённую из десятков голосов, отнюдь не стройную или слаженную — и оттого по-своему знакомую, несколько гостеприимную и воодушевлявшую, но в то же время чужую мелодию, смесь голосов: дрожи листьев вверху, заигрывания связок мелких птиц вокруг, разнеженного шёпота мыслей в голове, быстрых шагов впереди и оживлённого голоса — почему-то под самым сердцем.       Он слушал младшего через слово, пытался осознанно отвечать и как-то содействовать развитию диалога, но все слова белого кота превратились в красиво звучавшее шуршание. Саша одной волей сгонял с себя сонливость — чтобы дать телу лишний доступ к ещё прохладному воздуху, даже хотел снять футболку, но, вовремя вспомнив собственное состояние, быстро одумался.       Последний раз он спал около восемнадцати часов — при условии, что до этого четыре дня провёл на ногах; однако тихое, немного исковерканное забвение снизошло до его персоны тоже — уже более двух суток назад. Последний эмоциональный всплеск, ожививший в нём не одну тысячу клеток, позаимствовал так много энергии, что Эффект начал сомневаться в своём свежем сознании и возможности дойти до бункера, не свалившись по пути к нему — даже если обмороки на его век ещё не нашлись.       Лес по мере их движения становился формой звука, пока яркие фигуры зелёных деревьев и пёстрых цветов кочевали в состояние смешанных пятен. В конце концов, приложив немалые усилия, Сода смог полностью сконцентрироваться на младшем друге, оставляя лес и все его компоненты на произвол восприятия. Это позволило не только уменьшить затраты энергии, но и ощутить хотя бы малый прилив бодрости, позволивший наконец различить слова Дизоффа, только все его манипуляции с сознанием заняли время, за которое молчаливого собеседника смогли раскрыть, и старший наблюдал в паре метров, на которые успел отбиться от ведущего, чёрные глаза с уже полюбившейся россыпью невесть откуда бравшихся искр. Его будто поразило стрелой с сильным ядом и парализовало.       — Саш! — белый кот скрыл улыбку за стеблями ягод с объёмными листьями и склонил голову набок, наблюдая за Содой, онемевшим не то от страха, не то от неожиданности. Каждые его действие, решение и мысль так забавили Дизоффа, что он от всей души наслаждался обретённой компанией. И, вопреки мнению Эффекта о своём поведении, ничуть не обижался на него — веселился, потому что не знал, что можно иначе. Наконец, вдоволь насмеявшись внутри и выждав положенное время, чтобы заставить Сашу закраснеться и стыдливо отвести недвижный взгляд, он закончил фразу, сводя руки за спиной: — У тебя ещё не закончились вороны?       — Воро- — он пару мгновений стоял, совсем замерев, пока в голове не щёлкнул переключатель. — И ничего я не считаю! — Сода залился краской так, что уже напоминал собой букеты земляники в их руках, но, немного покривив улыбку, тоже рассмеялся. Напряжение ушло следом, как и потерялась между ними, растворившись в смехе, часть сонливости. — Просто... э-э... жарко!.. — чёрный кот выдавил первое объяснение, которое вообще пришло ему на ум — он не знал точных причин «почему», но признаваться в бессоннице не хотел отнюдь.       — Жарко? — Саня удивлённо осмотрелся, несколько раз дёрнув плечами, чтобы ощутить температуру вокруг, но ничего путного его действия за собой не повели. Он тихо хмыкнул по большей части сам себе, пытаясь серьёзно определить причину такого восприятия окружающей среды. — Ты, наверно, просто не привык. Я слышал, в Верхней Земле совсем другой климат.       — Да, Мена вообще другая... — бессознательно закивал головой Саша в знаке согласия. Лексикон хантов для Соды первое время был очень непривычным, и до сих пор город на лёгком возвышении он называл только официальным именем. Если с Ривой он смирился, то столицу никак не мог величать иначе — на язык не шло обзывать и без того страдалицу.       Пусть Мена не была ему родной и даже не встретила его первой в момент начала осознанной жизни, к городу его душа лежала как ни к чему другому особенно. Токсичную Зону он видел обычным циклом — разливался слезами дождь, испарялась вода, и под влиянием отбросов с Промзоны всё начиналось по новой. Но Мена, именно клятая всей Новой Ливией столица, была его не столько жестокой, сколько обречённой на вечные страдания — и оттого лишь страдания приносившей — приёмной матерью. Он не любил город так, как понимал его. Отнято всё, что было с рождения своим, и изменено до неузнаваемости всё, что всегда было привычным. Он принял на себя столько пощёчин от Верхней Земли, сколько ран было на самой её территории — и всё ощущалось совсем обыденным и должным. Он не был ранен Меной, не пострадал от её рук — он был ранен вместе с ней и так же вместе с ней страдал. Даже без наречений любыми женскими ролями столица была ему близка — не у самого сердца лежала часть Верхней Земли, сколько они были частями друг друга. Без любви, как и без обязательств; не было благодарности за жизнь, но было общее сострадание — от Саши к той, чья единственная участь сейчас — зарастание язвами и будущая болезненная, мучительная смерть. Засуха, заражение, вечная борьба до самого обвала зданий — участь незавидная. Он не мог обобщить название столицы до банального выдуманного прозвища, пусть и понимал, почему никто из хантов не хотел когда-то в прошлом тоже родной город звать по имени — люди, к коим Саша причислял себя с трудом, болели одинаково сильно, как и Мена, но другой болью. Верхняя Земля отняла знакомых, друзей, семью, но их страдания шли порознь с городом. Саша чувствовал столицу и понимал её, но для хантов она была концлагерем в общей сумме все тринадцать лет.       Он, столица и ханты были тремя отдельными лицами в этом конфликте, и каждый, даже участники третьей фракции индивидуально, относились друг к другу по-своему. Саша не мог их осудить и мог понять — но не принять.       — Если на тебя так влияет местная атмосфера, нам, наверно, стоит вернуться домой? — раздосадованность от уж больно короткой прогулки проступила на лице Сани совсем бледно, почти сразу исчезнув, и он, с трудом переложив все ягоды в одну руку, шагнул к нему ближе и протянул освободившуюся ладонь Соде, визуализируя своё предложение.       — Д-да всё нормально, правда! Мне просто привыкнуть надо... — Эффект махинации с ягодами проводить не стал и стеснительный зуд в шее постарался согнать, несколько раз тряхнув головой, заодно растрепав и без того всклокоченные волосы.       Дизофф посмотрел на него несколько секунд, оценивающе оглядывая чересчур длинную чёлку, и быстрым движением, чуть ли не доводя Сашу до обморока, завёл все мешавшие пряди ему за уши. Белый кот довольно улыбнулся окончательно превратившемуся в помидор Соде, будто ничего не произошло, и, пока старший пытался осознать произошедшее, быстро взял его за руку и повёл вперёд, возвращаясь к изначальной цели дойти до Паши.       — И всё-таки мне нравится здесь! — чтобы не идти в тишине, начал Дизофф. Предаваться размышлениям и отпускать в свои раздумья Сашу ему не хотелось.       К тому же, компания Эффекта ему действительно нравилась — сравнивая общение с чёрным котом с чем-то, что знакомо младшему, он бы выбрал равносильно чтение какой-нибудь тёмной фантастики и готовку варенья — сладкого не столько от сахара, сколько от самих ягод, потому что Сода, несмотря на малое количество проведённого вместе времени, воспринимался правильно-настоящим. Но сказывалось, всё-таки, не только поведение Саши, но и отсутствие влияния социума на самого Дизоффа. Описывая его, Сода выбрал бы, не задумываясь, определение «до ясных искр чистый».       — Соглашусь... — укрывая зевоту, произнёс Эффект, пытаясь снова не расплыться в мыслях.       В чём-то Саня был прав — резкая смена климата действительно на него повлияла, но немного иначе, чем это представлял себе младший. На каждое действие леса, на каждые его свист и шорох, находилось какое-то противодействие в воспоминаниях Соды, накрывая его с головой то хорошими, то плохими аспектами в его жизни — первых притом было заметно больше, что тоже немало удивляло Сашу.       Он не мог ассоциировать совсем ничего, что было в городе, с лесом, и из-за этого половина мыслей, раньше всегда работавшая в фоне, чтобы поскорее истратить силы мозга, просто отключилась. Это не только привело к некоторой заторможенности или блеклой реакции, которая лет восемь назад точно была бы гораздо эмоциональнее, но и к ощущению пустоты в голове. И если во время пребывания в Верхней Земле он только тем и развлекал себя, что беспрестанно о чём-то думал, то сейчас всё самокопание, точно сумевшее бы помочь Соде разобраться со своими чувствами и осознать изменения в жизни, ударившие, казалось, так резко, сводилось к падению в эту бездну апатии и эмоционального бессилия.       Эффект полностью потерялся в осознании мира и был со стороны похож на человека, упавшего в море и ещё не до конца осознавшего свою участь, хотя спасатели уже были на месте. Саша в этом море не тонул, а просто был — однотонный пейзаж приелся и вгрызся в кожу, став обязательной частью рутины. А сейчас он стоял посреди ярко-зелёного леса, где не было бескрайних пустых вод, ощутимо покрытых штилем, но звенели щебетанием птицы и разлетевшейся пыльцой цветы. Всё казалось странным и нереальным, что чёрному коту до реабилитации рассудка оставалось только плыть по течению, не поддаваясь эмоциям полностью.       Единственной эмоцией больше служила вина, лежавшая на его плечах по воле третьей стороны — или подсознания Саши. Он видел, насколько младший хотел поговорить с ним, что-то обсудить — видел, как он горел желанием наконец пообщаться с кем-то новым в своей жизни. Но всё, чем мог с ним поделиться Сода, было чернильно-чёрным. Он мог рассказать — даже не жаловаться! — о своей жизни кому угодно, но не Дизоффу. К тому же, свой мрак до встречи, если она вообще ещё могла случиться, со старым другом, ещё несколько лет назад он договорился оставить в себе.       — Саш, она ведь не плохая? — неожиданно даже для самого себя вдруг меланхолично позвал Саня, витая мыслями где-то между трёх сосен. — Ну, я имею в виду столицу! — добавил он, усмехнувшись, прежде чем Эффект попробовал уточнить лицо, о котором они говорили.       — Мена-то?.. Ну, тут уж с чьей стороны смотреть. Город из дешёвого фильма ужасов какого-нибудь глупого любителя научной фантастики, я б так сказал, — он пожал плечами, прикидывая в голове возможные варианты ответа. Ни ругаться на город, ни разводить философскую драму о ни в чём не повинных судьбах и высшем предназначении в планах Сода не имел. Своё он уже давно отфилософствовал.       — Звучит красиво... — Дизофф кивнул сам себе, представляя обложку книги с подобным эпиграфом. — Как какое-то предостережение перед действительно интересным произведением. Ты бы такое почитал, м? — он повернулся лицом к Саше, заискивая на его лице максимально честный ответ.       — Я... — он было заикнулся, что в силу последних лет счёл бы себя главным героем такого неприятного чтива, но решил смягчить свой ответ. — Да вряд ли, на самом деле... Я не любитель такого жанра, — мысли внезапно повели его в неизвестную сторону, и Сода замер, отправив огорчённый взгляд в паутину ветвей над головой.       — А какие жанры тебе нравятся? — Дизофф заметно повеселел, найдя новую тему для разговора, но тут же осторожно встрепенулся, заметив смятение на лице старшего. — Что-то случилось? — с лёгкой тревогой спросил он.       — Н-ничего! — чёрный кот поднял руки, возвращая былое настроение, но под проницательным надзором без особого сопротивления сдался, хило улыбнувшись. — Я раньше... — слово неприятно мелькнуло на языке, будто обиженно ущипнув говорившего. Сознание наобум решило отдельно от подсознания выставить сборку букв как отказ от всего, что было в городе, напрочь вычеркнув второе понятие слова как действие, бывшее в прошлом, неважно каком далёком. Эффект неприятно прищурился. — ...постоянно книгу одну перечитывал, но забрать забыл... — он свёл брови, негласно признав ошибку незначительной — Саня облегчённо улыбнулся, даже слабо покраснел от подобного поведения чёрного чёрного кота.       — И о чём была эта книга? — заинтересованно уточнил Дизофф, одновременно продолжив движение и поверхностно отметив, что дорогу к озерцу они проделали гораздо быстрее. По окружению вокруг он посудил, что осталось таким темпом им идти минут шесть.       — Там скорее сборник историй... — Сода прикинул в голове, как удобнее пересказать всё написанное. — Что-то вроде глав из жизни очень удачливого человека. Где-то в середине книги он встречает девушку, которая практически ничего не знает о мире вокруг, будто с луны свалившуюся. Это... около двадцать четвёртой главы. А потом до самого конца жизни они объезжают весь мир вместе и... — Сода замолчал, обратив внимание на еле сдерживавшего смех белого кота. — Между прочим, это очень интересная книга! Она позволяет посмотреть на мир сразу от лица двух полностью разных людей! — когда Саша по-детски надулся, закончив оправдывать любимое произведение, младший позволил себе несдержанно рассмеяться — до тех пор, пока веселье не подуспокоилось, Эффект только и мог недоумённо наблюдать за его реакцией.       — Я, конечно, мало про тебя знаю, но что-то мне это напоминает... — одновременно пытаясь отдышаться, постарался объясниться Дизофф. То, что Сода сам не сразу догадался о многих совпадениях, по-настоящему его рассмешило.       Когда смысл чужих слов всё-таки достиг его усталую голову, Саша окончательно закрепил за собой звание спелого помидора, присоединившись к — теперь — общему веселью. Если он до этого как-то ассоциировал себя и главного героя, находя пару-тройку зацепок на главу, то сейчас он стал главным лицом на кастинг своей бумажной тёзки, если кто-то додумается экранизировать не шибко популярный рассказ.       Вскоре порыв смеха приостановился на пополнение запасов кислорода, и Сода вполсилы ощутил тепло на сердце. Компания нового друга, под стать неосознанным впечатлениям и из-за них на кромке сознания создавшимся ожиданиям, действительно отогревало и по-своему даже исцеляло. Неисчерпанный запас радости в Сане по ощущениям стал самым настоящим концентратом — необычной панацеей, которую никто не смог создать за семь тысяч лет.       Последствия бессонницы погасили яркость ощущения, из-за чего Эффект упустил его полностью, но один только вид радостного Дизоффа заставил его сердце трепетно вздрогнуть — на кардиограмме он бы лицезрел один короткий перебой, нормальными врачами сразу же отнесённый к неопознанной патологии.

***

      Лёгкая сонливость, вызванная по большей части из-за отсутствия движения, приятно давила на плечи. Автономно от приказов мозга ей противостоял только здравый смысл, не позволявший коротать время в лесу в одиночку сном — даже при условии, что большая часть дикой живности обитала на другом полуострове. Паша потянулся, разминаясь и разгоняя кровь, от безделья предаваясь вообще всем мыслям, какие его навещали.       Одна их часть не значила практически ничего — моментами сознание отвлекалось на мир вокруг, а восприятие нагоняло смутные ассоциации с чтением не самого привлекательного текста. Трава — классический фон для зрения — рассредотачивалась, словно буквы на листе, вмиг терявшие свой смысл, и просто торчала ухоженным полотном с частыми иглами, выпиравшими над зелёной массой. Яркие венчики цветов тогда начинали бликовать и — вследствие — раздражать, притягивая взгляд резкими пятнами. Перекликания птиц либо вплетались в массу остальных звуков леса и звучали однородно, оттого и приятно, с воем ветра и шуршанием листвы, либо же возникали совсем не в тему и сбивали общий лад.       Но чаще компоненты леса — или, по случаю, Верхней Земли — действительно отходили на второй план и позволяли мыслям заползти дальше банальных ругательств на не к месту просвистевших птиц. Даже если однотипные идеи сливались в односмысленный поток, из которого выделялось от силы пару штук, меньшая — но в основном гораздо более значимая — их часть бликовала особенно назойливо и чуть ли не на физическом уровне тянула к себе. Такие мысли сами по себе требовали осознания и блокировались с большим трудом — всё тело зноило, как от неотпущенной дрожи. Не думать о каких-либо моментах жизни, когда ничто другое не могло занять мозг, было практически невозможно — особенно если жизнь таковой можно было назвать с трудом, и последние годы собой являли позитивно окрашенную каторгу.       Зацепившись в потоке сознания за очередной не переваренный до конца порыв рефлексии, Деадем вздохнул от резво набежавшей тоски. Образованная мысль уже было растерялась на несколько прочно связанных моментов, но в последний момент, подкрепившись не поддавшемуся контролю унынию, остановилась на единственном пути — не столько пересмотру, сколько из раза в раз повторявшемуся анализу мировоззрения, отношения к «работе» и окружению.       Бесконечные порывы человека к выживанию, подкреплённые стабильным — насколько это вообще было возможно — психическим состоянием, с большей долей вероятности достигали ожидаемого конца. Все последствия и перестройки в философии конкретного человека били обычно в конце — при сталкивании человека и итогов его действий. Миллионы историй о преодолении с харизматичными альтруистами или сломанными психопатами несли свою мораль, но лишь десятки из общего числа отражали их — не выбранных судьбой, не одарённых фантастическими способностями; и не выброшенных в мир без гроша за душой, как бывало в начале пути очередного «избранного», а просто поставленных перед фактом. Без золотого «бей или умри», но с нелепым «либо там, либо здесь — место смерти выберешь сам».       Два года жизнь была приятным циклом обеспеченного существования в пределах одной «квартиры» на добровольной основе, но окончательно точка была поставлена гораздо позже прибытия в бункер и начала безвылазной отсидки. Цикл не то превратился, не то перерос, не то вовсе мутировал в сумасшедше-идеальный по качеству баланс между кошмаром там, в городе и покоем здесь, дома.       Человек по природе, по натуре своей жаждал развития. Шальная мысль спокойно поражала, сколько достижений цивилизации было произведено с времён самого зарождения человека — пути от заточённого кремня к автоматам и карьерам, от огня к лампе накаливания и батарейкам, от почтовых птиц и гонцов к тому, что ещё лет триста назад считалось бы чудом техники — к сенсорным телефонам и плазменным экранам, привычно распространённым за порогом двадцать первого века.       Этим чувством не руководствовались ни сердце, ни мозг — наряду с первобытными инстинктами нежелание стоять на месте было прошито в человеке и редко давало сбой. Никто не оправдал бы их, как хантов — жизнь намекнула на выбор между мирным существованием и борьбой за лучшее будущее, и они выбрали свой путь. Он был усеян не оправданиями, но виной; не жалостью, но зачастую так по-человечески эмоциональными принятием и отрицанием. Жестока отнюдь не жизнь — выживание рвало на лоскуты и заставляло рвать в ответ, ехидно надеясь убить человечность, и только знание, что в этой войне они одерживали верх, окутывало лёгкие приятной свежей прохладой и помогало губам выдать назло всем бедам неискусственную улыбку.       Отпустив развеявшуюся мысль теряться в неизведанных глубинах памяти, он проморгался и бросил взгляд в сторону приближавшихся голосов. Деадем почти не зацикливался на жизненных вопросах, уже давно имевших ответы, и часто они только занимали время — образ жизни порой накидывал чересчур много свободных часов. По быстрым подсчётам, тишина вокруг стояла чуть меньше получаса, но единственный адекватный набор слов, оставивший хоть какой-то след, был связан с совсем недавними событиями и звучал риторическим обращением «да, дурак, я всё ещё за тебя переживаю». Волноваться о большем Паша давно признал бессмысленным.       — Мы не сильно задержались? — Саня быстро выбежал из-за деревьев и остановился в паре метров от старшего ханта, следом вышел на поляну и старший.       — Да нет... — вполголоса ответил Паша, тоже поднимаясь на ноги и с ожиданием глядя на кошачий дуэт. — Уже нагулялись?       — М-м... — Дизофф бросил короткий взгляд на Соду, подбирая слова. — ...да! — он энергично кивнул. — Смотри, сколько мы земляники набрали! — он отнял от своего букета несколько стеблей и протянул Деадему — притом сиял достаточно гордо за количество собранных ягод.       — Молодцы, — он легко похлопал Саню по плечу, принимая часть ягод. Ветви на голове Эффекта вслух комментировать хант не стал, хотя про себя и отметил необычное «украшение». — Ну, домой?

***

      Дорогу до бункера Сода запоминал с особым усердием — чувство от пребывания на природе просто не поддавалось описанию, и при первой возможности он пообещал себе оказаться в Пиоланте ещё хотя бы раз. Времени в его запасе было ещё предостаточно, чтобы излазать все леса на острове вдоль и поперёк, если знание карты города и приблизительного местоположения лазов между северными и западными секторами ему ещё не изменяло.       О городе за пределами своего сектора чёрный кот знал только по рассказами и схемам, как в дешёвом по проработке квесте растерянным по всей Верхней Земле. От знакомой ему группы ко всем жителям Новой Ливии привязались обновлённые названия, да и оставшиеся в городе ханты знали о закрытых секторах именно благодаря крупнейшей на тот момент группе. Полноценное образование, спасшее, по итогу, не меньше тысячи человек, под предводительством двух людей.       Одному из них Саша остался многим обязанным на момент разлуки.       — Спускайтесь, я немного задержусь.       Когда оба кота поспешно убежали вниз, увлечённые детской — наконец-то, наверно? — забавой, он остался один.       В жизни Деадема никогда не было только двух вещей, подозрительно намеренно не только связанных между собой, но и сплетённых с конкретным человеком; но появления которых он боялся. Боялся — так, как мог позволить себе бывший военнослужащий мужчина в возрасте тридцати шести лет; и возможно, этот страх и был причиной, почему он так уважал Джо.       Кошмары не приходили либо к психам, либо к блаженным — они вдвоём, наравне с группой хантов из столицы, не входили в число ни первых, ни вторых. Все события, так или иначе отдалявшие человека от человечности, отражались в первую очередь на снах — и ничто не ломало так хорошо, как убийства. Но в то же время именно их наличие доказывало и показывало, что главный враг человечности для убийцы, равнодушие к мёртвым, не застиг хантов до некоторых пор. Этот парадокс был проводом, подключённым ко второй по разрушительности вещи, и своим током стимулировал нейроны; крутился белкой в колесе и вырабатывал всё больше энергии.       Они жили бок о бок с мрачной репродукцией схожих по тону городских картин — терпели и выносили всё, что можно, во имя совершенствования жизни. К лучшему — Паша надеялся никогда в живых не застать осуществление переживаний — что раз он не видел этого в реальности, то даже усталый разум не мог такое изобразить ни в одном из снов.       Погода успокоилась после дождя, и к вечеру обещал подняться прежний сухой зной, как будто забывший о существовании иных степеней влажности. Небо ликовало чистотой и простой голубизной.       Постояв пару минут и отпустив тяжёлый вздох, Деадем бросил недолгий взгляд на развалины города и скучающе вернулся к бункеру. Заняться даже сейчас было чем.

***

      — Вот мы и дома! — слегка прикрыв за собой дверь, весело отрапортовал Дизофф. Саша кивнул, распределяя внутри себя все эмоции по полкам: места осталось катастрофически мало, как и сил. На ногах он держался или чудом, или из привычки, или из уважения. — Как впечатления от прогулки? — поинтересовался младший, проходя в прихожую и остановившись в паре метров от входной двери.       — Д-да... Мне понравилось... — тихо отозвался Сода. Когда он вспомнил — потому что чёрному коту казалось, что Саня о нём каждую озвученную деталь в голове держал на постоянной основе — что сам Дизофф очень редко покидал пределы бункера, стыд снова взял верх.       Комок впечатлений и старых наставлений давил и горло, и плечи; физически становилось плохо от навязчивой идеи: он, олицетворение холодной тьмы, просто не должен был касаться простор свежего неба, чьи бледно-голубые тёплые льды таяли от одного присутствия белой звезды. Целый чёрный вихрь бурил сердце и вгрызался в него кислой тревогой, что возврата нет, как больше нет и противоядия от них — как от вихря, так и от Соды.       Раньше буйные ветры контролировал другой человек. Одна его рука пугала мрак до той степени, что он расходился в стороны и таял поздним туманом, открывая путь к нетронутому, скрытому ядру души. Там, где маленький одиннадцатилетний Саша спал в обнимку с круглой жёлтой лампой, дожидаясь лучших времён и большего тепла, он нашёл себе уголок и послушно, как неумелый отец, ждал его пробуждения. Только он один добрался до этой спасительной капсулы и внушал человеку внутри неё, что тот всё ещё достоин жить, да и вреда не причинял отнюдь.       Только видел Эффект этого человека давно, и тепло взрослой крепкой руки так же давно выветрилось с его ладоней. Пусть где-то внутри, под защитой неприступной крепости, ещё спал тот ребёнок, сам Сода уже не помнил ни дороги к нему, ни как справиться с темнотой, что окутала ту сферу. Тьму не тревожили больше пяти лет — Саша просто сомневался, что её теперь хоть кто-нибудь мог одолеть. Ведь, как бы ни было стыдно признаваться, даже он уже проиграл — безоговорочно, всухую и безапелляционно.       — Отлично! — радостно подвёл итог Дизофф. Сода с облегчением выдохнул: если даже Саня не заметил смятения на его лице, то день, возможно, ещё не испортился окончательно.       Младший тем временем оставил ягоды на столике возле дверей в спальню хантов, жестом предложив Саше сделать то же самое, и прошёл к ванной. Взяв в расчёт, что стебли и ягоды позже снова испачкают их руки, Эффект такой расход воды счёл расточительством, но если это привычный аспект чужой жизни, то к этому теперь должен привыкнуть и он. Ягоды собрались на столе в единый разошедшийся букет.       Вся череда событий прошла для хантов и Соды резким цунами — они втроём вместе попали под воду, не издав и писка, только вкопанные в пляжный песок от ощутимой бесполезности каждого шага ноги позволили устоять, и давно забитые грустными выдохами и испуганными вскриками лёгкие не глотнули воды. Осознание не настигало волной — оно приходило уже позже, когда воды уходили в тень, обратно скатывались в мировые резервуары; и настигало лучами солнца. Постепенно оно согревало, подталкивая мозг к обработке произошедшего, и в определённый момент начинало нещадно жечь.       Постепенно это солнечное тепло поднималось от пола и назойливой крыской кусало за пятки, как бы и давая о себе знать, и возвращая в реальность. И было таким же, как неотчётливый, бессмысленный момент засыпания.       Каждый шаг до ванной ноги пекло — и с тем ударяло в мозг, обжигало руки. Новое место, новые люди, новые привычки и новые обязанности — ушло цунами, но мир не оправился; его след, его разрушительные последствия навсегда отпечатались в умах пострадавших.       Вся жизнь показалась скованной в стеклянном шарике грозой, и каждое действие Эффекта, каждые слово и мысль находили отклик своим ударом молнии, приятным жжением в пальцах от игры с плазменной игрушкой. Путь до ванной комнаты показался целым олимпийским забегом; голову кружили восходившие вокруг стены, и даже немалый рост не удерживал сознание — Сода на непонятное, но необычно-чудесное мгновение ощутил себя Алисой в стране чудес, и даже показалось, что он, подобной девочке из старой сказки, скоро утонет в своих слезах. Не менее странной мыслью отозвалось ещё одно эхо — земляничный торт определённо пошёл бы ему на пользу и обеспечил бы спасение. А Сода при том за жизнь даже не пробовал земляничные торты.       — Так-с... — Дизофф с полотенцем в руках тем временем вернулся в коридор, наблюдая за застывшим Сашей, и окинул его взглядом. — Где-то должны быть ещё чистые полотенца, я достану для тебя. А ещё... — он помолчал, сверяясь с мыслями — сегодня воскресенье! Так что надо будет ещё постель поменять... — он улыбнулся, досушив руки и взглянув чёрному коту в глаза. — В общем, можешь выбрать, что тебе больше понравится! Только полотенца в ванной были, а вот другие комплекты постели в кладовке, надо сначала Пашу дождаться.       — Ха-а... — громко выдохнув, Сода протёр лицо рукой, быстро пересказывая для себя всё услышанное, и постарался искренне улыбнуться. Всё, что пришло на язык — очередное «да», не значащее собой практически ничего. Однако поток его мыслей, пожиравших головной мозг, как чёрная плесень стены в дешёвой общажке, был прерван именно Саней, за что Эффект остался ему благодарен. — Спасибо...       — Ха-ха, да не за что! — младший весело рассмеялся; он подошёл к Соде, взял его за руку — что, с уже полностью переломанной точки зрения Саши, посчиталось настолько же нерациональным, как и мытьё рук перед их загрязнением — и повёл в ванную. Уже за дверью белому коту показалось, что вёл он себя уж больно по-хозяйски, из-за чего пыл немного поугас. — А-а... если... это... Если ты не против... я покажу, где всё лежит... Там просто...       — Не переживай, я понял, что ты имеешь в виду, — Сода потрепал младшего по волосам и ободряюще улыбнулся. Если в чём-то он ещё и отдавал себе ясный отчёт, так это в том, что сейчас не то что выглядел, а попросту являлся уличным котом, кого любезно пригласили в чистый дом и кому теперь пытались поприличней сказать: «вот ванна, а что с ней делать... ну, ты знаешь сам».       — Вот и чудесно! — Саня вернул полотенце обратно на вешалку и приоткрыл для Соды ещё одну «тайную комнату» бункера.       Обособленная комнатка размером была по дешёвой схеме «два на два на три», разве что чуть больше в длину. Кроме квадратного столика в дальнем правом углу и открытого шкафа, заставленного бесчисленными ванными принадлежностями, была ещё одна деталь. Сода бы присвистнул от удивления, если бы не воспитание.       Даже зная, что бункер являлся репликой старой квартиры, Саша всё равно удивлялся — от непривычки, как и положено. Но увидеть полноценную рабочую ванную в условиях постапокалипсиса — что-то свыше и работающей плиты, и освещения, и чистого белья вместе взятых. Очарование обстановкой в сердце отозвалось так страстно и особенно, что заставило обомлеть и просто восторженно и тупо пялиться на железный бортик. Одиннадцать, девять, двадцать — даже целая сотня, все они оказывались такими маленькими числами, пока не обращалось внимание. Тринадцать лет прошло — тринадцать лет, но ни один год не позволил хотя бы увидеть человека в ванной. Она была источником живительной воды и не более; позволить себе тратить литры воды «для тела да без дела» — абсолютный абсурд.       Но кончалось всё резко, даже если шарм оставлял на конверте впечатлений свою памятную марку; и кончалось на бежевом коврике у бортика ванной. Стены и пол, облицованные бирюзовой прямоугольной плиткой с туманными разводами, белые плитка на потолке и уголки вместо плинтусов, а в довершение маленький круглый светодиод, вмонтированный в потолок. Нежное олицетворение фразы «просто, но со вкусом». А возмущение придирчивого циника, ошеломлённо вопившего о тратах воды, Эффект быстро потушил.

***

      Водные процедуры продлились и того меньше — Саша обошёлся вытиранием рук о футболку; скоро подзавядшие ягодки вернулись в хозяйские руки.       Только тогда в усталости получилось найти плюсы — каждое движение Соды плыло, как растаявшее облако на свету луны; инициативу по усовершенствованию дешёвой копии венка из тёрна перенял белый кот. Мягкие стебельки поддавались лучше грубых стрел цикория, и скоро, спустя лишь четыре задавленные ягодки, венок был готов. Для полного счастья не хватало только размазанного по обеим щекам ванильного мороженого и бесконтрольного желания улыбаться всему на этом свете.       С примеркой сплетённого ягодного круга и обходом кладовой — фактически, склада, где все четыре стены и даже центр были заняты бесконечным числом полочек — закончились последние силы. Только жизнерадостные жители бункера остались снимать использованное постельное бельё, а первым в ванную, любезно предоставленную Дизоффом, отправлен был именно Сода.       За двумя дверьми — а точнее дверью и занавеской — сохранялась мирная, дивно живая тишина. Успокоившееся время спокойно капало, клонилось к вечеру. Горячая вода незнакомкой легла на тело, медлило дыхание. Даже яркий свет не мешал настроению — Эффект ощущал сумерки, воспалившие синее небо бледно-рыжей с отблесками кораллового сыпью.       Оранжевое солнце, жужжание комаров, первые сверчки; ещё тёпло, но начинало холодать, и гасли последние подожжённые солнцем ветви раскидистой груши... Сумерки в поле стягивали небо сине-красным градиентом, колыхали лёгкими дуновениями высохший бледно-жёлтый ковыль и нежный растрёпанный иван-чай; весело и задорно на длинных стеблях игралась ромашковая астра, гнулся, развевал шапочки развесистый бор.       С понижением температуры воды Сода представлял тихое полуночное катание по озеру на деревянной лодке. Слышался треск фитиля маленького огрызка свечи, спрятавшейся за стёклами, и только деревянные поплавки плясали на застывшей воде — удочки из длинных ветвей, лески, вбитые в их концы. Где-то вдали плеснула вода от удара рыбьего хвоста, поредевший лягушачий хор возобновил пение, но мрак и покой неотступно повисли над озером тёплым туманом.       К моменту, когда ментальное состояние перешло на уровень буддистского монаха, вода остыла совсем. Сода вздохнул, проверяя реальность и плёнчатую свежесть атмосферы комнаты, и пару раз поводил рукой по дну ванной, сгоняя с предплечья липкое послевкусие высохшей воды. Последний день прокатил его на американских горках — иначе найти объяснение потоку мыслей он не мог. Его сковывало и отпускало — будто он с грязью терял груз оков. И сумерки, и катание на лодке — вещи, никак не связанные с обычным приёмом ванны, но в совокупности они образовали чуть ли не наркотический эффект.       Всё остальное время до сна, включившее минимум возможных активностей, запомнить старший кот уже не мог. Поменяв одежду и отвесив огромную благодарность Деадему и Дизоффу, он отдал себя в руки снов — странно-приятных, странно-спокойных и странно-умиротворённых.