Чёрно-белое.

      Первая ночь с издёвкой и вызовом начала красить небо в тёмные оттенки, и только на западе холодные переливы перебивались светом рыжего солнца. Боковым зрением Дима следил за угасавшим факелом, прятавшимся за редкими облаками, низкими домами западных секторов и лесами Пиоланты, провожая последний спутник спокойствия. Пока чёрный сумрак сгущался, покрывая отдельные участки неба копотью, начали проступать мелкие, но яркие звёзды — и огни далёкого острова, еле заметные, но столь желанные. К тому же, именно с западных секторов высокий монолит, поедавший днём солнечный свет, а ночью отражавший слабый фонарный, был так хорошо заметен; он вёл и манил к себе, точно построенный маяком, и кроил в один понятный поток безграничное желание жить — по возможности, хотя бы выжить.       В отличие от Старвии, расположившегося в тридцати семи километрах маленького острова на юго-западе, расстояние от Новой Америки, хранительницы этого «маяка», до Новой Ливии превышало допустимые значения и околачивалось возле значения в чуть менее ста километров. Собран архипелаг был как раз возле трёх наибольших островов, «Тригла», а Новая Америка из-за своих размеров стала его негласным центром.       Учебник истории архипелага — тонкий, как дешёвая газета — подчёркивал форму Новой Америки, схожую с большей Южной сестрой; открыватели тоже приложили руку к названию: экспедиция двадцатого века, занявшая всё лето семидесятого года, привела к открытию россыпи островов, образовавшихся после землетрясения в водах Атлантического океана. Входили в неё добровольцы, чьи имена так и не были оглашены: девушка из США и несколько мужчин из РСФСР. От каждой стороны был выдвинут ведущий; за наименования открытых островов и в будущем основанных — по проекту, уже готовому осенью того же года — городов отвечала именно американка, а вот заселение вверили в руки российской составлявшей проекта.       За кулисами, однако, осталась бо́льшая часть событий. До самого начала следующего столетия архипелаг не носил названия в виду некоторых событий, ещё актуальных на момент открытия; но уже в семьдесят шестом году в тени мировой арены начал укрепляться уже состоявшийся и скрытый от стран-гигантов «союз», созданный из плоти учёных и висевший над Атлантическим океаном в переплетениях коррумпированной «паутины». Новоявленные Союзные Силы заняли щели в правительствах многих стран, их усилиями и обнаружение, и спонсирование развития архипелага прошли незаметно; в будущем его история легко сплелась с известной международной, будучи сильно изменённой и укороченной. Это позволило в две тысячи первом году пустить в ход в том числе и проект, замороженный ещё в семьдесят восьмом и оставленный будущим началам Союза под кодом «№63».       После начала работы оказались запущены практически все оставшиеся шестерни: началось активное заселение побочных островов, завершалась застройка Тригла, работа над проектом «№63» набирала обороты. Уже к четырнадцатому году новой эпохи сеть Союзных Сил накрыла прозрачным — но отнюдь не невидимым — куполом все главенствовавшие государства, задев даже непричастные страны: втянутыми и выброшенными с мировой арены оказались бывшие лидеры Япония и Китай.       Всего сорок пять лет назад никому не известный союз, состоявший из тринадцати — с поправкой на заинтересованных — человек, сейчас занимал земли практически во всех странах: большая часть младших штабов находилась в США и России, Франции и Германии, Австралии. Но месторасположение основной массы Союзных Сил, «Золотых кресел», скрывалось ото всех. К двадцатому году «серый кардинал всея Земли» окончательно укрепил своё знамя.       Инцидент «шестьдесят восемь», однако, поставил точку в развитии Союза; всё, что Кресла смогли противопоставить ужасным событиям, заканчивалось, не успев толком начаться, на сокрытии информации, известной лишь ограниченному кругу лиц — к которому относились в том числе хозяева желанного чёрного монолита. Его история, хотя бы как памятника, не упоминалась и вскользь ни в одном известном Диме тексте. Ни работы местной десницы большой земли, некой пародии на власть; ни документы «от народа» не хранили в себе и слова о великом монументе. И всё же он, как магнит, притягивал к себе погнутые и переломанные жизни, напоминая, ради чего оба ханта тянули время своего пребывания на земле: неизменно, до странного обычно и уже привычно ответом оставалось выживание.       Вскоре солнце потухло окончательно, заглушённое океаном, и во тьме ночи стало труднее различить очертания чёрного монолита, несмотря на его собственные «свечения». Дима с тоской обвёл взглядом всю улицу, через прицел изучая усеявшие дорогу трупы, и, удержав в себе порыв махнуть руками, поднялся, отодвинув от края своё обмундирование. Ночью отстреливать по плоскости несколько сотен метров было тем ещё испытанием внимания и зоркости, а контроля обычно требовали отступы к другим секторам. В то же время, первой ночью свежая кровь, наоборот, влекла неместных мутантов к себе, и вряд ли кто решился бы покинуть двести с лишним мёртвых сочных тел, когда за голодные годы подобное пищевое богатство встретилось первый раз. Потому сейчас так приветливо мерцала обещанная, но не совсем полная свобода действий.       Мучать зрение попытками разобрать текст в книге или тратить на неё заряд фонарика — занятия глупые априори; квартиру Саши Джо успел осмотреть до конца и предпочёл бы больше не соваться туда без лишней надобности. В виду малого количества вариантов, чем заняться, Дима для начала решил пройтись по всей доступной крыше и размяться.       Прежнее место «охоты» находилось почти на самом углу с северо-востока, а вторая метка стояла в противоположном прилегавшем углу, только уже с юга. Обе уцелевшие квартиры хрупко возвышались по левую сторону, с северо-западного края; юго-запад же был побеждённо занят обломками старых стен, неровными порожками, рассыпанными в том числе и по всему остальному этажу; вид на юг уходил к забору, где царила абсолютная тьма: ни одной живой души — по крайней мере, если бы кто-то там и был, разглядеть его не представлялось возможным.       Трещины и обломки придавали ночной крыше ещё более мрачный вид, заставляя стрелка ощущать себя некомфортно. Крыши, руководствуясь теорией и логикой — так как актуальная практика не соответствовала этому заявлению — всегда оставались безопаснейшим местом относительно любого другого места Верхней Земли. Если приловчиться использовать какой-нибудь крюк, с должными сноровкой и физической подготовкой удалось бы залезть даже на верхние этажи, ограниченные в доступе обвалившимися лестницами — там всегда было настолько безопасно, насколько вообще позволялось реальностью.       Мысль об обрушенных лестницах и крыше в течение импровизированной прогулки, напомнив о кое-каких происшествиях, заставила Диму остановиться на несколько секунд и после подойти к одному из краёв, оставив при этом до зловещего обрыва всего три шага. На одиночных вылазках рисковать ему ещё не приходилось: зверь — не высота, а охота — не свободное падение; куда легче выжить, даже если отстреливать мутантов в упор, чем после падения с крыши многоэтажки. Хоть аккуратностью пара хантов и не отличалась, но падения и с первого, и со второго этажа были отнюдь не смертельны. Третий раз, пока что последний, грозил уже серьёзнее и одной только удачей обошёлся без смертей. Что случилось всего пару недель назад и сверкало среди воспоминаний приторно-ярко, теперь осталось без единой догадки: была то собственная оплошность, сказалась ли разруха дома? И хоть негласно было установлено не вспоминать об этом происшествии и не припоминать его друг другу, невольно мысли возвращались к злополучному мигу — даже послужили причиной очередных нотаций.       Мена — требовательный организм, отвергавший вмешательства извне, всячески пытавшийся убить и уничтожить любой раздражитель, любое человеческое присутствие; к сожалению многих, справлялась она вполне успешно. Даже крыши, самое безопасное место, не давали гаранта вернуться домой живым. Столица стала вирусом, что ликвидировал все остальные вирусы; олицетворением отвержения жизни. По ту сторону зеркала город, может, и испытывал боль, но люди находились вне его слезливой колыбели — Мена ненавидела людей, и это было обоюдно.       Джо отошёл от края, мысленно столкнув неприятные части своей жизни вниз, вернулся к своему посту, поглядывая на такую неродную снайперку и, чтобы как-то занять время, принялся размышлять о первой попавшейся на глаза вещи — о своих винтовках. Возможно, в бесконечной веренице воспоминаний, только они оставались чем-то балансирующе-нейтральным.       Если Элизабет, точно его кровная дочь, была создана лично Спином — пусть и являлась к настоящему времени смесью из различных частей нескольких винтовок — и, казалось, даже в рукоятке приняла форму под ладонь своего «отца», то Геката за всё время своего использования так и не стала оружием «рукоятью под руку». Дима грустно дёрнул плечами, сгоняя с них ощущение веса штурмовой винтовки, и отвёл взгляд от её «младшей сестры». Когда-то и Элизабет носила привычное, неособенное «Эмочка», но по мере износа частей и, соответственно, их замены было решено переименовать её, так как от основы в скором времени осталось меньше трети. Но она с каждым обновлением будто становилась роднее, а вот снайперка статусу Лиз никак не подходила — оружие, не более. И всё же ощущение безопасности, защищённости и верности шло от самопала так явно, что Дима, оставаясь в столице без Элизабет, часто чувствовал одиночество, даже когда вовсе в ней не нуждался. Геката пробуждала в нём скорее чувство обязанности, долга и вины, сияя под солнцем нерастопимыми льдами.       Дойдя до определённой точки в раздумьях об оружии, Джо постарался прогнать из головы их образы и сосредоточиться на чём-то другом. Подцепив рукой бушлат и устроившись у стены второй квартиры, чтобы вид на улицу оставался ему открыт, он откинулся на стену, обнимая себя руками. Вдруг подул ночной ветер, напоминая об июльском, хоть и мягком, но всё же холоде, вызвав неприятную дрожь и сильнее подтолкнув Диму к образу «чего-то другого». Впереди миловидной с нотками угрозы чередой плясали целых восемь часов до рассвета, и всё это время надо было как-то себя занять и при этом не уснуть.       Потерев руки и немного согревшись, Джо, вытянув ноги и положив голову на плечо, стараясь остаться в сознании, в памяти нашёл очередную, самую массивную киноплёнку: сладкое, тянувшее на Оскар кино, коротавшее не один десяток ночей, сохранявшее здравомыслие вот уже который год.       Мысли о Паше, о совместной жизни с ним — вся совместная история при одном только упоминании о себе грела так, как даже Солнце не жгло в упор к своей оболочке. Дима невольно улыбнулся, ощущая, как губы обдало теплом от фантомного воспоминания его поцелуев. Проведя вместе больше двадцати лет, практически всю осознанную жизнь, не было ни одного момента, ни одной шальной мысли, заставивших бы Джо пожалеть о принятом решении — нарваться на свою судьбу в десять лет на какой-то перемене, влюбиться через пять лет общения и к девятнадцати официально сплести их жизни. Самой удивительной вещью для младшего ханта до сих пор оставалось то, что за все без исключения прожитые годы они не начали ни одной ссоры. Все намёки на возможность развить конфликт исчезали их совместными усилиями.       С началом деятельности в Мене жизнь, тем не менее, обострилась и со всей доступной силой пыталась испортиться. Одним чудом им до сих пор удавалось не просто удержаться на плаву, но и при этом не начать срываться друг на друге — и несколько раз этот повешенный дамоклов меч даже царапал шею, но непонятная вера в лучшее и неисчерпаемая взаимная забота как-то помогали им пережить эти моменты.       Дима протянул вперёд правую руку, изучая монотонный цвет кожи с лёгкой тоской. Проносить кольцо дольше четырёх месяцев не получилось, а рука выглядела так, будто его и вовсе никогда не было; однако само знание, что пара золотых украшений гордо ждала своего часа на полке, достаточно грело сердце и тепло ютилось в душе. И дата свадьбы в списке любимых моментов своей жизни была нежно выгравирована на первом месте с большим отрывом от остальных воспоминаний.       Дима тряхнул головой, прогоняя подоспевшую вслед за приятным воспоминанием усталость, и постарался перевести поток мыслей в другое русло. Думать о плохом более не хотелось, а хорошее нагоняло сон, так что внимание теперь было обращено на город, своей мрачной чернотой подтолкнувший его к мыслям о муже.       Рисуя взглядом линии, соединявшие окна в одну кривую, переплетённую между собой цепь, он пытался для начала сосредоточиться на реальности вокруг и понять, куда теперь вести мысли, чтобы не уснуть. Дима тяжело вздохнул и, продолжая обрисовывать силуэты еле заметных окон, бесцельно разгладил несколько складок на штанах. Один раз вспомнив Деадема, думать о городе он больше не хотел, вместо того заинтересованно гадая, чему лучше посвятить почти девять часов своей жизни.       Принято было ещё раз проглядеть плёнку воспоминаний, и в этот раз кандидатом на рассмотрение стала их первая вылазка в город. Спин с небольшой тревогой прогнал из головы мысли о конкретной детали — теме, которую они не поднимали уже восемь лет — и постарался не акцентировать на ней внимание.       После двух лет отсидки в бункере ханты наконец позволили себе войти в пределы столицы, начиная тогда ещё не настолько кропотливую работу по расчистке пути. Иных решений не было: первый порт находился за Ривой, поглощённой кислотными осадками, и вёл к Старвии, маленькому островку с уровнем жизни ниже среднего. Так выбор и пал на достижение порта иного, но и тут не обошлось без проблем — в частности, географических.       Достичь порт Двоих, наиболее близко расположенный к Новой Америке, допускалось с трёх сторон, но с двух доступ был заблокирован. Не вступить на территорию столицы невозможно: по верху требовался переход через горы, совмещённые с Токсичной Зоной, а снизу отравленным микроорганизмами притоком препятствовала прохождению река.       Запад, положивший начало их «чистке», к счастью, был относительно пустым, чтобы позволить практически беспрепятственно передвигаться по улицам, тем более что охота тогда ещё велась в три дула; опытом набираться пришлось тоже именно там. Но дальнейшие годы в городе наполнены были исключительно кровавыми воспоминаниями, многие из которых Дима предпочёл бы забыть раз и навсегда.       Лучшей частью всех вылазок, даже одиночных, служил неотъемлемо именно Паша. С ним даже сон был мирным, из-за него появилась привычка в жутком мраке выискивать на небе яркие звёзды, не перекрытые шумом фонарей, мысли о нём спасали от одиночества и успокаивали, помогали, как раз, скоротать время в ночи.       «В ночи»... Дима вскочил, разминая руки и ноги, и с неопределёнными эмоциями начал догадываться, к чему клонили его мысли — единственный их распалённый поток, чьему скорому движению он не противился.       Сухой ветер очередным холодным порывом ударил в живот, возвращая на мгновение в неброскую реальность и призывая перестать наматывать по открытой крыше круги. Верхняя Земля в целом-то никогда не отличалась его свежестью, а температура напрямую зависела только от времени суток, сильно опускаясь под вечер. Было счастье в состоянии ветра только одно — бодрили прохладные присвисты ощутимо. Иногда только благодаря им и получалось продержаться несколько дней без сна.       Сейчас, напротив, ветер только отвлекал от желанного, и Дима даже порывался зайти во вторую уцелевшую квартиру, но уверенно воздержался от риска в тепле свалиться в сон и, достаточно размяв тело, разогнав уже успевшую успокоиться кровь, вернулся обратно к бушлату, устраиваясь так, чтобы стена квартиры несколько давила на спину и вызывала лёгкий дискомфорт. Холодные, уже успевшие остыть пеноблоки с остатками штукатурки радостно впились в незащищённую ничем, кроме майки, кожу, соглашаясь побыть ещё одной возможностью остаться в сознании.       Стоило только позволить себе расслабиться, как в ушах начало звенеть и галдеть из-за взорвавшегося от предвкушения пульса. Дима вздохнул — уже больше с нетерпением, чем недовольством, позволяя начатой мысли закончиться на обнажённом образе, и сжал руки, слабо впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не потеряться вслед за приятным, чуть коловшим в плечах и у шеи теплом.       Вся улица будто затихла вслед, позволяя абсолютному мёртвому беззвучию обеспечить почти полное исчезновение всего окружавшего пространства. По рукам точно пробежал лёгкий электрический заряд, вслед за новым рывком ожесточённого холодного ветра ударивший в голову. Последний раз живое тепло касалось тела всего сутки назад, отпечатки родных рук от одной только мысли ещё согревали, стойко держались под напором ветров...       Дима с тоской открыл глаза, прогоняя подошедшее наваждение и отвлекаясь на первую связанную идею — теоретическую возможность в будущем разводить костры летом. Но тихий треск брусков и мягкие перекликания огня наверняка нагнали бы усталости лишний раз, а недолговечность подобного источника тепла в виду малых же размеров окончательно ставила крест на такой идее — ещё пилу носить с собой не хватало, чтобы пытаться добыть топлива из деревянных коряг вдоль дорог и во дворах.       Терзаться оставшееся время по одной мысли показалось стрелку не самой рациональной идеей, потому, с тяжёлой душой, отбросить пришлось и её. Суровая действительность снова осела на плечи; будь у неё рука, она протянула бы, как снисходительный врач справку, лист календаря, напоминая: Джо слишком давно последний раз посещал секторы в одиночку, чтобы так скоро адаптироваться вновь.       Безделье снова повело, как в бессмысленном цикле, блуждать по крыше и распутывать очередную вереницу в голове — больше не было никаких развлечений; да и первая фаза бессонницы — откровенная усталость и отсутствие мобильности, но ещё подконтрольные — начинала понемногу брать верх.       Проведение ночей без сна никогда в планы и не думало входить — воздавая хвалу, окончательно и не вошло. Здравый смысл, в отличие от здравого рассудка, был цел по позволенному максимуму, чтобы не допустить такое простое хождение под монастырь — и часто обеспечивал перерывы на несколько минут сна, стоило дойти до определённой фазы. Чёрные клешни Верхней Земли напускали мучительные кошмары, и не поддаваться, не засыпать — единственная возможность обеспечить себе душевное спокойствие; да и физическую безопасность, порой, тоже.       Лучшим вариантом, чтобы ни память не ворошить, ни в полной пустоте ощущений не остаться, была Луна. Её хлипкий свет по мере своих сил разгонял мрак на сердце — так как с мраком внешним уж совсем не справлялся — и холодными веяниями освежал голову. Спин остановился, вспомнив — как много вещей со временем забывалось... — про далёкий булыжник, и прилёг в трёх метрах от второй метки.       Полнолуние напоминало ханту их самих: как бы сильно одинокая Луна не старалась, её света не хватало; проглоченные кошмарной нефтью кирпичи легко выходили победителями. Но Луна не сдавалась, следовала предназначенному циклу стойко. Жалела ли она своё бессилье, хотела ли тоже сдаться? Потерянная, испещрённая шрамами-кратерами, холодная — тяжело ли ей, продержится ли ещё одну ночь? Ведь половину уже заняла тьма — сопротивлялась ли Луна? Радовалась ли Солнцу, что ласкало щедро своим светом? Любила ли его?

***

      Абстрактность мысли вилась автономным веретеном — несвязное и бессмысленное, что не оседало в голове. Размышления о насущном, никак напрямую с сущностью своей не связанные — искусственная жвачка для мозга, ускоритель стрелки на часах, бесполезная практически и весомая как идеи ахинея. Вспомогательное вещество, заполнившее всё время до появления первых лучей рассвета.       Люди-луны или люди-солнца — угнетение цикличностью; но необходимое, чтобы из этой самой цикличности вырваться.       Заперев на кривой ключ все разрозненные фразы, как фермер, сгонявший кур на ночь, чтобы их не съели лисы, Дима поднялся и вернулся к первой метке. Многие звери ранним утром спали в уголках недалеко от появившейся пищи — кому-то предстояло этот покой нарушить и не давать ему собраться вновь вплоть до самого вечера.