Вояж с вампирами

Объяснять юной девушке магические процессы — наиприятнейшее занятие. Она смотрит восторженно, грудь её вздымается, а в хорошенькой головке крутятся мысли о том, сколь начитан и умён её учитель. Учителю приходится скрывать, что иной раз он мямлит не от того, что ученица коснулась его руки, а вспоминая теорию. Все мы играли в эти игры. Торжественный пир, ты произносишь серьёзную речь, но под столом к тебе прижимается юная нога — и речь твоя становится горячей, и слушатели начинают вдруг поддакивать, хотя пять минут назад почти засыпали, и, кажется, ты становишься выше и значимее, а всего-то — нога. Или ты сдаёшь экзамен, к тебе прилетает записка с фривольным словом, однокурсница за соседним столом строит глазки, и ты перестаёшь понимать, как правильно перетирать досадные корешки, и вместо зелья от фурункулов выходит амортенция. Ах, дамы, дамы… В этом облачном периоде наших отношений была и мрачная нота. Александер. Он сразу понял изменения в нашем дуэте. Ещё бы, родная дочь и Избранный, объекты его внимательного наблюдения. Однажды он отвёл меня в сторону, предварительно отправив Ситиану на внезапный урок музыки. — Гилдерой, я хотел бы с вами поговорить, — вздохнул он, — о Ситиане. Он объяснил, что Ситиана будет выдана замуж за уважаемого вампира из дружественного клана. Это необходимо по политическим причинам и не имеет отношения к чувствам. Он допустил, что после замужества Ситиана будет иметь больше вольности, но до этого пройдёт ещё не один десяток лет. Она по вампирским меркам дитя, и останется в юном теле и духе ещё долгое время, тогда как я… Тут я горестно вздохнул, вспомнив ужасы омолаживающего ритуала, и согласился с Александером, что мы не должны допускать излишних вольностей. Но Мерлин, как сложно это сделать, когда она бросает быстрый взгляд из-за угла или наоборот, смотрит долго, в упор, играя в это время на рояле менуэт по просьбе отца. Но я согласился с Александером, и совесть моя требовала честного выполнения его пожеланий. Только поцелуи — и всё, как будто мы в романе, адресованном юным девушкам и детям. Наш облачный период свежих чувств продолжался, но только мне было понятно, что он не будет иметь уготованного природой завершения. Ситиана же не оставляла попыток пробить броню моей сдержанности. Она использовала исконно женские способы остаться со мной наедине, и, по возможности, недалеко от дивана. Я же был неумолим. Мы встречались в коридорах, у занавешенных окон, в галерее с лианами, которые питались магическим светом, и на крыше замка, небом над которой служила изнанка пика Забвения. Там с Ситианой мы становились близки в истинно духовном смысле. Нависающий над нами каменный массив отражал острыми гранями магический свет, который мы приносили с собой. Замок было видно лишь контурно, урывками, в тех местах, где, несмотря на запреты Александера, из-за сдвинутых штор пробивалось освещение. Жители замка приоткрывали окна, чтобы слушать звуки подземной реки, быстро бегущей где-то в темноте, и вдыхать влажный и удивительно свежий воздух. Однажды мы слышали пение. Приятный мужской голос пел незнакомые мне песни. Ситиана сказала, что это Александер вспоминает прекрасную мать Ситианы и печалится о судьбе своей младшей дочери. Это грустная история, которую я узнал в минуту наших откровений. Жена Александера, Делисия, погибла в одну из ночей, когда выбралась собрать траву, нужную ей для зелья. Младшую дочь, сестрёнку Ситианы, она взяла с собой, чтобы показать ей звёзды, которые, по понятным причинам, не видны из замка. Их поймали. Делисия не пережила ритуала и умерла на пике Забвения. Сестрёнка Ситианы выжила. Жители деревни дали ей имя Мария и поселили в отдельном домике в ожидании, что девочка подрастёт и станет людской женой и матерью. Мария навсегда потеряла не только свою вампирскую сущность, но и магию. Жители деревни были, в основном, сквибами, и она стала одним из них. С тех пор в замке Туррим о девочке не упоминали, и только иногда Александер позволял себе проявить грусть, не догадываясь о случайных наблюдателях. Ситиана показала мне путь через подземную реку, которым она воспользовалась в недавнем побеге. Узкая скользкая тропа привела нас к бурному потоку, берущему начало где-то в верхних озёрах пика Забвения и имеющему окончание где-то в долинах ниже деревни. — А вот если бы мы сбежали, — размышляла озорница, — может, попробуем? Будем жить в твоей палатке, охотиться на оленей… Незамутнённая юность и её жажда романтики. Чтобы отвлечь Ситиану от этих мыслей, я рассказывал о годах своей спокойной учёбы в Хогвартсе, о нашей гостиной, о библиотеке и большом зале, где потолок казался небом. И Ситиана вслух мечтала, что однажды эта пещера обретёт такую же иллюзию, и, быть может, будет видно солнце — конечно, не настоящее, а иллюзорное, которое не несёт опасности вампирам. Солнце — вот чего мне не хватало в замке. Я читал статью в «Проблемах чароведения» про солнечные флюиды, без которых волшебник бледнеет, хиреет, теряет силу. Симптом побледнения я обнаружил однажды во время утреннего туалета. Привычка осматривать себя в зеркале оказалась крайне полезной в моих условиях. Ещё немного, и я начал бы хиреть, а это сложно заметить в отражении, тут стоит надеяться на внутренне чутьё, которое может подвести. Чтобы обезопасить себя от этого печального исхода, я начал принимать солнечные ванны. Мой солярный светильник оказался вопросом не удобства и уюта, а истинным источником здоровья. Получив заряд флюидов, я стал необыкновенно бодр и свеж, хотя жизнь моя при этом усложнилась. Здоровому мужскому организму невыносимо останавливаться на поцелуях, если вы понимаете, о чём я. Но обещание есть обещание. Наша жизнь текла как та подземная река, от переката к перекату, от встречи к встрече, пока Ситиана не узнала о нашем сговоре с Александером. Мы поссорились. Пумильо, с которым у нас установились дружеские отношения, сказал мне по секрету, что Ситиана отказывается от еды, мало спит и всё пишет, пишет в какой-то тетрадке. Принести мне тетрадку, чтобы взглянуть одним глазком, Пумильо отказался. Думаю, при общении со мной в нём просыпалось что-то человеческое, но при этом всё равно деревенское: желание сплетничать и нелюбовь к вампирам. Хотя Ситиану нельзя не любить. Мешанина его чувств привела к тому, что он сам заглянул в тетрадку, и сообщил, что там стихи. Стихи, посвящённые мне. Я до сих пор жалею, что не надавил на Пумильо и не добыл заветную тетрадь. Но это дела прошлого. Я воспользовался нашим охлаждением, чтобы, наконец, стать бытописцем вампирской жизни. Зеркало работало исправно. Я наблюдал, пусть и без звука, как Александер кормит своих эльфов над пентаграммой, как другие вампиры водят странные хороводы, Всё это я записывал в дневник, каждый раз вспоминая тетрадь Ситианы. Что там пишет она? Про зеркало я объяснил ей сразу. Тогда мы вместе созерцали, как Александер ходил по комнате, но даже этой небольшой скучной демонстрации хватило Ситиане для изъявления полнейшего восхищения артефактом. Она лишь сожалела, что не может увидеть сама себя, так как не может быть сразу в двух местах. Вампиры, при их возможностях, на это всё же не способны. Но возвращаюсь к своим наблюдениям. Ожидая новых сведений для бытописания, я изучал, как Александер подписывает некие бумаги. Затем он ушёл, и я собирался ложиться спать, как свет в зале снова вспыхнул. В зале была Ситиана. Она махнула рукой, запечатывая дверь, и подошла к зеркалу. Не знаю как, но, кажется, она чувствовала, что я наблюдаю за ней. Выдернув шпильки из замысловатой причёски, она освободила чёрный водопад. Глядя мне прямо в глаза, дотронулась до фибулы, и платье спало с неё, как волна.