Вояж с вампирами

Кто ищет славы, тот её находит. Кто ищет смерти, тот находит смерть. Да, я когда-то тоже писал стихи. И эти строки, написанные во времена юности, крутились у меня в голове, когда я, выскочив из ванны, замер над горкой пепла. Она жила, она любила. Нелепая случайность, и Ситианы больше нет. Мир замер вокруг меня. Я выскочил из ванны, и стоял недвижимый, и пена стекала с меня, пока я не услышал за дверью звон колокольчика. Меня навестил Пумильо. Когда я не мог или не желал посещать общие обеды и ужины, Пумильо приносил мне еду лично. Аппарировать, как и все, кто жил в ловушке Древних, он не мог, поэтому имел разрешение Александера открывать дверь в мои апартаменты. Каждый раз, если заставал меня в ванной, он использовал колокольчик. Я, ещё в некотором замешательства от произошедшего, обернул торс полотенцем и вышел из ванной. Пумильо стоял с подносом в дверях и нечитаемым взглядом смотрел на платье Ситианы, небрежно сброшенное ей на пол перед тем, как… — Ват капотифифи лечита? — примерно так спросил меня Пумильо на своём непонятном языке. Артефакт-переводчик лежал на столе, куда я обычно его клал перед принятием ванны. Необходимость его надеть дала мне пару минут для осмысления ситуации. Чувствовал ли я вину? Да. Готов ли я был умереть ради отчасти справедливого возмездия Александера? Нет. Что бы сделал Пумильо, узнав правду? Я не знал, и поэтому начал судорожно планировать, как поступить. Когда артефакт был надет, план был готов. — Пумильо, — сказал я, памятуя о его ненавязчивом желании сблизить нас с Ситианой, — не говори ничего Александеру! Пумильо кивнул, в его взгляде мне почудилось наслаждение моментом. Я продолжил: — Мы с Ситианой… Ты понимаешь… Мы должны покинуть замок. Ненадолго, только погулять. Ты же нам поможешь? — Пумильо не может выпустить господина. Но госпожа может велеть ему отпереть дверь, и Пумильо отопрёт. — Госпожа сейчас не может! Она принимает ванну. Пумильо, пожалуйста. — Пумильо может уйти и прийти через полчаса. — Нам нужно действовать быстрее! Давай так: ты придёшь через полчаса и госпожа тебе велит отпереть эту дверь, и ещё дверь на крышу. А потом прикажет тебе забыть об этом. — Пумильо сделает. Но Пумильо не сможет сказать главному господину, что ничего не видел, если господин прикажет говорить правду. — А если ты ничего не увидишь? Я волшебник, и я могу сделать так, что Ситиана будет невидимой. — Тогда Пумильо… тогда… Пумильо задумался, замер и даже покачнулся. Он начал что-то бормотать, и я даже смог понять озвученный ход его мыслей. Кажется, в нём что-то сломалось от попытки предсказать работу клятв, если одна велит слушаться Ситиану, другая — честно отвечать Александеру, третья — не выпускать меня наружу без приказа. — Пумильо! — вывел я его из прострации, — уходи и возвращайся через полчаса. Пумильо развернулся и двинулся к выходу, оборачиваясь на дверь ванной. — И захвати хорошей еды на две недели. Она очень пригодится! Пумильо кивнул. — Еды на двоих! И хорошего мыла! И дюжину носовых платков! И… Но Пумильо скрылся, не дождавшись ненавязчивых просьб скромного путешественника. Да, я снова почувствовал себя путешественником, героем. Я вырвусь, дойду до людских мест и оставлю все ужасы позади. С этой мыслью я смыл пепел струёй воды. Глядя, как-то, что было Ситианой, уплывает в сливное отверстие, я представлял, как горный поток принесёт пепел в поля долины, и расцветут вдоль реки прекрасные цветы, и только я буду знать, откуда пришёл сей дивный дар беспечным людям. Дав самому себе обещание однажды посетить долину и произнести тост за упокой влюблённой души, я собрал всё, что было моим, в палатку; палатку положил в карман, а карман тщательно запер на две пуговицы. Я был готов к побегу. Когда Пумильо вернулся, в руках у него была розовая сумка, украшенная сердечками. «Снедь от Динте де Лапте для благородных джентльменов, желающих уединиться с дамами на две недели в горных лесах», — немедленно перевёл мой артефакт надпись на сумке. Я принял сумку и сказал Пумильо: — Веди! Не переживай, ты не увидишь и даже не услышишь Ситиану, и не сможешь выдать нашу тайну. Но Ситиана тут, со мной, — и я указал за своё левое плечо. Пумильо кивнул, и наша процессия двинулась вперёд: Пумильо, считающий себя купидоном, я с розовой сумкой и невидимая Ситиана. Да, я не соврал, она была со мной — в моём сердце, и сердечки на сумке будто подтверждали это. Мы быстро проскочили все коридоры, не встретив никого на пути, и остановились перед дверью на крышу. Пумильо сунул руку в карман и протянул невидимой Ситиане флакончик со сверкающей жидкостью. Нет, я не зря пробовал себя на стезе алхимика, я узнал это зелье. Феликс Фелицис. Пумильо ждал, когда Ситиана схватит флакон, но этого по известным причинам не происходило. Я попытался перехватить руку Пумильо как бы в попытке помощи, но не преуспел. Ситуация стала безвыходной. И тут где-то в глубинах замка мы услышали далёкий вопль: «Ситиана! Гобелен! Она мертва!» Далее всё произошло очень быстро. Пумильо оглянулся на голос, на секунду утеряв концентрацию, я выхватил флакон и моментально, как умею только я, выдернул пробку и выпил всё его содержимое, которого хватило бы на пятерых Гилдероев. Пумильо зашипел, размахнулся и ненароком задел висящий на стене персидский ковёр. Ковёр как-то слишком легко снялся со стены, накрыл Пумильо, из его кармана выпал ключ, которым я немедленно воспользовался. Я выскочил за дверь и побежал, легко петляя между острыми выступами защиты, выскочил на галерею стены, спустился по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и побежал по невидимой тропе, указанной когда-то Ситианой. Я летел. Таким и описывали усиленное действие Феликса: человек, принявший его избыточную дозу, чувствует необыкновенную лёгкость, ему кажется, что нет преград, что он летит стрелой и не ведает препятствий на своём пути. Другой маг, не закончивший с успехом Равенкло, мог бы предаться этому полёту и потом внезапно выпасть в реальность, осознать себя над пропастью и упасть из-за накатившей слабости. Но я знал, что полёт мне мерещится, хотя и ощущал его в полной мере. Вот он я, взлетающий над чёрной рекой — а на деле прыгающий с былинки на былинку, чтобы перейти на другую сторону. А вот он я, увидевший просвет между скал, куда заглянул луна, и моментально прошедший сквозь узкую щель наружу, не выпуская, заметьте, розовую сумку из рук — а на деле взобравшийся по скользким выступам камней, ползущий, обдирающий руки до крови, выжимающий из тела троекратные усилия, которые вскоре, после окончания действия зелья, превращают человека в недвижимую слабую плоть. Я знал это, и потому торопился найти место, где смогу пробыть несколько дней, пока не наберусь свежих сил. Настало время выбора: вверх, к сияющему солнцу над пиком Забвения, или вниз, к селению, где меня приняли за вампира и где осталась моя волшебная палочка. Феликс Фелицис всё ещё продолжал действовать, я понял: мой путь — вверх. И я побежал, но сперва, не преодолев в себе странного желания, швырнул вниз флакон из-под зелья, который всё ещё держал в руке вместе с сумкой. Я бежал, как никогда ещё не бегал. Я бежал, как лев на сражение, как огонь на сухие деревья, как волна на паникующий город. Едва солнце над вершиной осветило мои отросшие локоны, я упал без сил. Действие зелья закончилось, я победил, солнце защитит меня от вампиров. Превозмогая себя, я расстегнул одну пуговицу, затем, будто сопротивляясь сонмищу врагов, другую. Достал палатку, дрожащей рукой дотронулся до расправляющей руны, еле увернулся от раскрывшегося полотна, заполз внутрь и уснул. Сколько я спал — не знаю. Без палочки не наколдуешь темпус, а смену дня и ночи не понять, когда солнце без преград сияет над головой. Всё ещё имея мало сил, я вышел наружу. Вокруг — там, куда не дотягивались лучи солнца над пиком — царила ночь. Свет будто обрывался чуть ниже вершины, тьма была глухой, непрозрачной, но если приглядеться, прикрыв свет солнца руками, то можно было разглядеть детали. Внизу, где, по моим расчётам, находилась деревня, пылал пожар. Стало понятно: обратной дороги нет. Ещё дальше, за пожаром, можно было разглядеть город, откуда началось моё путешествие в этой стране. О, как я хотел в тот момент попасть туда. Обозлённые вампиры с Александером во главе, явная причина пожара в деревне, делали мои мечты невозможными. «Ничего, — подумал я. — Спущусь с обратной стороны пика». Приняв это решение, я уселся поудобнее под тёплым и, главное, настоящим солнцем, распаковав розовую сумку в надежде подбодрить себя небольшим пиром. Каково же было моё разочарование, когда из сумки я достал засахаренные ананасы, лимонные дольки, торт, шоколад, пирожные, шампанское и набор зелий: разнообразные любовные и специальное женское. С расчётом на две недели. Никакого жаркого, яичницы, сыра. Стараясь не впасть в уныние, я обернулся в другую сторону пика и сел поудобнее. Возможно, утром, когда солнце осветит не только вершину, но и все окрестности пика, я увижу реку, полную рыбы… вспомнив, что у меня нет палочки, я запретил себе думать о рыбе. Мерлин с ней, рыбой. Утром я, наконец, увижу дорогу к свободе, и моё путешествие продолжится. Спать мне уже не хотелось. Мне хотелось набраться сил и идти вперёд. Так, обняв одной рукой бутылку шампанского, а другой сумку с сердечками, я и встретил это утро. Увидел, как тёмное небо сперва розовеет, затем бледнеет, как проявляется нежный голубой, как резкий луч солнца выхватывает верхушки лесов, как в полях искрит роса… и как гаснут мои надежды. Со всех сторон, кроме уже пройденной, пик окружал страшный, смертельно опасный обрыв.