Вояж с вампирами

Да, я, конечно, помнил про затмение. Но память это осела где-то в глубинах моей души. Слишком много всего приключилось, чтобы вспоминать о причине путешествия. И я поплатился за свою забывчивость, хотя ритуальные поступки Александера были счастливым обстоятельством: я был предупреждён. Но исхода сложившегося противостояния я не видел. Сдаваться? Добровольно принять смерть? Никогда. Да, ещё недавно я был настроен иначе. Но одно дело ждать нападения, а другое — ждать нападения, точно зная его время. К сожалению, в моей переносной библиотеке была лишь дюжина книг: стихи, философские сочинения, романы. Мне же была нужна книга «Как избежать неминуемого». Пытаясь выйти из уныния, я представил, что однажды напишу такую книгу, и даже сочинил к ней вступление. Но неминуемое наступало, и я начал действовать. Я осмотрел ту сторону пика, где был овраг. Разлом пугал меня и манил. Я решил бежать туда, если не сумею убедить Александера в собственной невиновности. Сколько бы вампиры добирались до пика? Разговор должен произойти в самом начале затмения. Чтобы добежать до вершины со скоростью вампира, потребуется около получаса. Правда, мне не доводилось видеть скорость вампира в боевом его исполнении. Пусть это будет четверть часа. За вампиров, которые иногда появлялись по ночам вокруг пика, я не беспокоился: затмение происходит днём, а в дневное время они покидают это место и, по словам Пешты, то есть Реновасьо, возвращаются в замок, где предаются праздности до следующей ночи. Само затмения будет длиться, если верить манускрипту, три часа и три минуты. Я полагал, у меня будет достаточно времени, чтобы добежать до обрыва и, положившись на волю магии, спуститься вниз. Быть может, я мог бы спастись. Быть может, моё тело будет иссушено ветрами и обожжено солнцем, и однажды случайный путник найдёт его и удивится этой загадке. Стараясь прекратить подобные мысли, я достал верёвку и положил её в незаметном месте под один из камней, чтобы случайно не упаковать в палатку. Далее я написал завещание. Не буду вдаваться в подробности. Нет, мне не жалко, но мой юрист не одобрил бы распространения столь личных сведений. Скажу только, что я завещал свою палатку Отделу тайн. Я очень надеялся, что Александер забудет про связные зеркала, и Отдел сможет как-то использовать их связь. Впрочем, завещание писал я не слишком всерьёз. Палатка со всеми упакованными вещами должна быть у меня в кармане, когда я пущусь в бега. Из пожитков у меня были палочка, палатка и влюблённая женщина. Палочку я решил не выпускать из рук, артефакт-переводчик не снимать со шнура, палатку после разговора с Александером сложить и убрать в карман. А что делать с Марией, я не знал. Она согласилась бы на всё, стоило приказать. Осталось придумать, что приказывать. Наступил новый день. Момент, когда Александер должен предстать перед зеркалом, неминуемо приближался. Небо начало сереть, солнечный свет становиться мутным. Я трансформировал камень в закопчённое стекло и глянул через него на солнце. Солнце уже не было круглым, а напоминало рогатую голову демона. Наколдовав темпус, я понял: час наступил. Я отправил Марию жарить орла на костре и велел ей ни за что не покидать солнечный круг, пока он ещё есть, этот круг. Глубоко вздохнув, я вошёл в палатку. Александер предстал передо мной в красной ниспадающей волнами мантии. За ним молча стояли все вампиры. Их было даже больше, чем, по моим подсчётам, жило в замке. За правым плечом Александера стоял новообретённый сын, весьма печальный Реновасьо. За левым — вампир с закрытым капюшоном лицом, в руке он держал секиру. Я понял, что передо мной палач. «Что ж, — подумал я отстранённо, — увижу вампирский ритуал казни. Жаль, если не смогу его описать». — Приговорённый, ваше последнее слово, — сказал Александер официально. И я заговорил. Я в лицах описал тяготы избегания влюблённой Ситианы. Конечно, я преувеличивал свои страдания, но не то ли полагается делать приговорённому? Да, я хотел смягчить сердце удручённого отца. Но у меня не вышло. — Ты хочешь сказать, — сорвался он на пренебрежительный тон, утеряв официальность, — что всё вышло само собой? Ты ничего специально не планировал, но сумел сбежать из замка вампиров? Ты, обыкновенный человечишко! Я возмутился. Признаюсь, даже руки мои затряслись от негодования. — Вот она! — воскликнул я. — Смотрите, вот эта лампа! Клянусь собственным здоровьем, я всего лишь принимал ванну и включил лампу! И я включил лампу. Я хотел показать, как протекало то печальное событие. Да, это немного театрально, но я всегда отдавал должное важности антуража. Один раз показать — это намного удобнее и понятнее, чем несколько раз объяснить. Повторюсь, вампиры горят очень быстро. Теперь я знаю, и делюсь с вами этим знанием: даже проходящий через сквозное зеркало, свет солярной лампы смертелен для них. Я снова стал причиной смерти, на этот раз смерти целой семьи вампиров. Я стоял в оцепенении и смотрел в стекло на осыпающихся прахом вампиров. Александер, даже испепелившись, продолжал тянуть ко мне руки. Он коснулся почерневшими пальцами стекла и пропал, чтобы через момент очутиться прямо передо мной. Нет, это был не сам Александер, это был его мятежный дух. Дух был почти прозрачен, и лишь голова горела ярким пламенем. Он взглянул мне в глаза сквозь этот огонь. — Ты! Ты то проклятье, которое принёс нам Электус! Он говорил — Избранный. Он говорил — ты принесёшь новую жизнь вампирам. Теперь я понял, для него новая жизнь — это смерть. Древние все таковы, помни это, Избранный. Они дают обещание, но не держат его. Электусу всё равно, что будет с Избранным потом. Мне — не всё равно. Я проклинают тебя, Избранный Гилдерой Локхарт, посмертным проклятием вампира, я вкладываю в него всю свою оставшуюся не-жизнь. Я проклинаю тот день, что ты ступил в наш замок, и ту ночь, что ты бежал. Больше никто не вспомнит о тебе. Ты выпал из памяти человеческой, ты стёрся из мира идей, ты — ничто. С этими словами дух испустил тихий стон и растаял. Я, обессиленный, уселся у камина на шкуру медведя. Да, признаюсь, в те времена у меня ещё не было шкуры нунду, и я довольствовался шкурой обычного не магического зверя. Сколько я просидел, глядя в огонь, я не знаю. Мне было страшно выходить наружу. Там была Мария, семья которой — пусть и бывшая семья — только что погибла на моих глазах. И я стал тому причиной, опять, как ранее с Ситианой. Мне невыносимо было думать, что Мария, придя в себя, возненавидит меня за всё сделанное, пусть сделал я это и без умысла. Тем временем в палатку, в приоткрытый её полог, начал прорываться ветер. Я взял себя в руки и, собравшись позволить Марии вернуться в палатку, вышел наружу. Всё ещё было темно. Я провёл у камина не вечность, как мне показалось, а менее трёх часов. Туманная темнота делала свет костра и силуэт Марии перед ним расплывчатым. Внезапно раздался гул, воздух закружился, а между мной и Марией раскрылось горящее багровым узкое жерло. Из него струёй вырвался пламень. Он вплёлся в кружащийся воздух, осветил тучи изнутри и начал подниматься вверх. К своему ужасу, в центре вихря я увидел лицо. — Свобода! — прокричало лицо. — На волю! У меня получилось! Столб огня подпрыгнул на тучи, покружился вниз, стёк на землю, подхватил приготовленную мной верёвку из-под камня и обернулся, снова показав лицо. На миг замерев, лицо подмигнуло мне. — Мы ещё увидимся! — сказало оно, и поток огня сполз с пика в пропасть по тому пути, который я думал использовать для побега. Свеченье погасло. Жерло закрылось. Как только пик перестал дрожать и земля под ногами утеряла жар, я двинулся к замершей в испуге Марии. Не по прямой, а обходя на всякий случай место, где ещё недавно было жерло. Вдруг воздух снова задрожал, чего я бы не почувствовал в обычном своём настроении. Но в тот момент я был весь напряжение и внимательность. Эту характерную вибрацию сложно спутать с чем-то иным. Попросите вашего друга выйти из комнаты и затем аппарировать обратно. Почувствуйте это: воздух начинает трепетать как пойманная рыбка, и только затем ваш друг появляется перед вами из ниоткуда. Да, это была аппарация. Там, где недавно был провал, возникли два человека. Одного я сразу узнал: Квиррелл, Квиринус Кивррелл. Когда я поступил в Хогварст, он уже закончил последний курс, мы не встречались. Но сколько у нас на Равенкло ходило анекдотов вокруг этой личности! Полукровка, как и ваш покорный слуга, он любым способом пытался повысить свои магические силы. В общей гостиной на стене висела колдография Квиррелла, сделанная одним шутником. Шутка была в том, что колдограф обещал увеличить силы Квиррелла, если студенты согласятся заряжать колдографию магией каждый день. Квиррелл повесил фотографию вечным приклеиванием, попросив студентов прикладывать палочку и вливать магию. Любую магию. Студенты с радостью согласились. Кто-то приделал бородку, и Квиррел на колдографии тщетно пытался её отодрать. Кто-то пририсовал живую муху, и Квиррелл отгонял её, пока сила заклинания не кончилась и муха не издохла. Квиррелл, по словам тех, на чьей памяти это происходило, всё это терпел и с каждым днём становился всё более надутым и надменным — он чувствовал повышение сил, которого на самом деле не было. Однажды он понял, что то была злая шутка, и попытался сорвать портрет со стены. Но забыл, что вливание магии укрепляет зачарованный предмет. Колдография осталась висеть, пока на моём третьем курсе декан не обратил внимание на этот объект и не снял портрет, украшенный к тому времени усами, рогами и очками — каждый студент желал выделиться и добавлял что-то от себя. Моё вливание сил было скромным: я нарисовал над Квирреллом дождь. Как будто оправдывая мои внезапные воспоминания, из остатков туч пошёл дождь. Я преодолел оцепенение от невозможного появления новых персон и подошёл к ним, убедившись, что земля не проваливается под ногами. — Вы нас опередили! — сказал Квиррелл. Мы с другом путешествовали в Албанию, увидели необычное явление и аппарировали на его свет, решив посетить Албанию позже. Приятное место! Позвольте представиться: я Квиринус, это мой юный друг Элдред. Элдред! Это был Элдред Уорпл. Он, как и мы с Квиринусом, учился на Равенкло, но был на три курса старше меня. Я поспешил приблизиться к моим знакомцам, столь внезапно появившимся там, куда невозможно аппарировать, но меня опередила Мария, которая шагнула к путешественникам и жадно их оглядывала, явно отдавая предпочтение Элдреду. — Здравствуйте! Какие милые люди. Я Мария. Я жарю орла. А кто ваш третий друг? Вы забыли его представить. Они развернулись и все трое посмотрели на меня.