Жвачка

Гудок… молчание… Костя ходит по комнате в ожидании хоть какого-то ответа… Гудок… Тишина. Косте страшно — пусть он и знает, что результат никогда не изменится. «Помолись за мою душу, город Бесов» — Юра смеётся. «Юр… Я…» «Не говори не о чем, Катюш… Не хочу ничего слышать. — тихо говорит Юра, голос его как всегда хриплый и успокаивающий, — Сядь и успокойся — Костя подчиняется, съезжая по двери ванной — ты суровый Уральский мужик! Не ки-сни-и.» » — Юр…» Костя запинается. В голове так пусто… Я ошибся. Эта была шутка. Я люблю тебя, Юр — это правда. ПРА-ВДА. Сука. Сука. Сука. Почему так больно? Он проверяет карманы толстовки. Юриной толстовки. На Татищеве она смотрелась мешком, Костю же она даже обтягивала, но едва-ли Уралов придавал этому значение. Для него эта была лучшая вещь на всем свете. «Я не знаю… Как сказать…» — начинает он, собираясь с мыслями. Костя осторожно достает из кармана какие-то дешёвые сигареты. Юрины сигареты. Он курит. Курит впервые после девяностых. В лёгких много дыма. По щекам снова текут слёзы. «Скажи мне всё как есть» — тихо произносит Юра. «Я люблю тебя, Юр…» Костя произносит это на выдохе… Это не приносит облегчение, это уже не злит и не пугает. В этих четырех словах остались лишь пустота и безысходность. «Сколько в тебе любви? — кажется, губы Юры в этот момент должна была исказить кривая усмешка - Хватит ли на проезд?» «Юр…» Костя сгорел как спичка, изгрыз себя с потрохами, вывернул грудную гниющую клетку со сломанными ребрами, чтобы вырвать оттуда сердце — ещё пульсирующее, помятое, помотанное и уставшее. Он так устал… «Я, правда, люблю тебя.» «Мои карманы совсем пусты — даже любви в них не место.» Костя смеётся. Костя кашляет. Костя плачет. Костя режет руки. Костя не ест и не спит уже два дня. «Это так больно.» Бесы в груди Кости улюлюкают, гагочат, вторя Татищеву. «Это так больно.» Костя хочет касаться губ, Костя хочет любить и быть любимым! Костя хочет Юру — всего целиком. Хочет вдыхать запах его волос. Хочет греть вечно холодные пальцы. Хочет целовать ключицы, синяки, вены, сбитые костяшки. Хочет обнимать… Почему он не может? «Это так больно.» Да, он недостоин его любить. Юра — эта магия. Юра — эта дурманящая кровь. Ю — юный навсегда. Р — родной, самый родной. А — ангельский… Да, Юра ангел, с поломанными крыльями… Костя — Булгаков, а Юра его Маргарита. И любовь его не для него. Его персты, глаза и ланиты — они недостойны змного творца. Костя рвет все свои наброски, выбрасывает всё что их когда-то связывало… «Это так больно.» Костя не выдерживает: ПОЧЕМУ ТЫ ПОВТОРЯЕШЬ ОДНО И ТОЖЕ! Татищев хрипло смеётся: «Это автоответчик, Кость.» Хочется смеятся и плакать одновременно. Это шестой звонок за сегодня…

**

— Кустым… Не молчи пожалуйста… — Данис не решается подойти к кровати… Юра уже давно не реагирует. Вообще никак и ни на что. Чёрные стекляшки глаз остаются неподвижными, из них уже не текут слёзы, они даже практически не моргают. Брат молчит, кажется, даже не двигается и не дышит… Изредка грудная клетка резко вздымается в хриплом кашле — на этом всё… — Я и Данис… Мы очень волнуемся… — вторит ему Камалия, сидящая на краю Юриной кровати, гладя младшего брата по ладони. Как же больно смотреть на то, во что за эти два дня превратился их младший брат. Камалия старается глодать подкатывающие к горлу слёзы. — Хочешь я спорю глотку этому… — Данис порывается вперёд, но не договаривает, отступая под тяжелым взглядом сестры — Если это хоть как-то сможет тебе помочь… Если что-то хоть как-то сможет тебе помочь… Просто скажи… любое твоё слово, Юр… — Я знаю, Господь меня покарает… — тихо шепчут потрескавшиеся губы — Данис… Обещай, что ты сделаешь всё, что я попрошу… Родной слабый голос дает легкую надежду. — Конечно, всё что угодно. — Тогда ответь… — Юра хрипло кашляет, сжимаясь пополам, Камалия поглаживает его по спине, стараясь успокоить - Когда я умру, ты будешь молится моему Богу за упокой души? Наконец выговаривает он, рвано глотая ртом воздух. — Нет! Нет-нет-нет. — Камалия говорит это через чур громко, даже Данис немного морщится, надлом в вечно спокойном голосе звучит так инородно и неправильно — О чем ты говоришь, ты не умрёшь! — Камалия, — Юра вкладывает в имя сестры всю оставшуюся в его больном сердце нежность — я спрашиваю у Даниса. — стекляки глаз смотрят на брата с едва уловимым ожиданием — Когда я умру, ты будешь молится моему Богу за упокой души? — Не нервируй сестру, кустым. Ты не… — Когда я умру, ты будешь молится моему Богу за упокой души. — третий раз настойчиво повторяет Юра. — Да. — отвечает Данис. — О чем вы! — Камалия вскакивает и, кажется, впервые с момента её основания с её глаз стекает пара слез… — Ты не умрешь, глупый, ты не… — Я кашляю кровью. — прерывает её Юра. — Но, это не повод… — Данис присоединяется к сестре, аккуратно поддерживая её за плечо. — Господь меня покарает. — За что? Юра прикрывает глаза и долго молчит, кажется, неожиданно, уснув… Но это только кажется. — Я очень плохой человек.- выдыхает наконец он. — О чем ты Юр? — Ками снова подходит к брату, берёт его за ладонь, заглядывая прямо в глаза — Ты самый лучший человек, из тех кого я знаю, ты очень добрый, отзывчивый… — Ты не всё обо мне знаешь, Ками… — он резко вырывает свою ладонь из её рук, обычно прекрасное лицо искажается самоуничижаеющей злобой. — Ну и чего я о тебе не знаю? — Да, чего мы с сетрой о тебе не знаем? — повторяет Данис. Юра молчит… Юра устал. Юра запутался окончательно. — Я тоже люблю его. — тихо на выдохе. В самое сердце.