Бескрайнее озеро

      Звук от каждого шага по разбитой дороге эхом проносился по каменному туннелю. Мельтешащий за размеренно шагающим впереди взрослым ребёнок в лохмотьях еле поспевал за ним, спотыкался, почти падал в грязь, но упрямо продолжал идти за своим спутником. В один момент, босая нога неудачно наскочила на что-то острое, лежащее на дне лужи, и мальчик, вскрикнув от боли, упал на коленки, поранив и их. Мужчина в шляпе остановился. Обернулся, окинул ничего не выражающим взглядом развернувшуюся перед ним картину и, цокнув языком, сел на корточки перед тихо всхлипнувшим пострадавшим. — И чего ревёшь, отродье? — не без раздражения спросил Кенни. — Ходить разучился?       Мальчик, пытаясь сдерживать слёзы, посмотрел куда-то вниз, и мужчина заметил торчащий из стопы маленький кусочек стекла, засевший довольно глубоко в кожу. — Не только ходить, но и разговаривать… — осматривая рану, задумчиво проговорил он. Потом подумал немного, глядя в красноватые глаза, покачал головой и всё же поднял ребёнка на руки. — Сиди смирно, понял?       Аккуратно схватившись дрожащими руками за чужую шею, Леви дёргано кивнул, боясь пошевелиться.       Туннель закончился, вместо него над головой повисло нечто, заменяющее здешним обитателям небо, — тёмный потолок, не позволяющий солнечному свету проникать сюда. Местные жители, лишь завидев того самого Жнеца, небезызвестного убийцу, которым пугали непослушных детей, несущего еле живого мальчика, удивлённо замирали на месте, не веря своим глазам. Кенни раздражало это. Рука то и дело тянулась к спрятанному за поясом ножу, чтобы кинуть его в ближайшего зеваку, и один только отпрыск Кушель отгораживал его от этого. С его ногой нужно было что-то делать, так всё оставить нельзя. Зараза здесь была на каждом сантиметре, куда ни ступи, и такая, казалось бы, несерьёзная рана могла привести к смерти. Аккерман не раз встречался с тем, как какой-нибудь горемыка, слегка порезавшись, лишался из-за инфекции части тела, а то и жизни. Попетляв по узким улицам, он остановился у лестницы, ведущей к крыльцу дома. Здесь когда-то жил один человек, крупно задолжавший ему, так что Кенни решил не дожидаться выплаты долга, а просто избавиться от должника и прибрать к себе его жилище. Проще и нервов экономит немало. Он никогда не жил здесь больше дня, да и вообще, у него едва ли было постоянное место жительства, но как временное обиталище это строение должно сгодиться.       Внутри было грязно и пыльно. Мужчина не сдержал кашля, когда переступал порог. Без труда, словно он весил меньше килограмма, взяв мальчика за шкирку, Аккерман опустил его на один из двух стоящих там старых диванов и куда-то вышел, вернувшись только через полчаса с ведром воды. К его удивлению, Леви был там, почти в том же месте, только свернувшись клубком из-за холода. — Даже не пытаешься сбежать? — недоумённо спросил Кенни, сев рядом и достав из кармана добытые бинты.       Мальчик с затаённым ужасом покосился на новое кровавое пятно на рукаве его плаща, но не издал ни звука. Аккерман усмехнулся. — А ты неглупый, — с довольством сказал мужчина. — Понимаешь, как всё работает в этом мире. Ты должен знать, кто я.       С непривычки небрежно, он берёт мальчишку за пострадавшую конечность, услышав тихий всхлип, и принимается доставать застрявший там инородный предмет. Ребёнку больно, слишком больно, руки Кенни грубые, движения неаккуратные, но он не позволил себе даже лишний раз пошевелиться. Терпел, сцепив зубы, и ждал, пока эта пытка закончится. Подцепив наконец пальцами осколок, Жнец кладёт его на стол и принимается тщательно промывать рану, а сделав это, обматывает стопу и лодыжку бинтами. — Ну всё, скоро будешь бегать, — ободряюще произносит Кенни, думая о том, что ему неплохо бы достать какую-нибудь обувь. — Леви, ты знаешь что-нибудь, кроме своего имени, а? Или мне тебя и речи учить? — Спасибо, — еле слышно, несмело шепчет мальчик, обняв свои коленки. — Надо же, говорить ты всё-таки умеешь. Ну что, давай поговорим…       Разумеется, Аккерман следующие несколько минут общался сам с собой, а мальчишка только внимательно, как дикий зверёк, следил за ним, наверное, пытался найти подвох или угрозу. Странно, но этот человек в окровавленном плаще не казался ему опасным. Подозрительным, немного угрожающим и загадочным — да, но сторониться его не хотелось, тем более, чуть позже он дал ему еды, тазик и подогрел воды, чтобы помыться. Потом кинул более пригодную для носки одежду: светлую майку и темноватые штаны до колен почти без дыр. У стола стояла даже пара немного поношенных ботинок. Когда ребёнок начал снимать свою сорочку прямо перед ним, ничем не прикрываясь, Кенни с несвойственной ему растерянностью открыл рот и, выйдя в другую комнату, сжал кулаки. Он был далеко не хорошим человеком, некоторые называли его чудовищем, но от мысли о том, через что пришлось пройти этому мальчику в таком-то возрасте, даже его бесчувственное сердце замирало. — Скажи, Леви, кем был тот мужик, что валялся за кроватью? — поинтересовался Жнец, дождавшись, пока тот оденется.       Мальчишка остановился, будто готовясь бежать, и настороженно отошёл на шаг назад, верно, думая, что сейчас последует наказание за его поступок. — Он… — Леви опасливо сгорбился, пытаясь казаться меньше. — Он хотел…       Голос оборвался, подбородок мелко задрожал. Хоть мальчик и не договорил, Кенни всё понял и так, оттого злоба новой волной поразила его. В этом месте жили только отребья, он знал это, но чтоб настолько их разум был очернён… — Эй, мелкий, не трясись ты так, не обижу. — Аккерман, не подходя к ребёнку, садится за стол. — Ты всё сделал правильно. Такие, как тот ублюдок, не заслуживают жизни.       Осторожно, Леви крадётся ближе и тоже забирается на стул. — Вы ведь… убиваете людей?       Этот вопрос позабавил Жнеца. — Да нет, это всё краска, — кивнул на плащ и сразу посерьёзнел. — А ты как думаешь? Мы живём в до безобразия простом мире. Или ты — или тебя. Важна лишь сила. Кто сильней в этом мире, тот и живёт.       Наверное, эти слова слишком глубоко въелись в голову семилетнего мальчика.       С того дня, Кенни обзавёлся причиной спускаться в Подземный город. Несмотря на то, что, лишившись сестры, он не имел никакого желания возвращаться сюда, ноги сами несли его к лестнице, ведущей вниз, каждый вечер, к этому неотёсанному мальчонке, всегда смирно ожидавшему его.       Признаться, сперва Аккерман даже не знал, выживет ли его племянник, — вид у него был совсем жалким, однако уже спустя несколько недель этот оборванец стал более-менее походить на человека. Болезненная худоба практически прошла, напоминая о себе только угловатыми коленками и тонкими запястьями, нездоровая бледность стала не так сильно выделяться, а голос немного окреп, хотя Леви до сих пор был несильно разговорчивым. Он предпочитал молча следить за действиями своего попечителя и лишь иногда, когда выбора не остаётся, вступать с ним в диалог. Чем больше Кенни смотрел на него, тем больше понимал, что этот мальчишка был вылитой копией Кушель. Такие же тонкие черты лица и хрупкое тело, только характер у него существенно отличался. Этот ребёнок оказался на редкость упрямым и стойким. Пусть здоровье из-за почти смертельного голодания оставалось шатким, мальчик никогда не сидел на месте: от скуки, занимался пока что единственным доступным для него делом, — уборкой, ходил хвостом за Аккерманом, пытался помогать ему с готовкой, в общем, делал хоть что-то, чтобы не казаться бесполезной обузой. Удивительно, что он заботился об этом в таком возрасте.       Жизнь наёмного убийцы заметно усложнилась. Проблемы наверху, проблемы внизу, а теперь и этот мальчишка, которого без присмотра надолго не оставишь, слишком он был слаб, так что Кенни иногда оставался даже на целый день. Утром одного из них, возвращаясь с задания, с не совсем удачного задания, судя по ножевому ранению, мужчина, ввалившись в дом, заметил сидящего у зеркала на полу Леви. Мальчик, держа в руках маленькие ножницы, временами отрезал ими пряди волос, доходящие почти до плеч. Аккерман одобрительно хмыкнул, ощутив, насколько здесь было тепло, — его подопечный впервые самостоятельно, без него, растопил камин, расположенный в конце главной комнаты. — Что делаешь, мелкий? — Кенни, пройдя внутрь, устало завалился рядом, отчего Леви, не услышав шагов и скрипа двери, испуганно подпрыгнул на месте, но быстро успокоился, узнав его. — Мама делала так… — Мальчик указал на свою голову. — У меня плохо получается. — Тц, пойдёшь соблазнять кого? Нашёл, чем заняться, отродье. — Извините, я не хоте… — Дай сюда. — Жнец бесцеремонно отбирает из чужих пальцев инструмент. — Если отрежу случайно твою дурную голову — не жалуйся.       Мелко кивнув, ребёнок затаился, всерьёз приняв эти слова. Он давно понял, с кем живёт под одной крышей, так что предпочитал не перечить этому человеку.       На удивление, Аккерман был осторожен. Его руки, привыкшие годами только убивать, сейчас двигались аккуратно. Сначала он, поделив волосы на две части, немного неровно, пробор получился чуть правее, чем должен был быть, сделал своему подопечному чёлку так, чтобы она не падала на лоб, потом убрал их в висках и на затылке — так удобно при драке. Теперь с зеркала на него смотрел уже не тот оборванец в лохмотьях, Аккерман даже не узнал его. Леви тоже удивился, не ожидав, что Кенни почти один в один соорудит ту же причёску, что и его мать. Только он хотел поблагодарить его, как на пол, совсем рядом с ним, упала капля крови, и мальчик в ступоре замер, осматривая постепенно окрашивающийся в красный рукав плаща. — У Вас кровь… — поражённо прошептал мальчишка. — Вы ранены?.. — Просто царапина, — отмахнулся Жнец. — Забей, сопляк.       Леви не ответил ему. Моргнул взволнованно пару раз, вскочил на ноги, куда-то убежал и вернулся с тряпкой, мотком бинтов и кружкой воды. Мужчина вопросительно поднял бровь, когда ребёнок снова сел возле него и робко попросил снять верхнюю одежду. — Не майся херью, на мне всё быстро заживает. — Пожалуйста. — Мальчик умоляюще поджал губы. — Вы ведь тогда мне помогли. Дайте помочь и Вам. — Я тебе помог, придурок, потому что ты бы сдох, а я от этой ерунды не загнусь.       Кенни недолго отпирался, так что в конечном итоге поддался на уговоры и стащил с себя продырявленный плащ. Леви, смочив тряпку, принялся осторожно промывать рану, оказавшуюся совсем не "царапиной". Аккерман и сам это видел, поэтому, сходив за своей сумкой и достав оттуда стеклянную, наполненную светлой жидкостью бутылку, он сначала немного пригубил с горла, а потом под изумлённым взглядом племянника, зажмурившись, вылил немного прямо на порез. Он злился на себя за то, что позволил себя ранить, такое случалось очень нечасто, всё же сильнее себя, кроме Ури, он ещё никого не встречал. А сегодня его смог зацепить ножом какой-то парнишка, подкравшийся сзади. Горло он, конечно, ему за это перерезал, но злость на себя никуда не пропала.       Отложив алкоголь, Кенни позволил мальчишке поизображать из себя доктора. Тот, осторожно обматывая бинтом его предплечье, выглядел донельзя сосредоточенным, словно бы от этого зависела его жизнь. В конце он завязал не слишком тугой узел и стал с опаской дожидаться реакции попечителя. — Не так плохо, как я ожидал, — вынес вердикт мужчина, осматривая руку. — Жрать будешь?       Леви несмело отрицательно качнул головой, отчего Аккерман раздражённо цокнул языком. — Я тебя с ложки кормить не буду, паршивец. Сдохнешь — сам виноват будешь. Понял? Отлично. Я на боковую, ты тоже не сиди долго, скоро камин остынет. — Вы останетесь? — неверяще вопросил ребёнок.       Раньше Жнец был рядом только в дневное время суток, с утра и до вечера, а ночью всегда уходил. "Работа," — говорил он, поправляя окровавленную шляпу. А одному в этом пустом холодном доме было страшно. То бродячая голодная собака засядет на крыльце пугающе рыча, то какой-нибудь воришка попытается проникнуть внутрь, безуспешно, правда, из-за хороших стальных замков, которые установил здесь Кенни, но Леви помнил, как целый час слушал попытки пробраться в его убежище, спрятавшись за огромным шкафом на кухне. — Какие-то возражения, сопляк? — скептично кинул Аккерман, уже переступив порог спальни. Кровать, скрипучая и старая, здесь была всего одна, но на ней он хотя бы может лечь в полный рост, в отличие от диванов в предыдущей комнате, где он бы поместился только свернувшись пополам, и то не факт, поэтому их он и оставил племяннику. — Н-нет, просто Вы никогда не оставались здесь… — детский приглушённый голос. — Устал я, отстань, мелкий.       Не смея доставать попечителя вопросами, ребёнок затих и тихо зашуршал, пытаясь соорудить себе из найденных тряпок одеяло. В отличие от мужчины, который уснул меньше чем за минуту, он долго ворочался, силился найти хоть немного удобную позу. Воздух в помещении и правда очень быстро охладел, сделавшись практически ледяным, самодельное одеяло совсем не помогало. Пыльное, оно только заставляло мальчишку панически закрывать рот, не давая из него вырваться кашлю, но один раз всё-таки сдержать его не получилось.       У Кенни из-за специфической работы был очень чуткий слух, так что он услышал это даже сквозь сон. Резко поднялся на локтях, осмотрелся и, заметив через дверной проём дрожащего мальчика, сначала хотел дальше отправиться спать, решив, что он сам виноват, раз не уснул, как и ему и было сказано, раньше, но опасения за его жизнь всё же победили. — Отродье, — хрипло позвал Аккерман, — иди сюда.       Шебуршение вдруг стихло. Леви, боясь сделать более глубокий вдох, испуганно замер, не спеша выполнять приказ. Потом, затаив дыхание, второпях подошёл к попечителю, готовясь к наказанию. Мужчина не предпринимал никаких действий, ждал, пока мальчишка сам догадается, что делать, однако тот просто стоял босыми ногами на полу и молчал. — Чего замер? — нехотя подняв тяжёлые веки, бормочет Кенни. — Залазь, спи здесь.       Леви не верит услышанному, думает, ему показалось. Одна секунда проходит, вторая, а за ней и третья, ничего не меняется, от него ожидают действий. Осторожно, он забирается на высокий матрас, тихо карабкается выше, к подушке, и, стараясь занимать как можно меньше пространства, сворачивается клубком за спиной Аккермана. Жнец недовольно закатывает глаза, одним движением укрывает племянника своим одеялом и снова отворачивается. Тяжёлая ткань пригвоздила худоватого мальчонку к кровати, но она была тёплой, такой, что он сразу перестал дрожать. Прошептал только тихое "спасибо", немного поёрзал и затих.       Наутро, проснувшись от довольно сильного пинка в спину, Кенни обнаружил себя лежащим на самом краю кровати — всего несколько сантиметров удерживали его от падения на пол. Недоумённо нахмурился, поднялся на ноги и, обернувшись, заметил распластавшегося звёздочкой Леви, занявшего большую часть матраса и пытавшегося, видимо, спихнуть его, чтобы отвоевать всё оставшееся место. — Вот засранец, — с почти незаметной улыбкой проговорил мужчина, тихо оделся и направился на кухню готовить что-нибудь съестное для своего подопечного.       Всё же этот мальчик совсем не такой, как другие дети. Не то чтобы Кенни с ними часто контактировал, скорее, наоборот, старался обходить их стороной, но они в его представлении, все, как один, были раздражающими и глуповатыми. Этот же в свои семь лет отличался острым умом и сообразительностью. Он не лез с расспросами, видя, как Аккерман отмывает руки от крови, никогда не нарушал его наказов, не делал ничего назло, чтобы привлечь внимание, явно недостающего ему. Напротив, Леви быстро учился, мало разговаривал и старался помогать своему спасителю, чего тот не просил, но почему-то был даже рад такому стремлению племянника. Только иногда эта смекалистость использовалось им не совсем по назначению.       Когда прошло больше двух месяцев и волосы мальчишки заметно отросли, он не спешил их обрезать, хотя хорошо знал, как это делать. Леви смиренно дожидался Кенни, ходил, будто специально, перед ним с этим безобразием на голове, но, несмотря на упрёки, ничего не предпринимал. В один день терпение Аккермана иссякло, и он, подняв ребёнка за шиворот, чему тот совсем не сопротивлялся, внимательно посмотрел в его глаза. — И чего ты добиваешься? Я же рассказывал, в этом месте нельзя появляться на улице в неподобающем виде, а то сочтут слабым и прикончат. Жить тебе, идиот, надоело? — Нет, — сразу ответил мальчик, безвольно опустив руки и ноги. — Тогда в чём проблема?       Леви смущённо опустил взгляд куда-то на пол. — У меня выходит... не так красиво, как у Вас, — пробормотал он еле слышно.       Кенни на пару секунд утратил возможность разговаривать. Поставил мальчишку на пол, подумал немного и стал искать ножницы. Впервые мужчина задумался о том, что начинает слишком многое позволять этому чертёнку. Он даже начал пропускать рабочие дни, чтобы остаться с ним подольше, и это начинало неслабо напрягать — нельзя ни к кому привязываться, этим будут пользоваться враги. По-нормальному, он должен был избавиться от него в первый же день, однако что-то дрогнуло внутри него. Возможно, даже в его чёрной душе осталось что-то светлое.       Усадив мальчишку на диван, Аккерман сел перед ним на корточки и, чувствуя на себе внимательный взгляд, принялся укорачивать чёлку. Леви беззаботно прикрыл глаза, видимо, не сомневаясь в его профессионализме. — Выглядишь как оборванец, — буркнул вдруг мужчина, специально больно дёрнув его за прядь. — Я же притащил тебе новую одежду, какого хрена ты ходишь в своих этих тряпках? — А Вы почему не можете постирать свой плащ? — нагло заявляет мальчик и сосредоточенно жмурится, пытаясь что-то вспомнить. — Как сфинья совсем стали.       Кенни удивлённо моргает, даже на секунду перестав двигать ножницами. — Не "сфинья", а "свинья", во-первых, дурачок. А во-вторых… открывай рот. — Зачем это? — Открывай-открывай, язык отрезать тебе будем, — совершенно серьёзно сказал Аккерман и даже потянулся за своим ножом для убедительности.       От былой смелости ребёнка не осталось ни следа. Испуганно округлив глаза, он медленно пытается отползти от попечителя, но тут же, схваченный за воротник, беспомощно дёргает ногами в попытках освободиться. Жнец с самодовольством за подействовавшую угрозу отпускает его. Леви, получив возможность сбежать, поначалу действительно рвётся на противоположный конец дивана, подальше от него, а потом зачем-то оборачивается и смотрит на неподвижного мужчину, больше не пытающегося его преследовать. Кенни на его немой вопрос закатывает глаза. — Ты правда поверил, глупый засранец? И правильно, ты должен помнить, кто я. — Аккерман неспешно вытягивает из-за пояса нож, показывает выцарапанные на деревянной рукоятке насечки. — Знаешь, что это?       Леви коротко отрицательно мотает головой. — Это, отродье, то, что от тебя останется, если выкинешь какую-нибудь херь, понял?       Кенни пытался выстроить между ними стену этими грубыми словами, не желая признавать, что становится в какой-то мере зависимым от этого мальчика. Он даже злился, но злость эта направлена непонятно на кого: то ли на невиновного ни в чём ребёнка, то ли на себя, не сумевшего с самого начала объяснить, в каком положении тот находится.       К удивлению мужчины, Леви не шарахается от него в ужасе, не бежит к выходу, а заинтересованно подбирается ближе и дотрагивается своими тонкими пальцами до царапин. — У тебя совсем отсутствует инстинкт самосохранения?       Ребёнок с непониманием хлопает ресницами, явно не зная такого термина, и Аккерман деланно сердито цокает языком. — Вижу, что да. Ладно, чёрт с тобой, давай садись, обещаю не отрезать твою дурную голову. Пока.       То, с какой лёгкостью мальчишка повернулся к нему спиной, заставило Кенни на несколько секунд превратиться в статую. В самом начале он думал, что поладить с ним не удастся, ведь, похоже, пережить мальчику пришлось не одну встречу с плохими людьми, так что доверять очередному типу в окровавленном плаще ему, должно быть, очень сложно, но почему-то он этого совсем не показывал. Либо ему уже совсем всё равно, что с ним будет, либо этот человек не казался ему угрозой. — Эй, Леви, видел того лысого бармена вчера? — вдруг спрашивает Аккерман, взяв ножницы.       Леви, ни о чём не догадываясь, промычал негромкое "угу". — Хочешь такую причёску? — Нет! — Мальчик тут же хватается за спинку дивана и пытается отползти от попечителя, но тот крепко держит за локоть. — Отпустите! Не надо мне такая причёска, зря я Вас попросил вообще!.. — А что, — скалится во все тридцать два мужчина, — зато воду бы сэкономил, да и маяться такой хренью надо было бы куда реже. — Не надо, Кенни! — бросил мальчишка и сразу замер, как пойманный на горячем преступник.       Застыл и Аккерман, не ожидав, что ребёнок позовёт его по имени. Сейчас был первый за всё время их сожительства раз, и это было… странно? Впервые он представил, как этот мальчонка когда-нибудь в будущем, если они оба будут живы, станет так называть его всегда и перестанет добавлять это надоевшее "Вы". — П-простите, я… — всполошился Леви, восприняв заминку взрослого по-своему, но тут же замолкает, ощутив на голове ладонь, небрежно трепавшую его волосы. — Не бойся ты, мелкий, прекрати извиняться за всякую ерунду. Сиди, не дёргайся, понял?       Хорошо, что мальчик не знает ни его, ни своей фамилии, и Кенни пообещал себе не раскрывать её до тех пор, пока её носителей, наконец, не оставят в покое окончательно. Хоть сейчас у власти был тот, кто совсем не поддерживал их гонения, никто не знает, что будет в будущем, и какой павлин встанет у руля после Ури. Ни к чему Леви знать своё происхождение. ***       Время до зимы прошло незаметно, а зиму Аккерман не любил — много мороки появлялось с кровью, пачкающей снег. Так что мужчина почти целые дни проводил у своего племянника. Тот немного подрос, окреп и совсем перестал шугаться его, как только видел или когда он приходил с окровавленным ножом. Ребёнок даже пытался шутить с ним, пусть и в своей специфической манере. Такая смелость радовала Кенни, он давно не встречал таких детей, как этот, если вообще встречал, он с охотой подшучивал в ответ, только вот редко когда эти шутки были для Леви понятными или хотя бы не обидными. Всё же Жнец привык общаться только с такими, как он сам, грубыми неотёсанными убийцами, даже служба при короле не изменила этого.       Вернувшись как-то с совещания, Кенни застал своего мальчишку на кухне пытающимся соорудить что-то из липкой субстанции в миске. Из-за небольшого роста пришлось приставить к столу стул и встать на него ногами. Аккерман, замерев на пороге, вдруг подумал о том, что Леви слишком низкий даже для своего возраста. Те голодные годы оставили на нём, возможно, непоправимый след, и исправить это не получится.       Ребёнок, не обращая внимания на вторженца, старательно добавлял в ёмкость муку, потом наливал немного воды и, прикладывая значительные усилия, перемешивал всё это, а Кенни, пользуясь его увлечённостью, незаметно, тихо ступая по полу по нужным доскам, зная, что некоторые из них безбожно скрипят, прокрался за его спину и резко опустил ладони на хрупкие плечи, отчего мальчик, сначала вскрикнув от неожиданности, повернулся на месте и настороженно замер, глядя куда-то левее лица мужчины. — Что это такое? — округлил глазищи ребёнок, не отрывая взгляда от покрытых белым налётом погон. — Где? — не понял мужчина, осматривая самого себя. — Я это, мелкий. Со зрением проблемы? — Нет, — упрямо хмурится Леви и, протянув руку, берёт пальцами немного снежных хлопьев. — Холодно…       Аккерман усмехается, поняв наконец, что так заинтересовало племянника. — Ну конечно холодно, дурачок, это ж снег. Вода замёрзшая. — А зачем Вы её заморозили? — Да делать мне нечего, — разводит руки в стороны Кенни, но быстро, цокнув языком, сдаётся. — Она превращается в снег сама где-то высоко в небе. Обычно на землю падает дождь, но зимой вместо него снег. — Дождь… — завороженно повторил мальчик. — Это когда с… неба падает вода и везде мокро? — Ну да. Что-то вроде. — А Вы покажете мне дождь?       Мужчина молчит, озадаченный. Он не раз задумывался о том, чтобы забрать Леви отсюда, из этой адской дыры, на поверхность. Теперь, когда он был на службе у самого короля, мужчина обладал возможностью это сделать. Снять дом где-нибудь в центре столицы, дать ребёнку походить под открытым небом, погулять по широким улицам… и оставить его там одного.       Кенни неуверенно садится за стол, снимает шляпу и смахивает с неё начавший таять снег.       Он не был обычным дворянином, скорее, цепным псом, которого спускали временами на неугодных людей и щедро за это одаривали. Денег Аккерман почти не тратил, не знал просто, на что. Покупал только каждый месяц своему племяннику одежду и еду, да порох с пулями к пистолету. Постоянного места жительства тоже не было — "заказы" могли находиться и в пределах Сины, и далеко за стеной Роза, так что Кенни приходилось снимать жильё, небольшую квартирку или дом, на время нахождения в нужном округе. Ребёнок рядом неслабо мешал бы ему, но это последнее, о чём Жнец переживал. У него много врагов, тех, кто издавна точит на него зуб и готовит покушение. К слову, с последними мужчина сталкивался чуть ли не ежедневно, спускаясь в Подземный город, поэтому перед тем, как вернуться к мальчишке, он долго петляет по переулкам, чтобы неприятели не смогли найти их дом. Все недруги будут использовать Леви как рычаг давления на него. Они могут, в лучшем случае, похитить его, но оставить в живых, а в худшем — начать пытать и в конце убить, если Аккерман не согласится с их условиями. Кенни никак не мог этого допустить и рисковать жизнью мальчика был не намерен. Пусть под землёй жизнь была не то чтобы сахар, но здесь хотя бы никто не станет его искать. — Покажу, — заверил он ребёнка, отложив шляпу. — Обязательно покажу. Но позже, когда ты станешь сильнее. Идёт? — Сильнее… — Леви на мгновение перестаёт двигать ложкой. — Как Вы? — Даже сильнее меня, коротышка. А что это ты там делаешь? Отвар для увеличения роста? — Н-нет, это… Сегодня, я прочитал в газете, день, когда мама пекла мне этот хлеб. — Ага. То есть тот, который приношу тебе я, ты уже не ешь? Не думал, что ты станешь таким избалованным засранцем. — Нет! Вы не понимаете! Это не просто хлеб. Она пекла его каждый год именно сегодня. Ещё говорила много хороших слов… — Подожди… Значит, сегодня твой день рождения?       Мальчик слабо, почти невидно, кивнул, и это вызвало мимолётную вспышку гнева у взрослого: — Нашёл, что праздновать, отродье, — прошипел Аккерман, поднявшись на ноги. — Родиться в этом прогнившем насквозь городе — горе, а не повод для радости, идиот. — И уходит в спальню, громко хлопнув дверью.       Щёки тут же делаются горячими; холодные, ледяные слёзы обжигают их, скатываясь к дрожащему подбородку. Леви, пытаясь не издавать ни звука, чтобы ненароком не разозлить попечителя ещё больше, спускается со стула, убирает все миски в шкаф, моет использованную посуду и, сев в углу на пол, обнимает колени. Обида и непонимание поселяются в его сердце, часто стучащем от избытка эмоций. Кенни никогда не повышал на него голос, и сейчас, столкнувшись с этим, ребёнок не знает, что ему делать, потому просто старается исчезнуть, ничем не напоминать о себе.       Тихо скрипят петли. На пороге появляется силуэт Аккермана, только уже без плаща, но в белоснежной рубашке и красноватом жилете. Увидев племянника, он невольно потупил взгляд, пожалев, верно, о вырвавшихся наружу эмоциях. Потом, опустившись перед ним на корточки, взъерошивает короткие волосы. Леви, вздрогнув, всё же решается посмотреть на него, выглядя перепуганным щенком, которого привязали на цепь у дома. — Полно тебе обижаться, коротышка, — мягко, как только может, говорит наёмный убийца. — Пойдём, поможешь мне. — С чем? — шмыгнул носом мальчик. — Как, "с чем"? Приготовить… э-э, ну, что ты там готовил. — Но Вы же сказали… — У меня был тяжёлый день, забудь, — Кенни делает жалостливое лицо, прямо как те попрошайки на улицах. — Ну же, неужели оставишь меня без помощи? Готовлю я, предупреждаю, ужасно, так что, если хочешь, чтобы мы оба остались живы, помоги мне. Я серьёзно.       Мужчина специально ставит себя в низшую, нуждающуюся в чём-то позицию, чтобы ребёнок почувствовал себя нужным, а не тем, над кем сжалились. Несмотря на это, Леви выглядит виноватым. Он, сделавшись ещё меньше, косо смотрит на шкаф. — Я уже всё убрал… Может, в другой раз? — Твой следующий день рождения только через год, я не собираюсь столько ждать. Давай, мелкий, пойдём сварганим что-нибудь, я голодный как волк. — Как кто? — Тц, животное такое, в лесу живёт, — нетерпеливо разъяснил Аккерман. — Только не спрашивай, что такое лес.       За внешним раздражением из-за пытливости мальчика скрывается едва заметная грусть. Сколько же всего этот ребёнок никогда не узнает о мире на поверхности, сколько всего не позволит ему увидеть этот проклятый каменный потолок над головой. Впервые за много лет Кенни хочется напиться. Сходить в дерьмовый бар неподалёку, купить паршивого виски и вылить его в себя, лишь бы избавиться от этого непонятного чувства. Была ли это вина, мужчина не знает. Впрочем, он не был виновен во враждебности властей к их семье, не был виновен в рождении Леви, даже напротив, он когда-то отговаривал от этого Кушель, зная, что спокойной жизни тот не увидит в этом жестоком мире. Но отчего-то Аккерман злился.       Не дождавшись действий Леви, Кенни поднимается на ноги, накидывает на себя фартук и, открыв дверцы шкафа, замирает на месте, не в силах понять задумку мальчика. Всё же в готовке он правда был не силён. Перебивался покупной едой в Подземном городе, в основном, в барах, а на поверхности его щедро чествовали на пирах в огромных замках, потому и необходимости учиться самостоятельно готовить не возникало до встречи с племянником.       "Способный ты парень, коротышка, — с белой завистью отмечал в мыслях мужчина, за несколько секунд успев перепачкаться весь в муке. — И руки из того места растут…"       Внезапно ушей достиг тихий смешок. Аккерман оборачивается и якобы обиженно поджимает губы, обнаружив закрывшего рот ладонью мальчика. Почему-то Леви показался донельзя смешным вид Жнеца, известного серийного убийцы, ужаса здешних улиц, сражающегося с обычной мукой. — Смешно тебе? Помог бы мне лучше, засранец. — Вы ведь сами говорили, что надеяться можно только на себя.       Кенни закатывает глаза и принимается наугад смешивать ингредиенты, пока не замечает, как мальчик, приставив стул к столешнице, забирается на него и начинает ловко, одним движением, разбивать в миску яйца. Потом добавляет щепотку соли и, взяв ложку, размешивает эту микстуру до небольшой пенки. Удивлённо проследив за этим, Аккерман теряет веру в себя и становится бездействующим наблюдателем. — И где ты этому научился?       Махнув рукой в сторону стола, ребёнок берётся за злосчастную муку. Мужчина замечает лежащую там открытую газету. — Я много читаю, — поясняет Леви. — Вы часто уходите, а тут особо заняться нечем.       Читать, к слову, он научился совсем недавно. Ещё полгода назад, когда он только встретился с тем незнакомцем в шляпе, мальчик не умел ни читать, ни писать, даже по-нормальному говорить научился не сразу из-за недельного голода. Кенни пришлось с самого начала объяснять ему, что такое алфавит, показывать написание букв и слов. — Звиняй, коротышка, работы много. — Да, я понимаю. — Может… — Аккерман поднимает голову, — привести к тебе сюда кого-нибудь, чтоб ты не скучал?       Из рук выскальзывает ложка. Падает сначала на край миски, а потом, не удержавшись, с тихим звоном — на пол. Леви оборачивается, в глазах плескается явный страх, практически ужас, он едва не оступился, но смог удержаться за ручку шкафчика. Кенни не понимает такой реакции, однако быстро осознаёт, что племянник явно против его затеи. Чего уж там, он и сам не в восторге, ведь не может никому, абсолютно никому, даже Ури, доверить в полной мере своего подопечного. — Ладно-ладно, я понял, — быстро пытается исправить ситуацию Жнец, подняв обе ладони. — Нет, значит, нет. Просто мне кажется, тебе здесь одиноко, вот и предложил… — Мне никто не нужен! — почти кричит Леви, и мужчина, растерявшись, замирает.       У мальчишки налицо большие проблемы с доверием, их просто не могло не быть с его-то прошлым. Аккерман замирает, незнающий, что ему делать или сказать. За свою жизнь он занимался многими вещами: перерезал неудачливым людям глотки, обманывал, играя в карты, разных доверчивых бедолаг, даже подрабатывал конюхом, но ни разу, ни одного разу мужчина не занимался воспитанием ребёнка, а тем более с такой незавидной судьбой. Теперь, столкнувшись с детскими слезами, он как парализованный смотрел на них и постепенно поддавался панике.       Предпринять что-либо Кенни не успевает. Мальчик спрыгивает со стула и, всхлипнув, убегает в спальню. Мужчина следит за тем, как захлопывается с громким хлопком дверь и глубоко вздыхает, падая на диван. Он метается, думает, стоит ли ему пойти за ним или лучше дать побыть в одиночестве, ведь, должно быть, Леви, говоря последнюю фразу, совсем не имел в виду, что и он ему не нужен. Скорее, наоборот, это было своеобразным признанием в обратном, но Аккерман, суровый бездушный убийца, второй раз за жизнь трусит, остаётся сидеть на кухне, ноги будто отказываются его слушаться.       В конце концов плач в соседней комнате стихает. Вероятно, ребёнок занялся чтением или просто сейчас лежит на кровати и тихо ненавидит попечителя за бездействие, а тот только через несколько минут после этого находит в себе решимость пошевелиться. Встаёт, кидает тоскливый взгляд на развернувшиеся на кухне беспорядки и уходит сначала из дома, потом из города, поднимаясь по высокой лестнице. На рынке при королевском замке зимой обычно мало продавцов — никто не хочет стоять целый день на холоде из-за жалкой пары марок, — но Кенни больше не знает мест в этом городе, где можно было в короткий срок получить так нужную ему сейчас вещь. Он находит большой, ещё тёплый, пирог у стоящей за прилавком старушки, весьма добродушной на вид. Она, заприметив потенциального покупателя, издали начала улыбаться, и даже его личность как будто не отпугнула её. Подойдя, Аккерман наобум выудил из кармана две крупные, излишне крупные, купюры и передал ей, уже протянув одну руку к выпечке. — Скажите… — по-странному неуверенно начал Жнец, чувствуя себя последним идиотом, — не знаете случайно, где здесь можно найти свечи?       Женщина добродушно усмехнулась, протягивая ему пакет. — День рождения праздновать собрались? Интересно, кого может поздравлять известный столичный убийца… — скорее всего, последние слова она не хотела произносить вслух, так что почти сразу продавщица опасливо глянула на Аккермана, однако тот и бровью не повёл, уж слишком часто он слышал подобное, потому ответил уверенное: — Друга, — сказал за него искусный лжец, беспокоясь, что кто-нибудь услышит их разговор и начнёт искать Леви. — Приехал из Марии, живёт теперь здесь, в Митре, на соседней улице. Давно уже не был у нас в гостях. Ну так, знаете? — Чего ж не знать? — пожала плечами незнакомка. — После моей палатки пройдите ещё три, там будет стоять молодой парнишка, у него и спросите. — Так и сделаю.       Старушка, к счастью, не обманула, и Кенни не пришлось тратить остаток дня на поиски дурацких свеч. По пути ему даже удалось выведать рецепт теста и купить пару недостающих к нему ингредиентов, так что теперь, уверенный в том, что сможет закончить начатую племянником задумку, он спускался обратно в Подземный город. К тому времени наступил уже вечер, однако в этом месте круглый год было темно и сыро, как самой глубокой ночью, поэтому нельзя было сказать, что он сильно опоздал.       В доме, мужчина видит всё те же беспорядки: все вещи валялись так же, как и несколько часов назад. Мальчика тоже нигде не было, должно быть, до сих пор сидит в спальне или уже спит. Опасаясь этого, Аккерман осторожно снимает плащ, раскладывает на столе покупки и принимается тихо, по памяти, готовить то, что они начали вместе. Заново замесил в миске тесто, добавил к нему орехи и изюм, поставил всё в печь. Хоть повар из него никудышный, но полученная масса уже начинала вкусно пахнуть, возвращая веру в то, что он не совсем безнадёжен. Потом Жнец берётся за пирог. Подобно иглам, втыкает в него девять свеч, кладёт под него белое, с красными узорами по краям, полотенце и глубоко выдыхает, прежде чем с ним в руках остановиться у двери. Мужчина чувствует себя самым жалким человеком на земле, раз взяться за ручку получилось у него только через почти минуту.       Кенни осторожными шагами приближается к сидящему на огромной, по сравнению с ним, кровати мальчику. Тот был повёрнут к нему спиной, а лицом к стене, так что Аккерман не сразу понял, чем он занимается. Как выяснилось, мальчишка, взяв карандаш и листок бумаги с рабочей тетради попечителя, что-то сосредоточенно рисовал, впервые за время их знакомства. Грифель выводил и причудливые узоры, и слова-подписи к ним, и силуэты людей, в одном из которых Жнец даже узнал себя, — по большой чёрной шляпе на голове и длинному, даже слишком, ножу в руке. Он усмехнулся. Видеть себя глазами Леви показалось ему забавным.       Несмотря на то, что племянник не мог не услышать проникновение в комнату, он почему-то никак не реагировал на маячащую за собой тень, расползшуюся по противоположной стене из-за дёргающегося пламени стоящей на столе свечи. Кенни даже хочется поругать его за такую беспечность, ведь мало ли кто мог забраться в дом, но сейчас обычно острый на ругательства язык вдруг перестаёт таким быть, и мужчина просто громко прочищает горло, привлекая к себе внимание, и это не сразу, но работает. Леви переворачивает лист чистой стороной наверх, скрывая рисунки, несмело поворачивается к вторженцу, пытливо смотрит на него, сверкая блестящими в полутьме красноватыми глазами. Он еле заметно удивляется, ощутив тепло от пирога, но старается этого не показывать. — Привет, мелкий, — вместо заготовленной речи кидает Аккерман, сев рядом с ним и попытавшись из своего оскала соорудить более-менее доброжелательную улыбку.       По правде, он и не помнил, как должны отмечаться такие праздники. Последний день рождения, который он праздновал, был больше десяти лет назад, и тогда его отец точно так же покупал пирог и велел тушить свечи, а после подарил ему свой нож, служивший семье Аккерманов не один десяток лет. Только вот орудием убийства он стал только в его руках, с предыдущими хозяевами он использовался исключительно для охоты и служил своеобразной реликвией. — Ты посмотри, не такой я и криворукий, — пытаясь прибрать заслуги старушки с рынка себе, хвастается мужчина.       Леви несколько раз моргает и вдруг касается пальцем одного места на боку выпечки. — Здесь ямки от цифр, — робко подмечает мальчик. — Здесь была цена за него?       Кенни возмущённо хмурится, не ожидав, что его обман раскроют. — Не было здесь ничего, коротышка, тебе показалось. — А говорили, что врать плохо… — Не совсем, просто нужно знать, когда это уместно. Так, забей на это, давай задувай свечи, у меня сейчас руки отвалятся, — снова обманывает, желая избавиться от этого напряжения вокруг.       Тихо шмыгнув носом, ребёнок подбирается ближе, садится напротив Кенни, внимательно, с любопытством, наблюдает за трепещущими от его дыхания огоньками свечей, свет от которых волнами танцует на его лице. Если всё внимание Леви приковано к пирогу, то его попечитель безотрывно смотрит на самого мальчика, на блеск в его глазах и еле заметную улыбку на губах. Аккерман и сам неожиданно для себя улыбается, но быстро спохватывается, ведь серийным убийцам несолидно проявлять такие эмоции, да и вообще, его должна раздражать эта медлительность племянника, потому он с усилием опускает брови к переносице. — Огня что ли никогда не видел, паршивец? — заставляет голос затвердеть. — Давай уже, а то до утра так просидим. — Простите… — сразу извиняется Леви и набирает воздуха в лёгкие, чтобы тремя рваными выдохами затушить ряд свечей, погружая их обоих в привычный сумрак. — Вот и молодец, — треплет его по волосам мужчина, откладывая выпечку на стол. — Я надеюсь, ты там не загадывал этих дурацких желаний, как это говорила, скорее всего, делать твоя мать? Пора взрослеть, коротышка, и начать понимать, что никакого воображаемого хрена, который выполнял бы твои хотелки нет, поэтому… — Жнец, словно смиряясь со своей будущей участью, опускает голову. — Говори, что ты хочешь, мне, постараюсь исполнить.       Леви замирает, как замирала бы птица перед полётом, у которой спустя долгие годы наконец зажило раненое крыло, и на пару секунд уходит в себя, задумываясь. Кенни ожидает, что он попросит у него какую-нибудь дурацкую игрушку, дорогую еду с поверхности или, то, чего боялся он больше всего, — возможность жить на той самой поверхности. Кенни даже уже пообещал себе выполнить и последнее, если выбор упадёт на это, однако вместо всего того изобилия вещей, которое мог бы обрести этот странный ребёнок, он, комкая рукав своей рубашки, произносит несмелое: — Хочу, чтобы Вы чаще улыбались. Такое… моё желание.       Уверенный в том, что давно не был способен на слёзы, Аккерман ощутил, как щёки обдало странным жаром. Конечно, разрыдаться, подобно маленькой девочке, он себе не позволил, но сердце за рёбрами пропустило не один удар, пока мужчина бесконечно думал, вспоминал то, как он обходился с племянником. Он грубил ему, хоть и шуточно, но оскорблял — из его уст могли литься слова, предназначенные далеко не для восьмилетнего мальчика, лишившегося матери и нормального детства; оставлял одного надолго, мог не появляться здесь днями; угрожал и никогда не вёл себя с ним так, как он этого заслуживает. Кенни признавал, что он был ужасным дядей, что на его месте должен быть совсем другой человек, намного лучше него. — Вот ещё… — немного хрипло говорит Аккерман. — Не мог чего-нибудь нормального попросить, а, дурачок? — Не дожидаясь ответа, он тянется к ремню, достаёт оттуда нож, прикрывает веки, глядя на полюбившееся оружие, и протягивает его Леви. — Он теперь твой. Знаешь, этот нож много раз спасал мне жизнь, и он мне очень дорог, так что береги его и, надеюсь, когда-нибудь он спасёт и твою.       Мальчик, как и несколько месяцев назад, осторожно дотрагивается до насечек на рукоятке. — Вы убивали им людей, — без всякого упрёка или страха, но с сомнением шепчет он. — Я не хочу… убивать. — Рано или поздно придётся, коротышка. В мире живёт много плохих людей, и тебе нужно научиться давать им отпор. Я не смогу быть всегда рядом. — Спасибо.       Не успел Кенни что-либо предпринять, как ребёнок, бросив нож рядом, становится слишком близко, — он видит у своей груди тёмную макушку, когда её обладатель со странным отчаянием прижимается к нему и хватается руками за его спину. Аккерман столбенеет, становится недвижимым камнем, лишённым способности дышать. Только сейчас, всё-таки решившись несмело обнять Леви в ответ, он понял, насколько важным стал в жизни этого паршивца. Для ребёнка, выросшего в окружении незнакомцев с не самыми чистыми душами, должно быть, серийный убийца, забравший его из той дыры и принёсший в ещё одну, менее глубокую, и проявивший чуть-чуть, совсем немного, доброты, стал единственным лучом света в этой непроглядной тьме Подземного города, единственным, кому можно доверять.       Оказалось, и этой доброты Леви было достаточно. В ином случае он бы не стал тратить единственное желание на то, чтобы видеть своего спасителя счастливым чаще. ***       Следующие два года проходят как во сне, ярком и несбыточном. Одинокий, как он ощущал себя после смерти родителей, мужчина вдруг осознал, что пустота в его душе постепенно наполняется заботой к такому же обделённому судьбой мальчику. Внутри уже не было той бездны, такой серости и безразличия ко всему окружающему. Кенни сознавался самому себе, что и убивать теперь ему стало тяжелее. Если раньше он как бездушный механизм и глазом не моргнув перерезал глотку любому, в кого ткнёт пальцем Правительство, то теперь в большинстве случаев всю работу делал за него специальный отряд, названный "Ликвидаторами". В него входили такие же, как и он, — отборные маньяки и безумцы, готовые убивать ради лишней купюры в кармане. Он собрал их лично, с некоторыми был хорошо знаком, так что порой, выезжая на "задание", Аккерман и вовсе оставлял всё на них, а сам спускался в Подземный город к своему племяннику.       Леви избавился наконец от последствий постоянного недоедания. Скулы перестали так страшно выделятся на его лице, появились даже пухловатые щёки, как у всех детей его возраста; на волосах, больше не похожих на безжизненную солому, поселился здоровый блеск, да и выглядеть он стал куда лучше, его даже можно было назвать красивым. Нередко Кенни замечал направленные на его подопечного заинтересованные взгляды девочек, когда они выбирались вместе в бар, на местный рынок или просто побродить по узким улицам города. Пока ребёнок с любопытством оглядывался вокруг на невиданные раньше пейзажи, Жнец сверлил тёмными глазами попадающихся им на пути людей в попытках вовремя выследить угрозу и избавиться от неё. После одного случая, произошедшего несколько месяцев назад, на улице он не мог расслабиться ни на секунду, видя в каждом человеке засланного врагами убийцу, посланного убить мальчика, который очень стал походить на Аккермана: чёрные волосы, бледноватая кожа, серые глаза — любой из этих признаков мог выдать в нём представителя совсем недавно нелюбимого королевской семьёй рода. Хоть охота верхушкой власти на них закончилась, Кенни знал о преступных группировках, которые занимаются торговлей людьми. Члены редких семей, конечно же, являлись для них более ценными, и если напасть на него осмелится далеко не каждый, только какой-нибудь слабоумный или самоубийца, то Леви становился идеальной мишенью. По этой причине мужчина старался находиться всегда рядом с ним, даже в ущерб себе.       Благодаря проведённому времени наедине с мальчиком Аккерман многое узнал о нём. Самым странным была любовь племянника к чистоте, начавшаяся после того, как он без задней мысли, почти в шутку, сказал о том, что на столе в гостиной слишком много пыли. После этого ребёнок вычистил весь их дом с пола до потолка и стал следить за тем, чтобы такого больше не повторилось. Вторым за уборкой любимым занятием Леви было рисование. На следующее за восьмым днём рождения утро Кенни купил ему целую гору бумаги и карандашей, которые мальчику удалось истратить лишь через год. Он рисовал не так часто, как убирался, в основном тогда, когда волновался или когда ему было грустно. В такие моменты ему иногда составлял компанию и Жнец, совсем не умеющий управляться с карандашом, но упорно убеждавший себя в обратном. И меньше всего Леви играл в шахматы — у его учителя нечасто было на них время, так что порой он сам, в одиночестве, читал принесённые им книги и изучал различные тактики. — Ты слишком добрый для игры в шахматы, — сказал как-то ему Аккерман в один из вечеров, которые они могли посвятить игре. — Почему Вы так считаете? — с искренним любопытством спросил мальчишка, сидя напротив и напряжённо глядя на его ладонь, поднявшую вражескую фигуру.       Пальцы мужчины поставили чёрного ферзя за белой ладьёй и убрали последнюю в коробку, где лежали её поверженные собратья. — У тебя, не считая бесполезного короля, остались только пешки. — Кенни кивнул на полупустое чёрно-белое поле. — А вот у меня до сих пор стоят и ферзь, и ладья, и конь, которого ты почему-то не захотел несколько раз убивать. На кой ты так печёшься о пешках? Они ведь придуманы для того, чтобы разменивать их на более ценную фигуру. — Пешки ведь не виноваты в том, что развязали короли… — тоскливо выдохнул Леви, переставил одну из них на квадрат вперёд и подпёр кулаком щёку.       Аккерман сперва поражённо открывает рот, потом усмехается. — Знаешь, в шахматах лучше пожертвовать пешкой, чтобы спасти короля. — Но почему? Пешка и король ведь одинаковые. Они оба из дерева, одинаково весят. Почему кем-то из них можно пожертвовать, а кем-то нет? — Ну, мелкий, тут ты не прав. Во-первых, пешка существует благодаря королю, во-вторых, пешка ходит только вперёд, а король — во все стороны. Это уже делает их неравнозначными. — Но пешка же не выбирала, какой ей стать, — настойчиво повторяет мальчик, смиряясь с очередным поражением. За все разы, ему ни разу не удалось победить попечителя. — Вы снова выигрываете… — Я тебе не поддаюсь и никогда не поддавался. Принимая это во внимание, ты большой молодец, раз у меня осталось только четыре фигуры. На прошлой неделе их было пять, а ещё раньше у меня было целых восемь. Ты быстро учишься, коротышка. Похвально. Лучше проиграть сильному сопернику, чем победить слабого. Ты не представляешь, как много я играл с отцом, неудивительно, что тебе сложно. Опыт очень коварный противник.       Леви мгновенно теряет интерес к шахматам. Распрямляет ранее сгорбленную от усталости из-за долгой партии спину и внимательно смотрит на своего собеседника. — Кем был Ваш отец? — Охотником, — без промедлений отвечает Жнец, что удивляет мальчика. Раньше мужчина не особо охотно рассказывал о своём прошлом. — Наша семья жила в отдалённой деревне за Синой, в густом лесу у озера. — Чтобы вас не нашли злые полицейские? — догадывается ребёнок. — Именно так. Там нас никто не искал из-за всякой недоброжелательной живности в лесу, так что моим родителям удавалось скрываться больше двадцати лет. Потом у них появился я, а потом и моя сестра. Так продолжалось ещё чуть больше десяти лет. Мы хоть и бедствовали, но ни в чём не нуждались и, самое главное, были свободными. Могли пойти куда угодно, делать что угодно, и никто не мог нам ничего запретить. А потом… — Кенни сжал ладони в кулаки, — мы с отцом нашли на охоте лежащего на земле человека. У него на руке и животе были следы укусов — явно волк постарался. Он был без сознания из-за большой кровопотери, поэтому нам стоило больших усилий дотащить его до дома. Мой отец читал много книг по медицине, ему удалось спасти его. Когда он проснулся, мать накормила его, напоила, и через пару дней он уже смог встать на ноги и уйти, даже не попрощавшись с нами. Мы несильно придали этому значения, подумали, может, он спешил куда, но всё оказалось куда хуже. Следующим утром в дверь постучали. Мать находилась вместе с сестрой на кухне на нижнем этаже и открыла первой. На пороге стояли люди в форме военной полиции. Они не говоря ни слова выстрелили ей в голову. Отец догадался о том, что происходит, первее меня, потому якобы за водой отправил меня из дома к озеру, и я не задумываясь послушал его, а он спустился к гвардейцам и попытался убедить их оставить сестру взамен на себя. Второй выстрел я услышал, когда уже набрал воды в ведро. Так быстро, как мог, я вернулся домой, но нашёл там только бездыханные тела родителей. Сестры нигде не было. Оказалось, тот ублюдок, которого мы с отцом спасли в лесу, рассказал о нас властям. Хотел легко заработать. — Мужчина безрадостно улыбнулся. — Мой отец был хорошим человеком, Леви.       "Чего нельзя сказать обо мне", — добавил в мыслях Аккерман. Он не стал рассказывать о том, как после этого жажда мести застелила его глаза, как он спустя годы выследил каждого полицейского, причастного к убийствам, и долго пытал в надежде выбить местонахождение сестры, прежде чем перерезать горло отцовским ножом. Не то чтобы он опасался осуждения мальчика, тот давно уже знал о том, кто он такой и чем занимается, но почему-то эти эпизоды его жизни Кенни решил не раскрывать. — Но почему, — с невинным недоумением интересуется ребёнок, — полиция так не любит Вашу семью? Вы ведь не сделали ничего плохого. — Потому, что мы не выбирали, кем родиться, — хмыкнул мужчина. — Не всегда то, что ты не сделал ничего плохого, означает то, что никто не сделает тебе зла в ответ. — А Ваша сестра… Вы нашли её? — Да… нашёл. Но было уже поздно.       Когда он узнал, что Кушель, по-видимому, с самого похищения работала в борделе, Кенни сразу понял, кто вынудил её назваться Олимпией и, спустившись в Подземный город, забыть о прошлой жизни. Вероятно, так те полицейские пожалели девочку, не стали убивать, может даже, нарушили приказ начальства, но для Аккермана такая жизнь была намного хуже смерти, потому места даже для малейшего сожаления за их жестокое убийство в его сердце не было. — Почему поздно? Она… умерла? — продолжил допытываться Леви, зная, что рискует попасть попечителю в немилость за излишнюю навязчивость. — Да, умерла, — на удивление спокойно подтвердил Кенни и вдруг сметает все свои фигуры на стол. — Ты победил, коротышка. Мои поздравления. — Что? — с искренним изумлением не понимает мальчишка. — Но почему? У Вас же выигрышные фигуры. — Фигуры-то выигрышные, а вот время на ход у меня закончилось. Ловко ты меня провёл, засранец, специально ведь заговорил, да? — Нет!.. Мне правда интересно… Я спрашивал у Вас это не для того, чтобы выиграть, это же нечестная победа бы была. — Тц, какая к чёрту разница? Честная, нечестная, главное, победа. Как говорится, победителей не судят, так что…       Не договорив, Аккерман тянется к стоящей возле шахматной доски бутылке виски и, содрав крышку зубами, делает сразу несколько глубоких глотков, будто бы он пил не довольно крепкий алкоголь, а обычную воду. Леви недовольно нахмурился, словно это он был рассерженным родителем, чей ребёнок обрёл дурную привычку. Всё чаще он заставал своего попечителя с выпивкой в руке, и это не могло не волновать. Он знал, что происходит с людьми, когда их разум отуманен градусом, и где-то в глубине души боялся их, ведь помнил маминых "посетителей", не брезговавших напиться до состояния неуправляемых животных. Хоть Кенни всегда отшучивался, говорил, что все взрослые выпивают и в этом нет ничего такого, мальчик всегда старался держаться от него подальше в такие моменты. — Вы снова пьёте, — постаравшись сдержать проскакивающий между слов упрёк, негромко заметил Леви, решив в этот раз не уползать в свою комнату, а на страх и риск остаться рядом с Аккерманом, подумав, что это история из детства так расстроила его. — Не пью, а выпиваю, — с озорным взглядом отозвался Кенни, на секунду оторвавшись от горлышка. — И вообще, на меня почти не действует эта ерунда, так что не волнуйся, не превращусь в безмозглую свинью. — Смотрите, чтоб это "выпиваю" в привычку не вошло… — тихо, не желая быть услышанным, пробормотал Леви и тут же пожалел об этом, встретившись с блеснувшими раздражением серыми глазами.       Слышится треск стекла с излишним усилием поставленной на стол бутылки. Дно раскололось на две части, обрушив и остальную конструкцию. Мужчина с раздражением из-за потери дорогого алкоголя цокает языком, сжимает кулаки и злостно смотрит на, по его мнению, виновника этой ситуации. Мальчик опасливо вжимается в спинку стула, пытается слиться с ним в одно целое, ожидая наказания за свои слова, однако Аккерман просто проходит мимо, к висящему на крючке чёрному, совсем новому, плащу. — В-вы… — невольно заикается ребёнок, — на работу? — Нет, конечно, что за глупости? — огрызается Жнец, дёргано поправляя края надетой шляпы. — В бар пойду, бухать. Я же только этим, по-твоему, и занимаюсь, да? — Нет! Я не… — Зачем мне работать, отродье? Этот же дом сам, без моей помощи, починился, правда? Сам обставил себя мебелью, сам носит себе чёртову еду на кухню. А я, так, лежу на диване бесполезным мешком, нихуя не делаю. — Повязав на шее чёрный галстук, Аккерман подходит к забывшему дышать Леви, возвышаясь над ним молчаливой угрозой. — Я не твой отец, коротышка, запомни и никогда не забывай. Я тебе ничего не должен, и попрекать меня в чём-то ты не имеешь никакого, блять, права. Я единственная причина, почему ты ещё жив, а не гниёшь с червями под землёй.       Ребёнок жмурится и от запаха перегара, и от колкой ругани попечителя, но не смеет даже моргнуть, чтобы тот, не дай Бог, не подумал, что он его не слушает. Он уже привык к этим мимолётным вспышкам агрессии, должно быть, они просто были в характере мужчины, потому через время смирился. В конце концов Кенни всегда успокаивался и уходил, не тронув его и пальцем, вот и сейчас, рвано выдохнув, он схватил свой кинжал и вышел за дверь.       Времени на то, чтобы покарать себя за несдержанность не было, как и на то, чтобы осознать, что, вообще-то, Леви не был неправым в этой ситуации, — в доме не было практически ни одного места, где бы не валялись пустые бутылки из-под виски и прочих видов огненной воды. Аккерман действительно перебарщивал с выпивкой, даже его организм, не особо поддающийся действию градусов, постепенно отказывался избавлять его от последствий похмелья. Наутро он мог подолгу лежать в кровати и не предпринимать из-за головокружения попыток встать. А пьяниц Кенни не любил, так как встречался с ними чуть ли не каждый день и терпел сквозь зубы их заплывшие синюшные рожи. Наверное, из-за сравнения, вовсе не беспочвенного, с ними он так и разозлился на своего мальчишку, всего лишь ткнувшего его лицом в правду.       Поймав на выходе из Подземного города свободную карету, Жнец направил молодого кучера в самый центр Митры, в высокий замок, достояние здешних архитекторов. Уже вечерело, значит, было понятно, какую работёнку хотят сбросить на его плечи, — в дневное время суток его отряд убийствами почти не занимался. По приезде, паренёк даже не потребовал с него денег, пожалев, вероятно, что вышел на смену именно сегодня. Аккерман лишь пожал плечами и направился к массивному крыльцу дворца. По пути он кивал, здороваясь, с людьми в таких же чёрных плащах и шляпах, как у него, и они кивали в ответ. — Ну что там, Деннис… Как там тебя? — ударом ноги открыв дверь, небрежно интересуется Кенни, войдя в небольшой кабинет с цифрой "0".       За столом из дорогого дерева с позолоченными вставками сидел русоволосый полицейский средних лет. Аккерман был довольно давно знаком с ним в качестве посредника между Правительством и будущими жертвами, но утруждаться запоминать фамилию почему-то до сих пор не хотел. — Бергман, — в сотый раз, с пониманием безнадёжности этого, представляется солдат и берётся за лист бумаги с напечатанным там текстом. — Проблем возникнуть не должно, лёгкое задание. Добираться только долго. — Ты о моём времени не беспокойся, у меня его достаточно. Лучше быстрей говори, кто там власти не угодил, такое ощущение, что гиблое это дело. — Да гражданский один, учитель истории. Имя — Роберт Смит, сорок с чем-то лет, дел с полицией не имел. — Ага, — хмурится убийца с сомнением. — И в чём подвох? Мои парни справятся и без меня. — Нет, Аккерман, требуется твоё личное участие. Сперва ты должен без свидетелей похитить этого человека, потом отвезти его в обозначенное место и только после этого прикончить, выкинув где-нибудь труп, чтоб не нашли. — Будет сделано, начальник, — безразлично приподнимает в согласии шляпу Кенни и спешно уходит на улицу.       Ему плевать, кто был его целью, он давно научился отключать чувство жалости к своим жертвам. Он, по своей сути, на службе и не был личностью, всего лишь оружием Правительства, бездушным и не имеющим своей воли. Пистолетной пуле всё равно, кого убивать.       Жнец по обыкновению провёл стандартные процедуры перед отъездом и зашёл в конюшню за своей лошадью — снова трястись на кочках в душной карете он не хотел, чувствуя непомерную необходимость наполнить лёгкие чистым прохладным воздухом, да и место нужно было освободить для будущего пленника. Перед ним стояла высокая вороная кобыла, она хоть и была совсем молодой, но уже в длинной гриве пробивались седые волоски, как и на хвосте. Эту лошадь подарил ему Ури в качестве благодарности за качественно выполняемые услуги, и в ней Кенни души не чаял. Разговаривал с ней как с человеком, нанимал для неё лучших конников за круглую сумму, приходил хотя бы раз в неделю, проверял, всё ли в порядке. Напоминала она ему коня отца, тоже убитого в роковой день гвардейцами.       В небе уже висел полумесяц, когда отряд Ликвидаторов во главе с их командиром проехал через ворота стены Роза и заехал на территорию Яркела. Дом учителя находился недалеко от центра, так что долго искать не пришлось. Гораздо сложнее было избегать ненужных жителей города, решивших погулять поздно ночью.       Спешившись, Кенни махнул своим людям, приказывая оставаться на месте, а сам неспеша, почти крадучись, стал приближаться к небольшому одноэтажному дому, в одном окне которого был виден свет от свечи.       "Не спишь, значит", — равнодушно подметил Аккерман и стукнул пару раз костяшками пальцев о дверной косяк, второй рукой сжав рукоять кинжала под плащом.       Шаги послышались не сразу. Сначала Смит бездействовал, видимо, насторожившись позднему визиту, потом, услышав повторный стук, всё же подошёл к порогу. Загремел воткнутый в железный замок ключ. В проёме показалась довольно высокая фигура мужчины, носившего темноватую бороду. Увидев Жнеца, он только сделал еле заметный шаг назад одной ногой, но сразу остановился, будто поняв бессмысленность побега. — Убегать, значит, не будешь? — с довольством хмыкает Кенни, чувствуя его страх. — Есть ли в этом смысл? — резонно парирует Роберт, глядя в глаза своей смерти. — Ни малейшего.       Вместо кинжала, Аккерман берётся за наручники, без усилий сковывает ими безвольные руки своей жертвы и ведёт её к карете. Отдав новоявленного пленника Ликвидаторам, он садится в седло и направляет лошадь к ближайшей администрации военной полиции, именно туда ему было велено доставить Смита, в самый подвал, находящийся в метрах семи под землёй. Ему стало понятно, почему приказа "убить на месте" не было отдано. Учителя планируют пытать, долго и мучительно.       "Типичное Правительство", — с похороненной внутри ненавистью думает Кенни, стоя за углом и следя за тем, как несчастного избавляют от одежды и садят на специально приготовленный деревянный стул с металлическими креплениями на подлокотниках. Роберт знает, что последует за этим, знает и то, что живым отсюда не выберется, и решил уйти из этого мира достойно, без мольбы пощадить и отпустить его.       В камеру заходит Джер Санес — полицейский, приближенный Ури. Аккерман встречался с ним как-то на одном из совещаний, но не успел многого узнать о нём, поэтому то, что именно он будет руководить истязаниями, стало для него неожиданностью. За ним следует и второй солдат, чуть помоложе, у которого с лица не сходила странная веселящаяся улыбка.       Первый крик боли разлетелся по помещению и отскочил эхом обратно, когда Смит лишился ногтя на левой руке. Джер, держа его инструментом, похожим на плоскогубцы, отбросил куда-то на пол и принялся выдирать следующий. Мучитель хоть и кривил рот в отвращении, но от своего не отступал, причинял жертве ещё больше боли, делая это намеренно медленно, чтобы продлить агонию. — Кто ещё знает? — прошипел Санес, взявшись за нож и приставив лезвие уже к целому пальцу.       Ответом ему стало упрямое молчание. Тогда он надавил всем своим весом на рукоять и с упоением услышал треск перерезанной кости. — Кому ты ещё рассказывал свои бредни?! — почти кричит полицейский и снова не добивается никакой реакции, по щекам пленника только текут слёзы от новой боли, но сам он не издаёт ни звука.       Следующий час оба палача придумывали новые способы разговорить Роберта. Отрезали один за другим пальцы, срезали кожу с разных частей тела, вырывали зубы и оставляли раскалёнными углями ожоги, а напарник Джера даже додумался использовать для этого горящий факел, которым он сжёг роговицу глаза учителя. Отстранённо, Кенни задумался о том, что на его месте мог оказаться и он сам, если бы не признание Ури запретного рода.       Не добившись от мученика признания, полицейские с явным раздражением вышли из камеры, и Санес кивнул Аккерману, считай, дал команду "фас". Тот, желая наконец покончить со всем этим, немедля, давно ожидая спуска поводка, вытянул кинжал, встал за спиной своего заказа и, закрыв ему рот, надавил остриём на часто бьющуюся вену под ухом. — Значит… я был… — на грани слышимости хрипит Смит, совсем не сопротивляясь, — прав…       Жнец чувствует брызнувшую на лицо горячую кровь. Лезвие, вспоров до самой трахеи горло, багровеет, тёмные потоки стекают на каменный пол, соединяются с разлившейся там лужей от последствий пыток. Засунув кинжал обратно в ножны, Кенни презрительно кривит губы, давая своим людям сигнал забрать переставшее дёргаться в предсмертных тиках тело. — Может, и прав, вот только мертвецам правда не нужна, — бросает он покойному и выходит из тьмы подвала наверх, к стоящему Санесу и его подручному.       Пока Ликвидаторы под покровом ночи относили труп в карету, Аккерман вполуха вслушивается в разговоры полицейских. Ему всё равно, о чём они говорят, он просто хочет задать один-единственный вопрос, впервые интересовавший его с начала службы. Раньше Правительство не пытало людей, только убивало, и чем так не угодил власти этот безобидный старик, было для Кенни загадкой. — За что его так? — оставшись наедине с Джером, спрашивает мужчина.       Тот вздрагивает, едва убийца подошёл к нему, трясущимися руками достаёт сигарету и нервно подпаливает её конец. Было видно, что мучения, причинённые Смиту, оставили на нём след. — Слишком разговорчивым он был, — признаётся Санес. — Разболтал тайну стен, и не поверишь, кому. Собственному сыну. А мальчик рас… — Сыну?.. — впервые в жизни, голос Аккермана дрогнул, а он сам, как пьяный, оступается. — Сколько ему? — На следующей неделе четырнадцать будет.       Как и ему, в тот злосчастный день смерти родителей. Кенни против воли усмехается, держа в глазах помесь ужаса и опустошения. Хотя он думал, что уже избавился от мешающих работать эмоций, сейчас его тело онемело, сделалось неповоротливым, будто не его вовсе. Почему-то впереди возник образ Леви. Что бы случилось с этим ребёнком, если его рядом вдруг не стало? — Можно отправляться, сэр, — одёргивает Жнеца из размышлений Ликвидатор. — Что делать с мальчиком?       На мгновение Кенни думает, что речь о его мальчишке, а не об отпрыске Роберта, потому ладони его сжимаются, он порывается схватить собственного подчинённого за шею и придушить, но быстро приходит в себя и отходит к своей лошади. — Ребёнка не трогать, — забираясь в седло, распоряжается мужчина. — Труп бросьте в ближайшем за городом лесу.       Он больше не слушает Ликвидатора, в голове становится слишком шумно. Аккерман не дожидается свой отряд, отправляется в Сину один, подгоняемый тягой то ли увидеть Леви, то ли скрыться где-нибудь за стенами и никогда с ним не встречаться. Дорога до столицы помнится ему расплывчатыми пятнами, приглушёнными звуками и ярким светом луны, практически ослепляющим его.       Главная площадь Митры пестрела огнями — люди на улицах что-то праздновали, правда, Кенни даже не знал, что именно, да и волновало это сейчас меньше всего. Главное, добраться до какого-нибудь более-менее сносного бара, в котором продавалось что-то покрепче паршивого пива. Лишь издали заметив вывеску одного из таких, часто посещаемого им, Аккерман слез с лошади и, даже не привязывая её, толкнул плечом двойные двери. Посетители сначала с будничным интересом, а затем с опаской следили за тем, как он садится у стойки и широким небрежным жестом подзывает молодую девушку в форме, чтобы потребовать бутылку самого крепкого имеющегося алкоголя. Барменша, поняв, кто её клиент, сразу бросила читаемую газету и тут же подорвалась исполнять его заказ. Должно быть, измазанные в крови лицо и одежда вкупе с его репутацией впечатлили окружающих ещё больше.       За первой опустошённой бутылкой в руках Кенни следует вторая, затем и третья. Речь мужчины превратилась в несвязный поток слов, движения стали ломаными, взгляд покрылся пеленой. Несмотря на это, он настойчиво требовал выдать ему новую дозу выпивки, только вот барменша, оценив его состояние, отказывалась, не хотя потом разбираться с валяющимся, как это часто бывает у них в заведении, бессознательным телом. — Ну же, милая… — бормочет с трудом Аккерман, пытаясь собрать в кучу всё своё обаяние, которое так любили встречавшие его девушки. — Всего одну… Я же… с…овсем не умею пьянеть… — По Вам видно, — с иронией осматривает криво сидящую шляпу та. — Уходите, мы скоро закрываемся. — Пургу не гони, вы всю ночь… работаете. — То было раньше, сейчас по-другому. Уходите, если не хотите, чтобы я вызвала полицию.       Кенни громко смеётся, будто услышав самую смешную в его жизни шутку. — Я сам себе полиция, глупая. — Неожиданно берётся незабытым даже в момент помутнения рассудка движением за кинжал и, серьёзно нахмурившись, демонстрирует уже засохшие тёмные потёки. — Я ж не только по-хорошему поп…росить могу… Или ты мне несёшь бутылку, или я…       Оружие выскальзывает из его пальцев на пол. Кенни растерянно, подобно обманутому умелым фокусником ребёнку, смотрит на свою опустевшую ладонь, не понимая, куда оно могло пропасть. Не успевшая испугаться девушка тяжело вздыхает. — И зачем Вы столько выпили? — всё же интересуется она, и это заставляет Жнеца неприязненно оскалиться, вызывая не совсем тот эффект, на который она рассчитывала. — А тебя, женщина, это интересовать не должно, — почти внятно произносит Аккерман и неожиданно для барменши, подняв выроненный кинжал, кривой походкой вываливается на улицу.       Кенни не помнил, как он оказался в Подземном городе. Ноги словно сами, без его ведома, донесли до нужного дома и даже смогли подняться по высокой, как для вусмерть пьяного человека, лестнице на крыльцо. А вот с тем, чтобы открыть дверь, у него возникли трудности. — Какой безмозглый придурок ставил такой замок?.. — извергает проклятья Аккерман, и не предполагая, что этим самым "придурком" был он сам. — Поотрывать бы ему…       Дверь вдруг исчезает из-под его рук, ударяется о стену. Кенни чуть не падает, но вовремя цепляется за проём и встречается со стоящим впереди Леви, с непониманием сверлившим его сонными глазами с тёмными синяками под ними. Мальчик либо только что проснулся, либо, наоборот, всё это время не спал, оттого у него такой потрёпанный вид. — О, коротышка, — как после долгой разлуки, осматривает его попечитель. — А ты чего не спишь? Поздно ведь… Детишкам вроде тебя давно пора в кроватку, а то знаешь, как бывает, если не спать поздно ночью… — усмехается почти истерически.       Леви с опаской отходит назад, поняв, что в руках мужчины всё это время был кинжал, потом замечает следы крови: и на лезвии, и на лице, и на воротнике рубашки под таким же грязным плащом. — Вы ранены?.. — с подступающим к горлу ужасом шепчет ребёнок и сквозь страх подходит ближе. — Сдох я, мелкий, — смеётся. — Сам себя прикончил, представляешь? Всю жизнь только другим глотки резал, а сегодня и себе умудрился, ха-ха…       С паникой оглядев его невредимую шею, мальчик в ещё большем недоумении замирает, и только немногим позже, вдохнув интенсивнее воздух, ощущает уже знакомую вонь от пропитавшейся алкоголем одежды. Его тут же наполняет злость и едкое разочарование. Леви бесцеремонно выхватывает кинжал из чужих пальцев, что Аккерман на удивление позволяет сделать, хватает его за рукав и тянет за собой, в ванную. — Э-эй, ты чего удумал? — недоумённо поднимает брови Кенни, но тем не менее послушно перебирает ногами — без его содействия десятилетнему ребёнку точно не удалось бы вести за собой рослого, не потерявшего и треть своей силы, мужчину.       Промолчав, Леви заставил его опуститься на пол, снял шляпу, плащ и, наклонив над бортиком ванны, вылил на голову ведро холодной воды в надежде протрезвить. Аккерман, опешив, рычит что-то неразборчивое, похожее на проклятия, хватает мальчишку за шиворот и несильно оттаскивает от себя. Его по-ненормальному расширенные ранее зрачки сужаются, муть перед глазами рассеивается, теперь Жнец выглядит не заправским пьяницей, а просто сильно уставшим человеком. Он несколько секунд изучает помещение, в котором оказался, мельком косится на Леви и с тяжёлым вздохом ложится прямо на пол, расставив руки в стороны. — Вам лучше? — уже не так злится, как минуту назад, ребёнок. — Я уж было думал, утопить ты меня хочешь, паршивец… — устало отзывается Кенни. — Хочу, — честно отвечает Леви, не отрывая взгляда от крови на чужом лице. — Где Вы были? В баре? — И там тоже. Не читай мне нотации, коротышка, я не собирался туда идти изначально. — Неужели заблудились? — Тц, нарываешься, мелкий, — с ленивой угрозой кидает Аккерман, даже не пошевелившись. — Тебе не понять, как устроен взрослый мир, толку рассказывать… Да и не нужны тебе мои проблемы, своих доста…точно, — зевая, договаривает он, и веки, в дрёме, плавно опускаются.       Леви с детским любопытством наблюдает за постепенно поддающимся сну попечителем. Убедившись, что он действительно заснул, мальчик подбирает плащ и осторожно, стараясь не разбудить, накрывает им владельца, а чуть позже ложиться и сам рядом, опустив щеку на чужое плечо. Было холодно, местами мокро из-за пролитой из ведра воды, но он словно совсем не замечает этого.       В конце концов, у него не было никого ближе этого ужасного человека.