Бескрайнее озеро

      Леви одиннадцать, когда, убираясь в гостиной, он слышит громкое мяуканье у себя за спиной. Выронив от неожиданности тряпку, подросток оборачивается и с удивлением видит сидящего на пороге чёрного кота. Отсутствие почти половины усов, вырванная на боках и спине шерсть, вывернутый под неестественным углом хвост — всё говорило о том, что пострадавшее от когтей и зубов собак животное пришло за помощью, оттого не нагло врывалось прямо в дом, а терпеливо дожидалось разрешения хозяина. Тот же медлит, глядя на вторженца, в нём замирают интерес и страх, страх прогнать ненароком этого потрёпанного зверька. Отложив тряпку, мальчик медленно подходит к шкафу, достаёт оттуда батон колбасы и, отрезав кусочек, кладёт на свою ладонь, чтобы короткими шагами подойти к своему гостю и протянуть ему еду. Кот сначала отскакивает от него, но, как только Леви тоже сразу отходит назад, заинтересованно вздёргивает покрасневшие уши. Их разделяют несколько метров, но те вскоре превращаются в сантиметры, едва животное понимает, что этот человек не представляет угрозы. С опаской, но оно ест прямо с руки, а по тому, как спешно и нетерпеливо, было понятно, что его давно никто не кормил, если у него вообще была семья, в которой его ждут.       С трепетом, ребёнок тянется второй ладонью к спине кота, намереваясь погладить, вот только тот явно против этого. Отрывается от еды, оскаливает зубы, шерсть на его затылке превращается в острые иголки. Казалось, секунда — и он, выпустив когти, пойдёт в нападение на нарушителя личных границ, однако шаги совсем близко вынуждают его боязливо сжаться до маленького волосатого комка. — Утречка, коротышка! — с улыбкой до ушей говорит с крыльца Кенни, таща в одной руке связку книг, а второй сжимая большой, в половину его роста, мешок. — Ты там как, не соск…       Слова мужчины превращаются в сплошные ругательства, когда он, опуская обе свои ноши на пол в гостиной, сталкивается с резкой болью, пронзившей сначала его запястье, а потом и локоть. Аккерман слышит шипение, временами рычание, и не понимает, как его может издавать вцепившееся в кожу чёрное пятно. Только потом, скинув это нечто с себя, Кенни с недоумением провожает взглядом убегающего прочь от него по ступеням вниз кота и с растерянным видом оборачивается к сдерживающему смех Леви. — Это что за чудовище было? — Оттянув продырявленный в нескольких местах чёрный плащ, спрашивает Жнец. — И чем я его так разгневал?       Его племянник подходит ближе, осматривает пострадавший рукав и, стащив одежду, бросает её на диван. — Я зашью, — говорит мальчик, ведя попечителя к столу.       Тот, привыкнув к тому, что этот ребёнок принимает его за немощного, неспособного позаботиться о себе самостоятельно, садится на стул и со смирением выставляет руку с новыми, совсем неглубокими, порезами, глядя на уже потянувшегося к ящику с медикаментами Леви. Когда к ранам почти невесомо прикасается облитая спиртом салфетка, он только хмурится от еле слышной боли, но позволяет ему лечить их. — Он не хотел нападать на Вас, — поясняет извиняющимся тоном подросток. — Это я его разозлил, простите. — Ну будет тебе извиняться… Животные, они ж непредсказуемые. Хрен поймёшь, что сделал не так. С людьми гораздо проще.       Подвернув рукав белой рубашки чуть выше, мальчик натыкается на совсем новый, ещё не успевший зажить, шрам округлой формы — когти кота угодили прямо в него, потому мужчина и ругался так громко. Страх снова всё увеличивающимися волнами накатывает на Леви. Иногда он забывал, что его спаситель, кажущийся таким сильным, непобедимым, на деле такой же человек, как и он, со слабостями и уязвимостями. Даже он может умереть, окажись ранение слишком серьёзным. — Где Вы были? — дрогнувшим от волнения голосом бросает ребёнок, начиная обрабатывать и эту отметину, похожую на след от пули. — Вас не было больше недели.       Кенни шумно вздыхает. Его с самого детства раздражала эта гиперопека над ним, но огрызнуться и нагрубить своему племяннику за неё же он почему-то не может. — Далеко я был, мелкий. Даже не поверишь, насколько. Сам виноват, не подумал, что у этого деревенщины мог быть пистолет.       Он был в Квинте, что за стеной Мария, посланный Правительством избавиться от одного человека, укравшего из дворца важные бумаги. В этот раз Жнец действовал в одиночку, не желая тащить своих людей в такую даль, и это решение стало главной ошибкой. Мужчина успел закрыть рукой живот после громыхнувшего из окна выстрела, но пуля прошла сквозь неё и, потеряв скорость, засела прямо перед печенью, вынудив обратиться к ближайшему врачу. — Поэтому Вы так долго не приходили? — Ага. Не думаю, что тебе бы понравилось возиться со мной как с помирающей бабкой. — Вы ведь со мной возитесь… — с молчаливой благодарностью шепчет Леви, выбрасывая измазанную в крови салфетку.       По прошествию больше трёх лет, прожитых бок о бок с этим человеком, он до сих пор не понимал, зачем убийца спас его жизнь. Сначала мальчик думал, что Аккерман взял его с собой только для того, чтобы убить, потому шёл за ним медленно, намеренно спотыкаясь, как шёл бы к самой смерти, но потом, когда тот ясно дал понять, что убивать не намерен, он долго думал, почему всё ещё дышит. Может, из него хотели сделать что-то вроде прислуги? Но Кенни никогда ничего не требовал за свою помощь взамен и не заставлял заниматься ни уборкой, ни готовкой. Леви даже в один день специально устроил проверку: не делал ничего по дому, а сидел и беззаботно рисовал. К его удивлению, мужчина и слова ему не сказал, а принялся готовить им обоим самостоятельно, на его лице не появилось ни намёка на недовольство. Это сбило мальчишку с толку окончательно. — Почему Вы… это делаете? — решил он всё же узнать и смело посмотрел в серые глаза.       Аккерман, будто найдя спасение в лежащей перед ним газете, схватил её и принялся бегать со строчки на строчку, будто бы его ужас как интересовали произошедшие в городе на этой неделе убийства. Требовательно следящего за ним племянника он старательно игнорировал. — Кенни, — настойчиво повторяет ребёнок. — М-м? — вопросительно мычит Жнец, сосредоточенно перелистывая непрочтённую толком страницу. — Почему Вы спасли меня? — Подросток идёт дальше и теперь, встав на носки, выхватывает чтиво из рук попечителя и откладывает на стол, подальше от него. — Ну что ты хочешь от меня, Леви? — со страдальческим стоном откинувшись затылком на спинку стула, выдыхает Кенни. — Слезливых историй? Так их не будет, дурачок, мне нечего тебе рассказать. Я всё тот же монстр, что сейчас, что тогда, во мне ничего не дрогнуло, когда я увидел тебя умирающего, и я не стал Божьим благодетелем. — Тогда почему не оставили меня там? — А ты почему хотел погладить и накормить этого кота? — Аккерман не даёт времени для ответа, продолжает выбивать почву из-под ног собеседника. — Жалко мне тебя стало, вот и всё. Без меня ты бы либо сам сдох, либо нарвался на таких, как тот ублюдок. — Сейчас-то не сдохну, — не обращает внимания на грубые слова мальчик. — Вы могли давно меня оставить одного и перестать возвращаться с поверхности в эту грязь. — Из тебя вышла отличная поломойка, — криво усмехается мужчина. — Ты никакой не особенный, даже не думай об этом.       Кенни понимает, что всё это одна большая наглая ложь. Найдя этого ребёнка рядом с мёртвым телом матери, он совсем не жалел его — жалеют ведь бездомных попрошаек на улице, — а проникся глубоким сочувствием, вспомнив самого себя в детстве. Да и не мог Леви не быть для него не особенным хотя бы потому, что он был единственным, что осталось от его сестры. Хотя Аккерман признавался, что, даже не будь между ними кровного родства, бросить умирающего мальчика на произвол судьбы он бы не смог. — Понятно, — спокойно кивает Леви, пытаясь не показывать, что эта "правда" его задела. — Есть будете? — Не-а. — Аккерман вдруг встаёт и бросает перед племянником принесённый недавно мешок, доверху наполненный разными продуктами из всех городов, в которых он успел побывать за неделю странствий. — Держи, мелкий, я без понятия, что тебе из этого нравится, поэтому купил всё. — Вы… зачем? — удивлённо открывает рот мальчик. — Я же за год столько не съем… — Съешь, куда денешься. — Кенни с недовольством смотрит на свободно болтающуюся на мальчонке майку. — Ты погляди на себя, совсем худой стал. Сколько тебя надо кормить, чтоб ты наконец на человека стал похож?.. — тише спрашивает он себя. — Спасибо, но… — А, и ещё… — Мужчина поднимает с пола связку книг. — Я тут полицию навещал, заглянул к ним в библиотеку, почитать тебе кое-что принёс. Полистай, как время будет.       Леви заинтересованно берёт первую лежащую в стопке рукопись. — Основы рукопаш… — запинается от незнания термина, — рукопашного боя… Но зачем?.. — Затем, что теория всегда идёт перед практикой. Когда выучишь всё, что тут написано, я покажу, как применять это в жизни. — Но… — Коротышка. — Жнец опускает ладонь на чужое плечо. — Я уже говорил, что не всегда смогу находиться рядом. Тебе нужно научиться защищать себя самостоятельно, без этих знаний ты и дня не проживёшь.       Тревога посещает голову мальчика. Он долго стоит, думает, и внезапная мысль заставляет неспокойное сердце пропустить удар. Если этот человек издавна готовит жить без него, значит, скоро он уйдёт? Леви неосознанно сделал шаг к своему спасителю, бездумно стараясь стать к нему ближе, не допустить того, чтобы он снова остался один в холодном доме. — Когда? — только и выдавливает из себя мальчишка. — Что, "когда"? — Когда Вы уйдёте? — Да послезавтра, наверное… — отвечает мужчина. — Дел у меня наверху нет, так что могу пока повалять дурака здесь. А что, ты меня уже выгоняешь? Могу и сегодня, раз я тебе не мил, оказывается. Поспать могу, знаешь ли, и на лавке на улице, я не привередливый. — Навсегда, — совсем не улыбнувшись, поясняет ребёнок. — Когда Вы уйдёте навсегда? — Ну коротышка, чем я так не угодил тебе, а? Не хочешь читать эти книжки — ради Бога, принесу другие, только не надо… — Прекратите шутить! — впервые поднимает на него голос Леви, и Кенни, не понимая такой резкой смены настроения, озадаченно наклоняет вбок голову.       Жнец теряется всего на несколько секунд, потом вглядывается в потемневшие глаза подопечного, копию своих, и, заметив в них явный страх, несильно ударяет его по лбу свёрнутой пополам газетой. Обиженно потерев место ушиба, тот ловким движением стаскивает с Аккермана его излюбленную шляпу, с которой он почти не расставался, и плюхается вместе с ней на дальний от стола диван. Обладатель вещи с недовольным видом остаётся сидеть на стуле, поправляя растрепавшиеся волосы. — Дурацкая у Вас шляпа, — буркнул ребёнок. — Поведение твоё дурацкое. — Как воспитали, такое и поведение. — Да я тебя не воспитывал особо. Ты сам как-то… воспитался. — Кенни мгновенно делается серьёзным. — И вообще, откуда мысли такие? Уйду я… Куда я могу уйти? Ты же знаешь, у меня нет другого дома, кроме этого. — Значит, Вы здесь только из-за него? — Тц, коротышка, — с трудом сдерживает Жнец рвущееся наружу рычание. — Нет, не из-за него. Из-за тебя я здесь, подстрекатель чёртов.       Предпоследнее слово Леви, конечно же, не знает, но это не мешает ему расплыться в счастливой улыбке. Аккерман, глядя на неё, понимает, что допущение этой небольшой слабости стоило того, чтобы увидеть её.       Следующий час оба занимаются своими делами: Кенни разбирается с отданными во временное распоряжение документами; его племянник, зашив и постирав настрадавшийся плащ, чистит ранее невиданное оружие — пистолет. Это занятие настолько поглощает его внимание, что он не слышит раздавшиеся за спиной мяуканье и еле слышный писк. Жнец реагирует быстрее. Отнимает перо от бумаги, оборачивается на звуки и с удивлением обнаруживает сегодняшнего утреннего гостя, исполосовавшего и одежду, и его самого. Чёрный кот, видимо, невербально приняв со своим недавним соперником акт примирения, больше не слепо кидается на него, а долго, практически безотрывно, смотрит на мальчишку, сжимая зубами пытающуюся выбраться у него изо рта ещё живую мышь. — Ха, мелкий, походу животинка с моральными принципами оказалась, — смеётся мужчина. — Вон, обед тебе принесла в качестве благодарности, садись ешь.       Мальчишка с радостью на лице спрыгивает со стула и садится на корточки возле неожиданного гостя. Кот сразу кладёт свою добычу перед ним и трётся о ноги, громко мурча, однако тот тут же встаёт и, подняв грызуна в ладони, выносит его на улицу, подальше от хищника. Кенни внимательно следит за его действиями. Он давно заметил, что у Леви было на удивление мягкое сердце, как для того, кто с самого детства сталкивался с насилием. Чего уж таить, этот мальчик был очень добрым, даже слишком, и это когда-нибудь может навредить ему — в этом мире не было места для таких, как он. Аккерман никак не мог понять, откуда это в нём взялось, ведь, казалось, из этого оборванца должно было получится такое же отребье, подобное ему самому, но ребёнок не перестаёт его удивлять.       Вернувшись к животному, Леви позволяет запрыгнуть ему на свои колени, и тогда Кенни, опустившись подле них, безотрывно смотрит на кота. — А засранцу-то, похоже, помощь нужна, — осторожно дотрагивается до хвоста и сразу натыкается на выставленные в обороне когти. — По виду — явный перелом. — Пере…лом? — с паникой, бездумно повторяет мальчик, прижимая кота к себе крепче. — Это плохо? — Ну, мне бы не понравилось, будь у меня сломана спина. Приятного мало, короче. Так, давай-ка… — Мужчина осторожно забирает насторожившегося зверька из чужих рук и, дойдя до стола, садит его на все четыре лапы. — Коротышка, иди сюда, подержишь это чудище, чтоб оно меня не съело. И захвати бинты с бутылкой какого-нибудь пойла.       Леви тут же выполняет указание, подходит к попечителю. Кенни даёт себе пару минут на раздумья. Всё же оказывать первую помощь человеку ему пришлось со временем научиться, чтобы латать собственные раны после многочисленных сражений, а вот с животными он ни разу дела не имел, разве что однажды вытаскивал занозу из носа своей лошади, когда та неудачно почесала морду о дерево. Он мысленно успокаивает себя, говоря, что ничего страшного в сломанном хвосте нет, кости сами через пару недель срастутся, потому его он только надёжно перевязывает бинтами для ускорения процесса. Потом под возмущённое рычание тщательно обрабатывает спиртом оставшиеся побои. Закончив, Аккерман предусмотрительно отошёл на пару метров в сторону, давая команду племяннику отпустить пациента, и тот пулей выскакивает на улицу, едва не снеся прикрытую дверь. — Вот тебе и "спасибо", — устало вздыхает Кенни и тут же чувствует обхватившие его за пояс руки, оттого позволяет себе улыбнуться, взъерошивая волосы обнявшего его ребёнка.       Где-то глубоко в сознании, мельком, проносится мысль, что он был готов лечить по сто котов в сутки, лишь бы их лечение каждый раз заканчивалось так. — Ну что, как назовёшь этого монстра? — спрашивает Аккерман мальчика, неохотно отлипнувшего от него. — Думаете, он вернётся? — Я б вернулся. — Но Вы же не кот, — скептично поднимает бровь Леви. — Очень тонко подмечено, коротышка. Но, если подумать, несильно я от него отличаюсь. — В каком это смысле? — Ты меня кормишь? Кормишь. Лечишь? Лечишь. Всё, как и с тем комком шерсти. — Но ведь это Вы покупаете продукты и лекарства. Без них я бы не смог этого делать. — Тц, не придирайся. Тебе одиннадцать, ты не можешь зарабатывать деньги. Всё, не беси меня, как эту морду неблагодарную назовёшь?       Леви пару секунд молчит и выглядит в эти моменты так, словно он принимает самое важное решение в его жизни. Наконец перестав серьёзно хмуриться, он поднимает глаза на наблюдавшего за ним попечителя и негромко, но уверенно произносит: — Норд. Пусть его зовут так. — Норд? — повторяет со странным чувством внутри Кенни. — А почему именно Норд? — Вы рассказывали, лошадь Вашего отца так звали... Мне нравится это имя.       Промолчав, Аккерман снова растрепал только уложенные волосы мальчишки.       Кот действительно вернулся уже на следующий день. Кривовато ходивший из-за перебинтованного хвоста, боязливо озирающийся на мужчину, но доверчиво крутившийся возле Леви, он стал их несменным гостем на протяжении целого месяца. Несмотря на неудачное знакомство, вскоре животное привыкло и к Жнецу, таскавшему ему с рынка с поверхности в карманах всякую ерунду, которую ему советовали старушки за прилавками и за которою Норд его так сильно полюбил. Хоть Кенни и старался делать вид, будто ему всё равно на третьего появившегося жильца в их доме, Леви не раз замечал, как он уговаривает зверька поесть, когда тот упрямо игнорировал насыпанный в миску корм; как разрешал ходить по столу, пока никто не видит; как позволял чёрной бестии спать в своей шляпе и как потом всё утро избавлял её от многочисленной шерсти, чтобы на службе выглядеть солидно. Всё это Аккерман, конечно же, отрицал, но мальчик, зная его характер, и несильно настаивал на признании. Ему было достаточно понимания того, что и в сердце его попечителя, серийного убийцы, есть место для обычного дворового кота. ***       Подаренный несколько лет назад нож несменным украшением висел на стене над столом Леви — подросток сам смастерил специальную подставку, чтобы самый первый и дорогой подарок Кенни ненароком не потерялся в его комнате, где пару раз в неделю творился "творческий беспорядок", как он называл этот бардак сам. Аккерман, глядя на оружие, с одной стороны радовался, ведь с его мальчика вырастал не бездушный убийца, а нормальный человек, не желающий мараться кровью и отнимать чужие жизни, с другой же стороны он сомневался, боялся за него, хотел, чтобы Леви смог постоять за себя, случись что-нибудь страшное. Но заставить себя начать тренировать его насильно не мог. Даже мысль о том, что когда-нибудь этот чистый, невинный ребёнок совершит своё первое осознанное убийство, отзывалась в нём странным ужасом. — Вы куда-то уходите? — подходит неслышно сзади мальчишка, и Кенни машинально кивает. — Ненадолго. Подписать пару документов и обратно… — зевает мужчина, всей душой ненавидя заниматься подобной бумажной волокитой. — Веди себя хорошо, мелкий, и поешь, я там тебе приготовил… что-то. Не знаю, съедобно ли, так что расскажешь, если выживешь, когда вернусь, идёт? — Как скажете, — с улыбкой соглашается Леви, поднимает лежащую на диване шляпу и передаёт её хозяину. — Вот, где она была… — осознаёт Жнец, глядя на потерявшуюся вчера вещь. — Цены тебе нет, коротышка.       Он быстро уходит, и вскоре подросток остаётся один… почти. Его несменным спутником становится Норд, следовавший за ребёнком по пятам, куда бы он ни пошёл. Сначала мальчик попробовал приготовленное попечителем снадобье, отметив, что Кенни уже не так плох в готовке, как раньше, потом постирал завалявшиеся в ванной вещи и вышел на улицу, чтобы развесить их сушиться на верёвках меж двух воткнутых в землю палок. — Красивый у тебя кот, — слышит Леви откуда-то спереди и, убрав висящее перед лицом бельё, видит трёх детей, остановившихся у крыльца. — Твой? — спрашивает, по-видимому, самый старший из них. — Мой, — буркнул Аккерман и строго нахмурился на манер своего дяди, показывая, что продолжать диалог не намерен. — А ты не из разговорчивых, — усмехается незнакомец с тёмными волосами. — Меня Артуром звать. Это Юлиан и Франц, — махнул рукой на своих друзей.       Леви безразлично буравит взглядом всех троих и, опустошив корзину с бельём, невозмутимо направляется к лестнице, проходя мимо навязчивых гостей. Те, озадаченные, переглядываются между собой. — Эй, хотя бы имя своё скажи! — кричит вдогонку ему Франц. — Леви, — захлопывая дверь, отзывается тот.       С того дня эти три мальчика постоянно ошивались где-то рядом. Когда бы Леви ни вышел на улицу, обязательно замечал кого-нибудь из них поблизости, и это начало его порядком напрягать, если не раздражать. Рассказывать Кенни о них он не стал, так как знал, что на работе у него начались трудности, — возвращался мужчина очень поздно и практически без сил. Поэтому только и оставалось раз за разом отмахиваться от их компании.       Чем только не пытались приманить нелюдимого ребёнка настойчивые незнакомцы: приносили вкуснопахнущие булочки, обещали показать своих домашних животных, поняв, что Леви к ним неровно дышит, приглашали посмотреть на небо через разлом в каменном потолке, вот только никакая из этих тактик не принесла пользы. Аккерман всегда стремился побыстрее скрыться от них, так что нормального разговора за почти две недели у них не случилось, он только перестал видеть в них опасность. — Эй, Леви! — прозвучало привычное одним утром, когда Леви сидел на крыльце и чистил картошку. — Леви, слышишь меня?       По разбитой дороге бежал Артур с ненаигранным страхом на лице. — Леви! — Ну чего ты разорался… — со смирением неизбежного бормочет Аккерман, неохотно оторвавшись от своего занятия. — Ты должен мне помочь! — мальчик быстро поднимается по ступеням и садится на корточки. — Я ничего тебе не должен. — Он умрёт!       Эти слова, выпаленные с явным отчаянием, подействовали. Леви резко откладывает нож в сторону и размеренно, пытаясь успокоить знакомого, выговаривает: — Кто? Что случилось, зачем тебе моя помощь? — Юлиан… Он… мы играли во дворе, но он не заметил камень и упал на землю. Там кровь… много крови, он не может встать, а мы не знаем, что делать, ты единственный, к кому я мог пойти. — А родители? Где ваши родители? — Мой отец, он… не в себе сейчас, а у Франца и Юлиана никого нет, умерли много лет назад. — Вот как, — качает головой Леви. — Ну хорошо. Показывай, где он.       Кенни должен прийти ещё нескоро, так что, схватив из ящика самые необходимые лекарства, мальчишка надеется вернуться раньше него. Спящий на кровати кот сразу просыпается и хвостом бежит за ним, чудом успев проскочить через щель закрывающейся двери. — А твой отец не против? — выдыхает на бегу взволнованное Артур и сталкивается со странно блеснувшими серыми глазами своего спутника. — Я слышал пару раз голос какого-то мужчины… Думал, вы живёте вместе. — Не против, — не задумываясь отвечает Леви, считая, однако, что Жнец не одобрил бы его поступок.       До нужного места добрались спустя пятнадцать минут, оказавшись посреди по обыкновению узкой улочки, окружённой небольшими домиками. У одного из них, на земле, лежал Юлиан, держащийся за свою кровоточащую коленку, а над ним стоял и Франц, третий участник происшествия. Увидев возможного спасителя, он тут же побежал к нему, принялся в подробностях пересказывать, как же так вышло, но Леви от этого только отмахивался. Подошёл к пострадавшему, отнял руки от раны, оценивая серьёзность, содрал зубами крышку с горлышка принесённой бутылки виски и щедро вылил жидкость на ногу. — Эй, ты что делаешь?! — возмущённо шипит от боли Юлиан, всячески противясь этому. — Больно же! — Обеззараживаю, чтоб ты не занёс какую-нибудь инфекцию, — терпеливо объясняет "врач". — Сейчас схожу за ножом и можно будет отрезать. — Что?! — разом завопили дети и с недоумением увидели насмешливую улыбку на губах Аккермана. — Да шучу я, это просто ушиб, сам скоро заживёт.       Леви привык к крови и различным травмам, начиная царапинами и заканчивая пулевыми ранениями, поэтому, в отличие от этих мальчиков, даже бровью не ведёт, обматывая колено бинтами. — Отдохни пару дней, желательно не ходи долго… и делай перевязки. Знаешь ведь, как? — Подросток сталкивается с повисшим в воздухе непониманием. — Ладно, я буду приходить и делать их сам. — Спасибо тебе, Леви, — говорит Юлиан, вставая с земли на ноги, — за помощь. Напугался я сильно, не знал, что делать… — Пустяки.       Не успел Леви закрыть бутылку, как на его плечо опускается ладонь Артура. Он порывается скинуть её, уйти от ненужного прикосновения, но заставляет себя стоять на месте не двигаясь. — Слушай… — начинает знакомый, — может, останешься ненадолго? Сыграем. Вдвоём не так интересно, а Юлиану ты запретил бегать. Не переживай, недолго! Если волнуешься из-за строгого отца…       Аккерман теряется в растерянности. Нет, волновался он совсем не из-за Кенни, тот не должен был быть дома ещё по меньшей мере четыре часа. Страх за нечто иное сковал его начавшее биться чаще сердце. Он ни разу не контактировал с людьми вот так, как с обычными собеседниками или возможными друзьями. В совсем юном возрасте он сталкивался только с грубыми мужчинами, клиентами матери, потом в его жизни появился Жнец, а вместе с ним и встречи с попадающимися им на пути бандитами, от которых попечитель приказал держаться подальше. Со всеми ними понятно, как себя вести, а вот с этими тремя мальчиками никакая из усвоенных тактик не действовала. Бить их не за что, грубить, чтобы отстали, Леви пытался, но это не помогло, а как с ними общаться, он не знал из-за неимения опыта. Вот и оставалось только притворяться статуей и сбивать этим с толку знакомых. — Хорошо, — внезапно для самого себя соглашается подросток. — У меня есть часа два. — Вот и отлично! — сразу веселеет Артур и берёт в руки кожаный мяч с твердоватым наполнителем внутри. — Я так понимаю, правил ты не знаешь, так что придётся объяснять всё с самого начала…       Два часа, данные Леви самому себе, слишком быстро превратились в целых пять. Будучи поглощённым игрой, он даже не заметил этого, оттого сейчас, пропустив мяч за свои импровизированные ворота, в ступоре округлил глаза. Не говоря ни слова, мальчик забирает принесённые лекарства с бутылкой виски и принимается бежать прочь, слыша позади себя непонимающие голоса новых друзей.       Конечно, победить ему удалось лишь раз. То ли его соперники были слишком опытными, то ли он слишком слабым, но Аккерман всё время чувствовал себя позади всех. Бегал медленнее, удары были не такими сильными, как у остальных, однако всё это ничего, главное, он узнал, что это — проводить время вместе со своими сверстниками. И сейчас, сворачивая на очередную улицу, мальчишка счастливо улыбался, иногда смеялся, не зная даже, отчего.       Улыбка плавно сошла с его лица, когда Леви увидел свет в окнах своего дома. Все конечности разом сделались деревянными, негнущимися. Мальчик застыл на самой первой, нижней, ступени и не осмеливался подняться на крыльцо. Впереди, вместо дверного проёма, словно находился огненный круг, а он был человеком, до смерти боящимся огня. На ум даже пришла бредовая идея притвориться, будто его похитили, оттого заручиться весомым оправданием, почему он до сих не вернулся. Для этого, правда, пришлось бы ночевать несколько дней подряд на улице, но Леви уже был готов пойти и на это, лишь бы не встретиться с разочарованием попечителя.       Минута проходит, вторая. Никакого шума, шагов или чего-либо ещё, не раздаётся из гостиной, несмотря на открытую дверь. Леви медленно, до последнего оттягивая неизбежное, поднимается, боязливо выходит из своего укрытия и удивлённо охает, едва находит причину такой тишины, — у стола, сидя на стуле и откинув голову на его спинку, спал Кенни. На его коленях невозмутимо скрутился кот, на полу валялась упавшая с головы шляпа. Рядом стояли три свечи, две из которых уже полностью расплавились и напоминали о себе сероватой лужицей воска, а фитиль последней догорел до середины. Значит, мужчина просидел здесь далеко не один десяток минут. От осознания этого мальчик виновато сдвигает брови к переносице и, тихо подойдя ближе, бережно поднимает шляпу.       На локте резко появляется крепкая хватка, отсёкшая ему все возможности убежать. Леви не успевает испугаться, встретившись со сверлившими его в упор тёмно-серыми глазами, он только чуть сгибает колени, пытаясь казаться меньше, и рвано выдыхает.       Кенни отпустил его так же быстро, как и схватил. Угроза в его взгляде тут же растворяется, сменяется узнаванием и спокойствием. — А, это ты, коротышка… — сонно бормочет Аккерман. — Звиняй, не признал. Ну садись, раз пришёл.       Заторможенно, ребёнок без раздумий выполняет указание и опускается на диван напротив мужчины. Он не осмеливается начать говорить, всё ещё не может отойти от только что произошедшего. — И чего молчишь, паршивец? — Жнец нетерпеливо стучит пальцами по столу, разбудив этим Норда. — Я думал, я во всех подробностях услышу, где же тебя столько носило. Ещё и пойло с собой таскаешь… — Простите, — не смея поднять голову, шепчет ребёнок и ставит на стол бутылку алкоголя.       Былую сонливость как рукой снимает. Кенни с недоумением смотрит на племянника, который, обняв себя руками, казалось, едва сдерживается, чтобы не заплакать. — Эй, — негромко зовёт его и, не добившись никакой реакции, садится рядом на диван. — Коротышка, что за дела? Случилось чего? — Вы злитесь… — на грани слышимости признаётся мальчик, опасливо озираясь на собеседника. — Я? Злюсь? — Аккерман впервые за долгое время теряет дар речи. — Я не злюсь, я волнуюсь, идиот. Ты же ни слова не сказал, что куда-то уходишь, не предупредил меня, не оставил даже дурацкой записки. Вот что мне было думать, когда я вернулся, а дома никого не было?       Мужчина промолчал о том, как, переступив порог, он так там и стоял, поддавшись странному, несвойственному для него страху. Сознание тут же разразилось сотнями сомнений по поводу его годности на роль — даже не дяди — попечителя для этого сопляка. Кенни тут же вспомнил, как на прошлой неделе его злой язык позволил себе снова оскорбить этого ребёнка, как он сам пробыл на поверхности три дня подряд не спускаясь к нему. Он почувствовал себя самым неправым человеком на свете, был готов признаться в этом на весь мир, лишь бы его мальчишка никуда не уходил. — Волнуетесь? — неверяще повторяет Леви. — Вы не будете ругаться за то, что я без разрешения… — Разрешения? — с искренним недоумением, граничащим с возмущением, перебивает Жнец. — Кто я такой, чтобы что-то тебе разрешать? Ты ж мне не запрещаешь уходить на работу, вот и я не могу. Мы два свободных человека, и никто, коротышка, запомни, никто не вправе забирать у нас свободу. Это самое дорогое, что у нас есть. Ладно, то философия. Не поделишься всё-таки, где ты был?       Перед ответом Леви долго сомневается, думая, стоит ли говорить всю правду с самого начала, в нём зажглось беспокойство за тех детей — он знал, как поступает его попечитель с теми, кто ему не нравится. В конце концов он решил просто не раскрывать адрес, где они живут. — Один мальчик сильно поранился, — глядя в лицо Аккермана, признаётся ребёнок. — Его друг попросил меня помочь. — Не понял, — нахмурился Аккерман. — А ты-то тут каким боком? Вроде врачом не заделывался. Хотя… чёрт тебя знает, чем ты тут занимаешься, пока меня нет. И вообще, с помощью нужно быть осторожней. Я тебе рассказывал, как с моей семьёй поступил тот, кому мы помогли. — Но они не такие! — с энтузиазмом, громко воскликнул подросток, вспоминая события сегодняшнего вечера. — Правда, они хорошие. Они давно, уже почти месяц, пытаются подружиться со мной, они не сделали ничего плохого. Сегодня они научили меня играть в мяч, поэтому я не уследил за временем, думал, успею вернуться до Вас, но слишком увлёкся.       Кенни пристально, как на допросе, следит за малейшими изменениями эмоций на лице племянника, пытается найти в его рассказе неправду или неточности, однако тот либо слишком искусный лжец, либо действительно не врал, потому мужчина заставляет себя поверить. Всё же он слишком давно не видел настолько счастливого, буквально светящегося от радости, мальчика, даже его ледяное сердце вновь, и снова наедине с ним, начало оттаивать. — Хорошо, — выносит вердикт Жнец. — Поверю в их благосклонность. Но ты наказан. Спросишь, за что? А за то, что меня уволят без причины. — О чём Вы?.. — тут же перепугался мальчик, и Аккерману приходится подняться, подойти к печи и достать оттуда укутанный в полотенце пирог. — Это же… — Ага. Сбежал сегодня с середины смены, чтобы успеть на рынок за ним. Я вот думаю, какой кретин придумал то, что пироги можно есть только по праздникам? Последний кретин, коротышка!       Сев за стол, Кенни отламывает кусок выпечки и тянет его в рот, но тут же, предупреждающе цокнув языком, несильно ударяет ладонью по рукам Леви, намеревающимся сделать то же самое. — Ты наказан, — строго повторяет Аккерман. — Поэтому будешь сидеть и наблюдать со стороны, как я ем этот пиздец какой вкусный пирог.       Мальчик печально вздыхает, отодвигается подальше, дабы не искушать себя, и мужчина ощущает, как еда вдруг встала поперёк горла. Чем больше он смотрел на него, тем меньше уверенности по поводу правильности "наказания" у него оставалось, так что в итоге, когда ребёнок скрылся в своей комнате, он положил на его кровать практически нетронутую выпечку, а сам, не сказав ни слова, поплёлся спать. ***       Кенни не нравится, что видеться они с племянником стали только по утрам и вечерам, перед сном. Леви, попровожав его на работу, сразу убегал к ждущим его у крыльца мальчикам и возвращался очень поздно, иногда даже ночью, уставший, голодный, но, главное, счастливый. Только его светящиеся глаза и улыбка убедили Аккермана мириться с этим, хотя поначалу он хотел чуть ли не запирать его дома на время отсутствия на сотню замков, настолько ему было не по душе оставаться в холодной гостиной одному, зная, что его мальчишка где-то там, вдали от него, так что однажды он решил, проследив за четырьмя детьми, выяснить, где находится это "где-то". Сколько бы Жнец не просил Леви хотя бы познакомить его с друзьями, чтобы знать, что они из себя представляют, оттого успокоить бушующие нервы, тот постоянно отнекивался и сбегал на улицу, и отдалённо Кенни понимал его поведение. Наверняка он боялся, что мальчики перестанут с ним общаться, узнай, с кем под одной крышей он живёт, ведь, вероятно, не каждый останется равнодушен к такой близости с душегубом, убившим почти сотню людей. Аккерман и не предполагал, что Леви просто хотел защитить друзей, не позволяя им встречаться с попечителем, известным своей дурной манерой вскрывать людям глотки.       У ног трётся Норд, проникший в дом, когда мужчина вышел наполнить ведро водой. Сейчас было раннее утро — по меркам поверхности — и Леви ещё спал, так что кот настойчиво требовал внимания от его дяди. — И чего тебе надо, дармоед? — шипит Кенни, глядя на быстро пачкающиеся брюки и отходя от причины этого подальше. — Я тебя уже кормил, засранец, не говори, что ты уже всё сожрал.       Заглянув в пустующую миску, Аккерман возмущённо цокнул языком. — Я за день ем меньше, чем ты за час… — причитает он недовольно, но тем не менее тянется за мешком корма. — Жри, не подавись, — бормочет, наполняя тарелку животного.       Кот благодарно потёрся о его сапоги.       Сегодня, к глубокому удивлению Кенни, Правительство приказало ему нанести обычный визит к одному человеку из деревни возле Розы. Убивать, тем более пытать никого не нужно было, просто устно предупредить и уведомить о том, что последует за неподчинение. Мужчина признавался самому себе, что это вызвало у него облегчение, чего раньше никогда не было. В прошлом, он мог радоваться только близко расположенным заказам, а не возможности оставить их в живых. Он не знал причину внезапно нахлынувшего на него милосердия, как и не знал, была ли в этом заслуга одного мальчика с добрым сердцем, либо же он просто начал стареть и становиться мягче. В любом случае это ничего не изменит, ему придётся заниматься кровопролитием, даже если вдруг он воспротивиться этому всей душой.       Чтобы не нарваться на ещё одну пулю, подходя к дому заказа, Кенни избавился от уже известной всем жителям стен формы Ликвидатора — чёрных плаща и шляпы и надел обычную белую рубашку с тёмным галстуком под воротником и сероватые брюки. Теперь, по крайней мере, в него не станут палить, увидев издалека. Своих людей Аккерман не брал, поэтому компанию ему составил только конь, которому он высказал по пути все лежащие на душе тяжёлые мысли. "Неугодным" оказался в этот раз мужчина средних лет, встретивший его бранными словами по другую сторону двери, едва Кенни постучал. Усмехнувшись, Жнец накрыл ладонью деревянную ручку и одним коротким движением потянул её на себя, со скрипом сломав стальной замок и поселив на лице стоящего на пороге хозяина дома запоздалый ужас. — Страшно? — небрежно спрашивает убийца, машинально осматривая помещение на предмет нахождения посторонних.       Незнакомец, попятившись от него, дёргано кивает. — Вот и мне было страшно переться сюда через этот чёртов бесконечный лес, — не обращая внимания на побледневшего мужчину, продолжает Кенни. — Сейчас, вообще-то, сезон медведей, в курсе? Так что от грибов пока откажись, мой тебе дружеский совет. Ладно, с медведями сам разберёшься, послушай вот что…       Достав отданные Деннисом бумаги, Аккерман, опёршись плечом о стену, стал долго и нудно зачитывать напечатанный там текст, временами добавляя комментарии от себя, чтобы не заснуть на половине этого действа. Слушающий его мужчина к концу перестал походить на мертвеца и даже начал зевать, как и сам рассказчик. — В общем, ты понял, — закончив, поставил перед фактом Кенни, полез в карман и бросил на пол несколько купюр. — За дверь, — объяснил он и спешно вышел на улицу.       Перед тем, как вернуться в Подземный город, Жнец с чувством выполненного долга заглянул по обычаю на местный рынок, намереваясь, судя по всё больше наполнявшемся мешкам в руке, скупить все товары с прилавков. Продавцы, уже запомнив время, когда он приходил сюда, приветливо улыбались, гадая, к кому Аккерман носит столько еды, и не предполагая, что всё это только для одного мальчика. Сегодня, пока Леви не было, Кенни планировал заняться уборкой, так как тот стал частенько пренебрегать ей из-за усталости после своих похождений.       Для него стало удивлением увидеть племянника у самого крыльца сидящим с опущенной головой прямо на земле, в луже грязи. — Ха, мелкий, а я думал ты и до пылинки не сможешь прикоснуться с твоей-то чистоплотностью, — бросает он беззаботно, проходя мимо него к ступеням.       А потом он слышит тихий всхлип, и мир его переворачивается. — Леви?.. — выдыхает Кенни и, роняя сумки, приближается к мальчишке, замечает, что он прижимает что-то к груди. — Эй, что ты там…       Подросток резко вздёргивает подбородок, показывает свою ношу и задыхается в вырвавшихся наружу рыданиях. Аккерман, глядя на чёрную шерсть, сначала и не признаёт в этом изуродованном, изувеченном коте Норда. У бездыханного животного выбит глаз, сломаны челюсть, передние лапы, морда залита в чём-то тёмном, липком. На теле, сквозь выдранную шерсть, проступали рваные раны, обнажившие мышцы. Находясь в немом, парализовавшем его шоке, Кенни переводит быстро распаляющийся огнём взгляд на Леви и неосознанно, не контролируя это, сжимает кулаки. Лицо мальчика испещрено гематомами и ссадинами. Из разбитой губы текла кровь, пачкая шею с явными следами удушения. У него была порвана в нескольких местах одежда; волосы, с недостающими местами прядями, растрёпаны, спутаны.       Животная ярость и бешенство всего за миг обрушились на него, отравили весь организм без остатка. Сейчас, в этот миг, в нём не было ничего, кроме злости. Кенни медлит всего секунду, сверля чёрными глазами серые, полупрозрачные — Леви. После, встаёт на ноги и лишается всякого контроля, словно зверь внутри, которого последние три года держали в клетке, разрывает железо и вырывается наружу. В его руке тяжелеет кинжал. Аккерман не прячет его, идя по улице в одном направлении через попадающихся иногда прохожих. Те, лишь завидев его, останавливались, молча уступая дорогу, и долго смотрели вслед.       Он больше не слышал ничего вокруг, а видел только забежавшие за угол здания три тени. Словно хищник на охоте, мужчина оскалился, до треска сжал рукоять и, свернув вслед за ними, в ненормальном наслаждении, предвкушении следил за тем, как мальчики, вбежав в дом, судорожно закрывали его на все защёлки и замки. Их страх он ощущал кожей, самим естеством. Тенью подкравшись к двери, Аккерман без всяких усилий ударяет ногой прямо в центр, и она, сорвавшись с выломанных петель, валится на пол, пролетев перед этим больше метра по комнате. Перед ним дрожат, спрятавшись друг за друга, три трупа, не ребёнка — в сознании Жнеца они все уже ходячие мертвецы, а не живые люди. — Н-не надо… — выдавливает испуганное Юлиан, отчаянно вжимаясь в стену. — Мы не хоте… — его голос обрывается, стоило Кенни пошевелиться.       Схватив мальчика за горло, Аккерман сжимает пальцы, но не слишком сильно, не желая так быстро дарить ему смерть. — Это вы с ним делали? — говорит, чётко выговаривая каждую букву, мужчина, любуясь чужими хрипами. — И как ощущения, ублюдок?       Справа что-то двигается. Жнец оборачивается — к его затылку приближается схваченная Артуром кочерга, которую он взмахом ладони без труда выбивает. Последующим ударом колена Кенни с хрустом ломает нападавшему сразу несколько рёбер, отпускает почти задохнувшегося Юлиана и, покрутив между пальцев кинжал, приставляет остриё к ямке между ключиц упавшего на спину мальчишки. — А ты, смотрю, совсем безмозглый.       Артур, обхватив ладонями обоюдоострое лезвие, пытается оторвать его от своего тела, как из него рвётся хрипящий крик, когда кинжал, погрузившись в грудную клетку по рукоять, одним движением оказывается у самого таза, распоров и кожу, и прячущиеся под ней внутренности. В следующую секунду подросток видит выглядывающие из разреза на животе и груди кости и этого становится достаточно для того, чтобы он провалился в обморок. — Тц, жалкая тварь, — разочарованно комментирует Аккерман и с отвращением вытирает кровь с оружия о его одежду.       Прочь от него удаляются шаги. Кенни, стоя на колене, поворачивается на звук и видит убегающего к выходу Франца. Схватив кинжал обратной стороной, он прицельным броском засаживает его в место под коленом — туда, где находилась важная мышца, поражение которой сулило мгновенную потерю дееспособности всей ноги. Мальчик, не добежав до пустого проёма, коротко вскрикивает и ударяется лицом о пол. — Ой, а что такое? — улыбается мужчина, приближаясь к следующей жертве. — Страшно? Убежать хочешь? А ему не было страшно? Он не хотел, чтобы вы прекратили?       Резко, Жнец опускает тяжёлый ботинок на локтевой сустав подростка, раздалбливая его каблуком. Крики он не слышит, ему всё равно на них, как и плевать на то, что это, должно быть, до безумия больно. Он хотел, чтобы было больно. Он хотел, чтобы каждый из них в десятикратном объёме почувствовал то, что пришлось пережить его мальчишке. Никакого сочувствия, ломая очередную кость, он не испытывал, было только больное удовольствие.       Только когда тело впереди утратило свои очертания, превратившись в кровавое месиво, Аккерман остановился, тяжело выдохнул сквозь сомкнутые зубы и покосился на последнего живого в этой комнате. Юлиан, вжимаясь в стенку, что-то шептал ему, умолял пощадить, однако ни одно из его слов не дошло до окутанного туманом сознания Жнеца. Кенни не намерен заканчивать всё одним порезом на шее, этого слишком мало, смерть наступит слишком быстро. Но в голову внезапно бьёт отрезвившая его мысль — Леви сейчас там один, он оставил его одного на холодной земле.       Муть перед глазами рассеивается. Кенни, механически двинув кинжалом по глотке, разворачивается и вдруг слышит слева от себя странный звук. Чьё-то мычание или попытки заговорить. Аккерман со вновь разгоревшейся ненавистью обнаруживает лежащего на кровати, по-видимому, хозяина дома. Это был мужчина, должно быть, отец кого-то из этих мальчиков, немного старше его и находившийся явно в нетрезвом состоянии, судя по несвязной речи, если так вообще можно назвать это бульканье вместо звуков. Приблизившись, Жнец хватает его за горло и вздёргивает с постели, держит навесу одной рукой, а второй прижимает лезвие к пульсирующей вене. Ему ничего не стоит прервать его жалкую, ничего не стоящую жизнь, нужно приложить совсем немного усилий.       Кенни бросает безвольное тело обратно, решив, что этот человек и так уже мёртв, нет смысла убивать его дважды. Он быстро ступает за порог, выходит на улицу.       Его некогда белая рубашка полностью залита кровью, как и руки и даже лицо. В таком виде он подходит ко всё так же сидящему на земле, только уже переставшему плакать, Леви, с трудом убеждает отпустить тело кота и берёт его на руки, как делал только однажды, когда они встретились в первый раз и мальчик поранился о кусок стекла. Ребёнок безразлично обхватывает его руками за шею и позволяет донести себя до ванной. Там мужчина медленно, боясь ещё больше навредить, стягивает с него порванную майку и поражённо охает, заметив на его худом теле десятки уже начавших темнеть синяков. Становится понятно, что его ногами били в живот — где-то виднелись даже отпечатки от подошвы. Аккерман тут же жалеет, что так просто дал им умереть. Набрав тёплой воды, он осторожно опускает Леви в ванну, начинает смывать с него грязь и покрывшуюся коркой кровь. Мальчик в его руках был похож на безвольную куклу. Он послушно выполнял его указания, не сопротивлялся, даже если Кенни ненароком делал ему больно. А последнего начинает мелко трясти, когда, проведя ладонью по волосам мальчика, он увидел на ней рваный клок.       Аккерман не выдерживает. Хватается двумя руками за бортик и утыкается в них лбом. — Почему? — только и спрашивает Жнец, бездумно глядя в пол.       Леви пробует заговорить, открывает рот, но тут же хмурится из-за треснувшей губы. — Норд испугался… — хрипло говорит мальчишка сорванным от криков горлом, — собаки, пробегавшей рядом… Дверь в их дом была открыта, и он… побежал туда… зацепил случайно стоявшую на столе кастрюлю… Она упала, и они разозлились… начали бить его. Я просил их перестать, взял его на руки, и тогда они… — Леви всхлипывает, но заплакать уже не может, слёз больше нет.       Кенни вдруг прижимает его к своей груди, опускает подбородок на дрожащее плечо и прикрывает глаза. Он чувствует, как чужие руки хватаются за его спину, как мальчик тихо мычит от боли, и Аккерман, слыша это, хочет разнести весь Подземный город до последнего дома, придушить каждого его жителя, убить всех, кто находится поблизости, лишь бы больше к его племяннику никто и на километр не приближался.       Весь оставшийся вечер уходит на многочисленные обработки и перевязки. На ребёнке не было практически ни одного живого места, и Кенни, натыкаясь в который раз на новую ссадину, больно кусал себя за губу, силясь сохранить холодный рассудок, то и дело норовивший сорваться в ту неукротимую ярость. Леви больше с ним не разговаривал, сколько бы мужчина не пытался начать диалог, он словно закрылся от него за непробиваемой стеной. Блеск в его прозрачных глазах пропал, покалеченное лицо держало маску безразличия. Аккерман, поняв его нежелание говорить, прекратил всякие попытки достучаться до него, потому, закончив с лечением, отнёс его в кровать, укутал в своё одеяло и зажёг свечу, чтобы ему не было страшно. Сам же взял лопату и вышел на улицу. Как бы он не убеждал себя в обратном, Норд за эти несколько месяцев стал дорог ему. Благодаря ему их отношения с мальчишкой стали ещё более близкими, да и само животное было на редкость умным. Кенни и не подозревал, что когда-то действительно будет горевать по обычному дворовому коту, но теперь, копая для него могилу прямо перед домом, мужчина не мог избавиться от застывшего в горле кома. Над крестом долго не думал. Взял из кладовки две доски, которые он когда-то использовал для починки пола, укоротил их топором до нужного размера и соединил гвоздями. Потом уложил животное на дно неглубокой ямы, присыпал его землёй сверху и вторкнул в образовавшуюся насыпь самодельную конструкцию.       Он не знал, что Леви наблюдал всё это время за ним, но, заметив его стоящим на одной из верхних ступеней, не ругался из-за игнорирования его наказов оставаться в постели, а просто садится возле него и ждёт, пока подросток опустится рядом и упрётся щекой о его плечо. Они сидят так некоторое время, минут пятнадцать или того больше, смотрят на возвышающийся крест и молчат, каждый думая о чём-то своём. — Нельзя ни к кому привязываться, коротышка, — негромко произносит Аккерман. — Это всегда заканчивается бедой.       Эти слова отзываются иглой в сердце. Кенни, глядя на Леви, осознаёт, что сам здорово оплошал, когда не смог убедить себя избавиться от него в доме сестры.       Теперь он был привязан к этому мальчику, как и тот — к нему.