Бескрайнее озеро

      Следующим днём центральный отдел полиции не может найти своего командира. Аккерман не приходит на службу впервые за два года. Вскоре это "впервые" превращается в обыденность, и уже целую неделю Кенни не появляется в столичном дворце и не поднимается из Подземного города на поверхность. Сутками напролёт сидит около кровати своего мальчишки, кормит его, поит, таскает всевозможные лекарства и отходит только для того, чтобы приготовить еду. Состояние Леви приходило в норму медленно, у него до сих пор болят рёбра и ноет всё лицо, однако физические увечья оказались незначительнее душевных. Он совсем перестал улыбаться, начал мало говорить и двигаться. Аккерман видел эти изменения и совсем не знал способа их исправить. Он пытался с ним обсудить произошедшее, как-то настроить на то, что на этом жизнь не заканчивается, что надо найти в себе силы, чтобы двигаться дальше, только вот мальчик едва ли слушал.       Меняется и мужчина. Ступивший одной ногой на путь исцеления от засевшего под кожу насилия, он возвращается в первоначальную точку, даже ещё дальше, чем был до встречи с племянником. Он становится грубым, не брезговал выпускать свой гнев на первом попавшемся на улице человеке, отчего встречающиеся на его пути прохожие в ужасе разбегались и закрывались в своих домах. Кенни помнил о желании племянника на его восьмом дне рождения, потому старается, как бы ни было плохо внутри, улыбаться, однако улыбка эта больше походит на страшный хищный оскал: уголки губ всегда стремились вниз, обнажая клыки и делая из его лица неискреннюю гримасу.       К концу второй недели Аккерман всё же выбирается из собственного заточения и приходит к королю, чувствуя вину за множественные прогулы рабочих дней. Уж на кого из собрания ему было не плевать, так это на Ури, потому, выдумав жалобную историю о женщине, которую он якобы отправится искать по зову сердца за пределами Сины, Кенни просит разрешения отстранить его на время от службы и поставить на его место своего заместителя. Рейсс недолго думая соглашается, до сих пор испытывая ответную вину за то, что издавна делала его семья по отношению к предкам друга.       Кенни постарел. Всего за два месяца его добровольного отшельничества он умудрился стать на пять лет старше своего возраста, хотя ему даже не было тридцати. Он откровенно запустил себя. Не было ни дня, чтобы он не заходил в бар и не напивался до трясущихся рук. Он даже начинал курить, но быстро бросил, поняв, что сигаретный дым приносил ему только осадок в лёгких, а не так желаемое успокоение. Мог только по привычке, если видел кого курящего поблизости, отобрать пачку сигарет, да так и ходить с ней в кармане плаща, пока не постирает его.       Единственной отрадой для него был полностью поправившийся Леви. Отношения, правда, между ними изрядно охладели, и не последняя вина в этом принадлежала самому мужчине — Аккерман ловил себя на том, что вместо нормальных предложений из его рта лились упрёки по поводу "неподобающего" вида мальчишки. Что именно он имел под этой фразой, подросток долго не понимал, и только когда в его ежедневные занятия начали входить долгие пробежки, какая-то его часть начинала догадываться. Подорванному и травмами, и переживаниями организму было трудно справляться с такими нагрузками, так как Кенни требовал от него безостановочного бега на протяжении нескольких часов, и поначалу Леви вовсе валился без сил уже через десять минут, заставляя мужчину недовольно цокать языком. Этот мальчик был откровенно слабым из-за его прошлого и окружающей обстановки. Больше всего сказывалось отсутствие солнца, согнавшее немало людей в могилу. К пробежкам вскоре присоединились различные упражнения, укрепляющие все остальные мышцы. Аккерман совсем не жалел его, заставлял с утра до ночи изнурять себя тренировками, и нередко когда подросток засыпал прямо на улице, едва прикрыв уставшие глаза. Увидев его в один из таких моментов, Кенни метался между тем, чтобы дать ему вполне заслуженный отдых, и разбудить для продолжения этой экзекуции. Второе он никогда не выбирал.        — Чего разлёгся? — спрашивает как-то Жнец своего воспитанника, найдя его лежащим на полу у кровати. — Ты и половины положенного не сделал, вставай, отродье. — Я н…не могу… — еле слышно шепчет мальчик и тут же тихо вскрикивает из-за пинка тяжёлым сапогом в живот.       Раздражённо скривив губы, Кенни садится на корточки, хватает его за волосы и вынуждает посмотреть на себя. — Не можешь? А знаешь, что могу я? — Он без предупреждения опускает ладонь на его горло, несильно сжимает и слышит испуганный вздох. — Свернуть тебе шею одной рукой. Прямо сейчас. Не хочешь этого? Так борись. Заставь меня прекратить.       Где-то глубоко внутри Леви осознаёт, что попечитель не станет его убивать, что это просто часть его уроков, но инстинкт самосохранения перекрывает здравый смысл, и он, перевернувшись на спину, пытается пнуть его, вырваться из стальной хватки, вот только силы были явно неравны — Аккерман и бровью не повёл, получив удар в колено. Давление на шее после этого усиливается, мальчик больше не может сделать нормальный вдох, изо рта рвутся панические хрипы, когда он понимает, что мужчина настроен серьёзно.       Страсть Кенни к алкоголю сыграла с ним злую шутку. Леви, оттолкнувшись от него двумя ногами, случайно натыкается затылком на пустую бутылку, валяющуюся позади. Он не раздумывает, когда тянется к ней, не сомневается, разбивая её о чужую голову, и испуганно округляет глаза, видя стекающую с его лба кровь. Кислород вновь начинает поступать в мозг, мальчик заходится в раздирающем горло кашле, пока его попечитель медленно прислоняется спиной к стене, дезориентированный. — Кенни?.. — с ужасом, поняв, что натворил, шепчет подросток и подползает к Жнецу, чтобы осмотреть рану. — Простите, я не хо…       Несмотря на боль, Аккерман смеётся. И этот смех настораживает мальчишку. Он опускает потянувшиеся к торчащему из кожи стеклянному осколку руки, замирает на месте. — За что ты извиняешься, идиот? Кому, блять, в этом мире сдалась к чертям твоя доброта? — Кенни небрежно отталкивает его от себя, и ребёнок только сейчас чувствует запах перегара. — Ты жалок, коротышка. Я могу прикончить тебя в любую секунду, а ты и не сможешь мне помешать.       Леви уже не задевают такие слова, он давно внял им и принял за истину. Для него это не оскорбление, а просто жестокая правда.       Утром, Аккерман ведёт его за собой в безлюдный двор, где никто бы не смог им помешать, и бросает перед ним на землю нож, тот самый, с насечками, служащий бесполезным украшением для стены. Мальчик с непониманием смотрит на своего учителя, ждёт от него указаний, а тот снова злится, в раздражении ведёт плечом. — Нападай, — даёт команду Жнец.       И Леви… трусит. Отходит назад, отрицательно мотает головой, хочет выйти из этого закоулка, ощущая себя пойманной в ловушку мышью, однако Жнец слишком быстро оказывается рядом и насильно вталкивает оружие в его похолодевшие пальцы. Мальчик ужасается мыслям о том, сколько жизней забрал этот нож, он будто принимает на себя всю ношу этих смертей, сам становится их палачом. — Давай, мелкий, перережь мне горло, — стоя за его спиной, приказывает попечитель. — Тебе ведь хочется, правда? Ты же меня ненавидишь, я знаю. — Нет! — отчаянно пытается убедить мальчишка. — Я не хочу с Вами драться, не хочу!       Голос практически срывается в рыдания на последних словах, но Кенни нем к ним, равнодушен, на его лице сквозит кричащей злостью, и только глубоко внутри его треснувшее сердце пытается собраться воедино из десятков частей. Ударив племянника наотмашь ладонью по щеке, он сжимает подрагивающую руку в кулак, не даёт ей выдать своего состояния.       Если для того, чтобы сделать этого сопляка сильным, уберечь его, придётся пожертвовать их так долго и кропотливо выстраиваемыми отношениями, мужчина был готов на это. Это его промах в том, что мальчик не был способен защитить себя сам, он виноват в том, что его не оказалось рядом в нужный момент. Значит, и исправлять всё это нужно ему. — Ты мерзкий, слабый ублюдок, которого без труда можно размазать по стенке, — выплёвывает Аккерман, прямо глядя в глаза Леви. — Поднимай чёртов нож и нападай, если не хочешь, чтобы я выкинул тебя в первую попавшуюся помойную яму.       Со слезами, ребёнок подчиняется. Стискивает рукоять, мечется, ищет место для удара и с рваным всхлипом направляет лезвие в бок учителя — там не было жизненно-важных органов. Следующая секунда растворяется в боли. Леви не успел моргнуть, как оказался лежать на земле с прижатым к груди остриём. У него изначально не было никаких, абсолютно никаких шансов на победу, он не понимал, зачем Кенни над ним издевается, зачем устраивает эти сцены показа своего превосходства. Ему хочется разрыдаться от обиды, но, догадываясь, что разозлит этим мужчину ещё больше, до крови кусает язык, позволяет физической боли перекрыть моральную. — Моё горло немного выше, дурачок, — смеётся Аккерман. — Ой, прости, забыл, что кто-то у нас тут коротышка. Ну ничего, у человека и без шеи полно уязвимостей. Вставай, — ледяной приказ, уже без капли веселья.       Леви быстро его выполняет. Поднимается на ноги, отряхивает одежду от грязи и ожидает следующую команду. Он вздрагивает, когда мужчина снова всучивает ему нож, но теперь не отпускает его и сам — накрывает обе ладони племянника, сжимающие рукоять, своей одной. — С твоим ростом лучше выбирать другие места, — спокойней объясняет Кенни, ведёт лезвие к своему животу, останавливает его у бедра и надавливает, показывая угол, под каким нужно наносить удар. — Здесь достаточно лёгкого пореза, и твой враг превратится в беспомощный кусок мяса.       Хотя жизнь учителя, в общем-то, находилась в его руках, у Леви и мысли не возникло усилить давление, двинуть ножом в сторону. Напротив, он пытался отстраниться, боясь действительно поранить мужчину. Было нечто странное и неправильное в этом. С одной стороны, мальчик злился, ведь тело до сих пор гудело и от бесконечных тренировок, и от "воспитания" Аккермана, а с другой — он бы ни за что не стал мстить ему за это, просто не смог, сколько бы он не кричал и не бил его. Мужчина, будто прочитав его мысли, без малейших опасений приставляет лезвие к своему запястью. — Сюда сложно попасть, но если сможешь — смерть наступит примерно через пятнадцать минут, — размеренно объясняет он, снова наглядно демонстрируя траекторию удара. — Главное, перерезать вены. Так что, если кто распустит руки, целься в них. Чтобы обездвижить, бери чуть выше, у локтя. Постарайся задеть сухожилия.       Леви слушает эти страшные слова вполуха. Кенни произносил их с настолько будничной интонацией, словно сейчас он рассказывал не о способах убийства, а о том, как чистить картошку, и это пугает ребёнка. Конечно, он знал, что живёт вместе с убийцей, он понял это в самый первый день их знакомства, но только сейчас до него полностью дошло осознание этого.       А ещё он боялся. До безумия боялся разочаровать попечителя и потерять его, потому, едва Аккерман отходит и даёт немое разрешение на начало их небольшого спарринга, Леви со всех сил отталкивается ногой и, сжимая нож, выбирает своей целью живот. Он двигается быстро, резко, Жнец даже сперва теряется, не сразу реагирует на летящее в него оружие, но в последнюю секунду отходит одним шагом в сторону и, сделав подсечку, смотрит на ударившегося лицом о землю мальчишку. — Это было почти неожиданно, — выносит вердикт мужчина. — Тебе недостаёт уверенности. Не бойся зацепить меня, я от такого не сдохну. Подъём, коротышка, не спи.       Похоже, он перестарался. Кенни теряет всякую уверенность в правильности происходящего, увидев влажно блестящие глаза приподнявшегося на локтях мальчика. Каким бы бессердечным он ни был, но его слёзы всегда били в единственное светлое место в его душе, точно туда, где он был не просто душегубом, а дядей этого бедного ребёнка. — На сегодня хватит, — щадит он племянника. — Иди домой.       Однако это был первый и последний раз, когда эмоции одолели трезвый рассудок.       Следующие полгода Аккерман не заставляет его сражаться, только учит различным приёмам, гоняет по двору и показывает новые, всё более извращённые и эффективные техники убийств — единственное, чему хорошо был обучен он сам. Тренировки тяжело даются Леви, а ещё тяжелее для него было понимать, в кого хочет превратить его Кенни. В безжалостного убийцу, без так ненавистной ему доброты и милосердия. Мальчик противится этому, пытается притворяться больным, но мужчину тяжело обмануть, потому этим он только злил его, вынуждал снова и снова вливать в себя бесчисленное количество алкоголя, уже тёкшее по его венам вместо крови.       Через год подросток начинает курить, его голос грубеет, а сам он становится отстранённее. Больше Леви не сопротивляется урокам, и это приносит плоды — в свои двенадцать с четвертью он был способен одолеть в бою любого, кого кидал против него попечитель. Он по-прежнему не убивал, но пока от него этого и не требовалось. ***       К лицу стремительно приближался кинжал. Леви, позволив ему оставить между ними не более пятнадцати сантиметров, спокойно берётся ладонью прямо за лезвие и заставляет этим Аккермана остановиться. Тот с недоумением смотрит на стекающую по запястью ученика кровь и тут же, цокнув языков, хватает его за волосы, приближая его лицо к своему и гневно хмурясь. Мальчик спокойно выдерживает взгляд тёмных глаз, не моргает и не жмурится. — И что за хрень ты сделал? — возмущённо шипит Кенни. — Отобрал у Вас оружие, как Вы и приказали, — с наигранным непониманием отвечает мальчишка. — Отобрал? Не смеши, придурок, ты остался жив только потому, что я этого захотел. Мне ничего не стоило сейчас перерезать тебе горло. Враг бы не стал тебя жалеть. — Ну так зачем сдерживаетесь? — нагловато, совсем без страха, спрашивает Леви. — Убили бы меня и всё. Пили бы сейчас в каком-нибудь баре свой дерьмовый виски, а не тратили время на меня. — Его губы изгибаются в улыбке, и Аккерман сначала упрямо хмурится, но после тоже усмехается, отпуская его. — Ты прав, коротышка, компания бухла предпочтительней твоей. Пойдём в дом, есть хочу.       Аккерман перестаёт улыбаться, механически осматривает рану подопечного. Леви же только отмахивается от этой напускной, как он считает, заботы и вытягивает из кармана сигарету, которую мужчина тут же отбирает и втаптывает сапогом в грязь. — Ну ты совсем оборзел, мелкий. Ладно, пока я не видел, но прямо при мне ты как додумался это делать? Совсем мозги последние тебе отбили? — А что, будете запрещать мне курить? — невинно поднимает брови ребёнок. — Прямо как отец?       Щёку обожгло резким ударом. Леви не удивляется, он давно привык к боли, да и бил Кенни далеко не так сильно, как мог, потому только прижимает ладонь к лицу и тихо хмыкает. Кажется, он нашёл слабое место у Жнеца. — А ты осмелел, — с гордостью внутри себя говорит Аккерман. — Однако смелость иногда превращается в слабоумие, не заигрывайся.       Они выходят из узкого дворика на главную улицу, больше не разговаривают, выглядят двумя незнакомыми прохожими, Леви даже, идя позади, держит расстояние в несколько метров, осматривает попадающихся им на пути людей. И на этот раз, вместо привычных оборванцев, замечает одетого в выглаженную форму солдата, идущего по дороге навстречу им.       "Полицейский?" — с еле видным страхом думает мальчишка, кладёт руку на рукоять ножа, но глядит на Кенни и понимает, что он не обращает на незнакомца никакого внимания. Значит, опасаться нечего.       Вскоре, когда солдат проходит мимо, Леви оборачивается и замечает на его плечах зелёноватый плащ с двумя перекрещивающимися белыми крыльями. Он не знал этой эмблемы, не знал, кем был этот человек, и это всё больше озадачивает его.       В гостиной Аккерман на удивление подростка сам обрабатывает ему порез, сам накладывает швы и обматывает бинтом. Мальчик считает это добрым знаком и решается расспросить его: — Кем был тот хмырь в форме? — поправляя немного криво сидящую шляпу на голове попечителя, невзначай интересуется Леви, потом вовсе снимает её и бросает на дальнюю часть стола. — Какой именно? В мире много хмырей в форме. — Тот, кто шлялся у нашего дома минут двадцать назад. С крыльями на плаще. — А, ты про этого самоубийцу, — догадывается Кенни, встаёт и падает на диван, слыша, как племянник тут же оказывается рядом и ложится затылком на его колени. — Спать тебе, что ли, негде… — вроде бы бормочет недовольно, но уголки губ то и дело норовят подняться. — Расскажите, кто это был, — устало повторяет мальчик. — Да так, один придурок с промытыми мозгами, который готов отдать жизнь за призрачную победу над титанами. — Тита…нами? — Огромные чудовища, живут за всеми тремя стенами и как хобби пожирают людей. Интересные ребята, в общем. Против них воюет разведкорпус. Тот человек с крылышками — один из разведчиков. Хрен знает, что он забыл здесь, но обычно они только высасывают из народа налоги и дохнут как мухи на экспедициях. — Но зачем они вообще тогда выходят за стены? — с искренним любопытством открывает рот Леви. — Безопасней же оставаться вдали от этих… титанов. — Да шило у них в заднице, вот и всё, — не желая углубляться в это, Аккерман притворяется спящим. — Тц, я вижу, когда Вы врёте, — обиженно складывает руки на груди подросток. — Зачем? Разведчики же не причиняли Вам вреда, почему Вам тогда тяжело про них говорить? — А ты чего вдруг захотел про них узнать? Одним из них, таким же полоумным идиотом, планируешь заделаться? — Я впервые слышу о них! — протестует Леви, и Аккерман небрежно сталкивает его с себя на пол. — Больше даже не начинай про них, — наказывает мужчина, подходя к выходу. — И никогда не связывайся с ними, им плевать на тебя, для них все солдаты просто куски мяса, расходный материал. Сдохнешь — и о тебе никто не вспомнит.       Хлопнув дверью, Жнец долго петляет переулками к бару. Это заведение находилось на другом конце города, он специально ходил именно сюда, чтобы никто из посетителей ненароком не заметил его вместе с племянником, поэтому для всех них он всего лишь наёмный убийца с сомнительной моралью. Кенни заваливается за стол, подзывает девушку-официантку и сразу, не мелочась, заказывает две бутылки виски. Первую он опустошает уже через пять минут, вторая остаётся полной ненамного дольше. Он в приятной усталости прикрывает глаза и вдруг слышит приближающиеся к нему шаги. Настороженно сжав под плащом рукоять кинжала, Аккерман вздёргивает подбородок и натыкается на первый взгляд на группу пьяниц. Трое мужчин помладше и один седовласый старик останавливаются у его столика. — Ну и? — без любезности кривится Кенни, не радостный этим визитом. — Говорите уже, не бесите своим тупым видом. — Слухи ходят, теперь ты один из полиции, — издали начинает старик. — Многое можешь. И послужить мне одним делом тоже.              Аккерман не находит сил для смеха, обходится одной неприятной ухмылкой. — Я служу только одному человеку, и он не походит на такую грязную свинью, как ты. — Зря ты так, — не унимается незнакомец. — Непохоже, что этот человек достойно одаривает тебя за работу, а вот я готов проявить щедрость. — Найди другого придурка, кто будет для тебя разгребать дерьмо, мои услуги немного другого толка. — Именно из-за этого я и обратился к тебе.       После этого, раздражение Кенни стихает, ему становится интересно, зачем он им нужен. — И что же такого ты надумал сделать, безумный старик? У тебя же, как говоришь сам, уйма денег, так пойди и используй их по назначению. — У меня есть деньги, но у тебя — власть. — Мы обладаем одним и тем же, — скептично возражает Аккерман. — Тут ты не прав. Видишь ли… я занимаюсь такими вещами, которые не очень чествует полицейские, охраняющие лестницы. Поэтому я обратился именно к тебе. Только ты обладаешь достаточным влиянием, чтобы закрыть глаза остальных на то, какой товар мне нужно доставить отсюда на поверхность. Деньгами подкупить не получится, я хорошо знаю их, так что только ты способен помочь мне. А за эту помощь я хорошо вознагражу тебя, можешь не сомневаться в этом.       Этот безобидный на вид пожилой мужчина торгует людьми — Кенни понял это лишь сейчас. И, по правде, ему было… плевать. Хотя, если следовать должностной инструкции, он должен был арестовать и его, и друзей-сообщников, сейчас его больше волновали тренировки Леви, чем все эти непотребства, происходящие за пределами их дома. Он был плохим блюстителем закона, но блестящим Ликвидатором.       А потом в его голову бьёт одна страшная догадка. — И кого вы хотите… — Жнец неосознанно сжимает кулаки, — доставить?       Старик кладёт на стол несколько купюр, оплатив заказ Аккермана. — Вся информация после твоего согласия, — выходя на улицу со своей свитой, осведомляет он полицейского.       А Кенни, пошатнувшись от странного опасения, сразу следует за ними, быстрым шагом догоняет и по-королевски кланяется, жаль только, шляпы нет, так бы он и её приподнял. — Тебе удалось завладеть моим интересом, старик, — ухмыляется. — А теперь позволь узнать, кому не повезло встретиться с тобой.       Торговец внимательно изучает его, въедливо вгрызается взглядом вплоть до кончиков ушей, не покраснели ли они, однако Кенни был слишком искусным лжецом, даже его сердце не стало биться чаще ни на один удар. — Далеко отсюда живёт один мальчишка лет десяти, — убедившись в чистоте его намерений, раскрывает старик свои. — Я случайно увидел его на прошлой неделе, он в это время читал на крыльце. С ним, похоже, никто не живёт, ни один человек не приходил, я следил несколько дней, так что проблем не будет.       Не приходил, потому что Кенни в это время был далеко за Розой. Его разрывает осознание этого на части, ему хочется порвать всех четверых в клочья, но, прикусив губу, убеждает рвущегося наружу зверя поумерить пыл и окончательно убедиться в планах незнакомцев. Быть может, они охотятся совсем на другого ребёнка. В любом случае, кто бы ни был целью, Аккерман позволяет им заработать менее болезненную смерть, пустив их к своему дому, чтобы убедиться, что они действительно посмели покуситься на жизнь и свободу Леви, его Леви. И они идут точно к нему. По тем же улицам, по которым возвращался бы к племяннику сам Кенни, по тем же переулкам, хотя он не раскрывал адреса.       Когда до нужного места остаётся всего один поворот, Аккерман, свернув первее всех за угол, исчезает. Его спутники, увидев вмиг пропавший чёрный плащ, настораживаются, встают полукруглом и в панике озираются по сторонам. Застигнутые врасплох, они пытаются звать, найти его. Младший из мужчин бросается вперёд, туда, где Жнеца видели в последний раз, и тут же, дёргано выгнувшись, падает наземь с пулей во лбу. Сообщники в гневе вооружаются, достают пистолеты, целятся в пустоту, даже стреляют, надеясь вслепую достать убийцу. — Выходи, чёртов ты мусор! — кричит, брызжа слюной, другой торговец, защищающий потерявшего дар речи старика. — Засады устраивать ты мастер, а лицом к лицу кишка тонка, да?!       В живот вонзается что-то обжигающе холодное. Мужчина резко замолкает, роняет голову и с ужасом в глазах видит, как рукоять кинжала, застывшая у рёбер, начинает своё движение вниз, безжалостно распарывая его кожу и плоть, вываливая внутренности наружу. На разбитую дорогу падают тёмные, блестящие в темноте, кольца кишечника. Несчастный отчаянно брыкается, но Кенни, "обнимающий" его со спины, держит крепко, всё ещё не вынимая лезвие. — Зато у тебя, смотрю, вовсе не тонка, — шепчет жертве на ухо Кенни и закрывается дёргающимся в агонии телом от громыхнувших выстрелов.       Стрелок боится, все его конечности дрожат, оттого ни один из них не задевает Аккермана. Зато Жнец, метнув кинжал, вонзает его точно в цель, в уязвимое горло, отчего мужчина хрипит, давится кровью и вскоре стихает. Последний выживший, безобидный старик, пытается спастись бегством, что, конечно же, заканчивается провалом, — Кенни, без усилий нагнав его, делает подсечку и, достав из своих ботинок шнурки, связывает ими новоявленного пленника по рукам и ногам. — Что ты… — сипит торговец, едва его потащили по земле, а лицо начало биться о камни. — Что ты делаешь? — У тебя есть дети? — как ни в чём не бывало спрашивает Аккерман. — Есть… — слишком очевидно врёт старик в надежде на пощаду. — Есть! — повторяет громче. — Два мальчика, они ждут меня! Тебе не понять, какого это: знать, что тебя ждут свои, родные, дети! Ты обычной бабник, так ведь?! — К сожалению, не понять, — искренне сожалеет Жнец. — Но и ты не отец. Что за отец будет днём продавать на радость всяким извращенцам разных сортов чужих детей, а вечером обнимать своих? Чужих детей не бывает. — Хорошо, ты прав! Отпусти же меня, ты убил моих людей, я прощаю тебя, только оставь меня в покое! — Боюсь, не получится. — Я дам тебе денег, много денег! — прибегает к последнему шансу выжить торговец. — Столько, сколько твоя полиция не давала тебе за всю жизнь! — Говорю же, не получится. Если у тебя правда были сыновья, ты должен знать, что их нужно воспитывать, учить многим вещам. Вот и мне нужно научить кое-чему своего, твоё мерзкое тело поможет в этом.       Леви не спит, это видно по источающим свет окнам от зажжённых свечей. Он никогда не ложился спать без Кенни, когда тот, конечно, планировал возвращаться на ночь, вот и сейчас терпеливо дожидался его прихода. Наверное, он и не предполагал, чем закончится сегодняшний день.       Поддавшись удару ноги, дверь распахивается, пропускает внутрь дома уличный холод. Подросток, вздрогнув от неожиданности, подскакивает со стула и следит за втащившим в гостиную незнакомца попечителем, задаёт немой вопрос и не получает никакого ответа. — Поздоровайся, — кидает Аккерман мальчику, — у нас в гостях новая часть твоих тренировок. — Что происх…одит, Кенни? — теряется Леви, встав рядом, машинально спрятавшись позади мужчины и взявшись за кусок его плаща.       Аккерман развязывает пленника, даёт ему почувствовать свободу, но, как только старик рвётся к выходу, перехватив его за локоть, валит на пол и безошибочно перерезает пяточное сухожилие на обеих ногах, лишив всяких надежд на побег. Торговец кричит, пытается встать и тут же падает обратно, более неспособный этого сделать. Мальчишка пятится к стене, упирается в неё лопатками и убеждает себя, что это просто сон, страшный кошмар, что его здесь нет, что он не слышит этих истошных воплей. Он закрывает уши и испуганно вскрикивает, когда Кенни хватает его за запястье, тянет к валяющемуся в беспомощности старику и, усадив на колени, кладёт впереди нож. — Не надо! — надрывает связки жертва, делая попытки уползти к двери. Та, как назло, открыта, но это совсем не означает то, что она может спастись. — Бери, — заглушает все звуки вокруг тихий голос опустившегося рядом, прямо позади, Жнеца. — Бери нож, Леви. Пора взрослеть. — Нет! — с бешеными глазами мотает головой подросток, упираясь спиной в его грудь. — Не надо, я не буду его убивать, не буду, умоляю, не надо! — Мы же давно договорились об этом. Я говорю — ты делаешь. Сейчас я говорю тебе взять нож и вспороть этому мешку с дерьмом горло. Ты же умный мальчик, знаешь, как это делать. Или напомнить?       Не дожидаясь ответа, мужчина хватает племянника за волосы, задирает его голову, закрывает ладонью рот и приставляет лезвие к левому уху. Леви замирает, впервые действительно испугавшись того, что он может убить его. — Порез должен быть в форме полукруга, как бы огибать шею. Тебе нужно перерезать обе артерии, тогда жертва умрёт быстро, примерно через двенадцать секунд, и не успеет закричать.       Нож оказывается у правого уха, не пролив ни единой капли крови. Аккерман пихает мальчика к почти добравшемуся до порога мычащему что-то старику, вжимает последнего в стену и терпеливо ожидает действий своего ученика. — Смелее, мелкий, эта свинья начинает вонять. И знаешь, что-то мне подсказывает, эта тварь не стала бы так долго колебаться. Он бы убил тебя в ту же секунду, когда представилась возможность.       Леви дрожит. Он держит нож, его ладонь, сжимающая рукоять, неподвижна, а вот сам он, как лист по ветру, трясётся и сдерживает рвущиеся слёзы. Он до последнего ждёт, думает, попечитель смилуется, не станет доводить всё до конца, ведь он давно не поднимал этой темы, уже больше года. Но Аккерман не отступает от своего ни через минуту, ни через две. Тогда, всхлипнув от неизбежности, подросток прижимает лезвие к коже под челюстью старика, туда, куда учил его Кенни. Торговец снова кричит, вырывается, извергает сотню молитв, бесконечные мольбы и проклятья. И это снова останавливает мальчишку, чувства одолевают его, ему жалко этого несчастного, он не понимает, почему должен забрать его жизнь и тем более таким варварским способом. — Клянусь, Леви, — выходит из себя Аккерман, — не сделаешь этого — я уйду сегодня же. Ты слышишь? Сегодня. А ты останешься гнить в этой яме жалким, трусливым куском мяса, который не в состоянии сделать один-единственный грёбаный порез.       И это действует. Угроза о расправе бы не подействовала, но это — хуже. Леви боится умереть меньше, чем остаться одному, без Кенни.       Поэтому, с криком раненого зверя, мальчик пятнает себя второй за свою недолгую жизнь смертью. Вдавливает лезвие в кожу, одним движением ведёт влево, оставляя за ним кровоточащую, идеально ровную линию. Он считает секунды. Проходит пять, десять, одиннадцать, и на двенадцатой старик перестаёт двигаться, валится набок и стихает навсегда. Под ним быстро натекает лужа крови. Она была везде: под трупом, на ноже, на руках, на лице. Внутри него, под его кожей, в его венах — чужая, грязная кровь. Леви роняет оружие, вытягивает перед собой ладони, осматривает их мёртвыми глазами, из которых градом полились горячие неконтролируемые слёзы. — А ты прирождённый убийца! — с довольным оскалом заявляет Кенни, наклонившись к бездыханному телу. — Даже мой первый разрез был не таким изящным. Молодец, коротышка, меньшего от тебя не ожидалось. — Теперь Вы довольны? — тихо выдыхает Леви, его губы дрожат, пытаются то ли сложиться в безумную улыбку, то ли исказить лицо в рыданиях. — Теперь ты гордишься мной?       Жнец избавляется от мимолётного веселья, переводит взгляд на осевшего на пол племянника и понимает, что сломал его. В его серых глазах больше не было ничего, только страшная пустота. Если буквально пару минут назад в нём было столько эмоций, сколько за всю жизнь он не показывал, то сейчас от него осталась пустая оболочка. Это пугает, но одновременно приносит облегчение — теперь его мальчик не даст никому отнять свою жизнь, теперь он не будет колебаться, случись когда-нибудь ему снова убивать. Кенни молчит, проигнорировав оба вопроса, наблюдает за тем, как Леви поднимается на ноги, подходит к ведру воды и начинает яростно смывать разводы бурой жидкости с ножа, потом принимается за свои руки, но, сколько бы не мыл их, ему кажется, будто они становятся только грязнее. Кожа окрашивается в красный, где-то даже появляются ссадины и потёртости от ногтей, однако подросток всё не останавливается, пытается избавиться от этого мерзкого ощущения, покрывшего всё его тело едким налётом. — Леви. — Аккерман, сев рядом на корточки, берёт его запястья в свою ладонь, вынуждает остановиться. — Леви, послушай… — Тебе нравится убивать? — несмело улыбается мальчик. — Нравится, когда Вас… умоляют о пощаде, когда кровь течёт везде… В-вы не жалеть их совсем, да? — Мне не нравится убивать, — с запозданием отвечает мужчина, сбитый с толку его поведением. — Мир жесток, коротышка. Не убьёшь ты — убьют тебя.       Завтрашним утром в Подземный город спускаются отряды военной полиции. Они долго, больше недели, ищут того, кто убил известного торговца и его приспешников, поэтому Кенни забирает Леви с собой в снятую далеко от их дома комнату. Тот не говорит ему ни слова, молча делает всё, что он ему приказывает, и это пугает Жнеца. Подросток, каким бы ни был он молчаливым до этого, теперь окончательно замыкается в себе, походит на сломанную куклу, и лишь иногда, когда Кенни буквально заставляет его вступить в диалог, когда не остаётся другого выхода, разговаривает. Его ненормальная тягость к чистоте увеличивается, теперь Леви моется несколько раз в день, желая отмыться наконец от крови, убирает их комнату до последней пылинки и вынуждает попечителя делать так же.       Через неделю расшатанное состояние Леви приходит в норму. Он становится спокойным — даже слишком — и задумчивым. Превращается в маленькую копию своего дяди: начинает пить, пока Аккерман не видит, не прекращает курить, а, наоборот, теперь вместо двух сигарет в день он выкуривает все пять; и продолжает тренироваться практически до потери сознания. Спустя год эти тренировки делают из него, несмотря на совсем юный возраст, второго по силе человека, живущего под землёй. Черты его лица заостряются, мышцы крепнут достаточно для того, чтобы дать отпор любому, кто посмеет бросить ему вызов. Люди относятся к нему с опаской, почти как с самому Кенни, и предпочитают обходить его стороной, встретив на улице. Теперь убийство для него — такая же обыденность, как и протереть стол. Под его нож попадают все, кто хотя бы немного проявляет неуважение к нему или его попечителю, а однажды пришлось расправиться и с полицейским, копавшими под командира Ликвидаторов. Кенни хвалит его, с невысказанной вслух гордостью треплет по волосам, но внутри душу раздирает от осознания, в кого он превратил своего мальчишку, того светлого и доброго мальчика, не заслуживающего всего того, через что ему пришлось пройти. Он убеждает себя, что так надо, что только так он сможет сохранить ему жизнь, однако от этого совсем не легче.       У Леви нет друзей, и это неудивительно. Дети его возраста боятся даже просто подойти к нему, чтобы познакомиться, а он больше не способен довериться кому-либо, кроме Кенни. Да и необходимости окружать себя слабаками и трусами он не видит, всегда полагается только на себя и свою силу. Её, конечно, не достаёт при драке с Аккерманом, зато подросток гораздо быстрей его, и с реакцией дела были заметно лучше, так что, хоть он и ни разу не победил своего учителя в равном поединке, проигрыши его не были такими разгромными, какими могли быть. *** — Ты опоздал, — с явным негодованием говорит сидящий за столом мальчишка, сжимая в руке бутылку открытого виски.       Сегодня был его четырнадцатый день рождения. Никакого праздника в их доме в эту, казалось бы, знаменательную дату второй год подряд нет. Кенни больше не ходит на рынок за пирогом, не дарит никаких подарков, не поздравляет обычным словом. Не то чтобы Леви расстроило то, что в этот раз он даже не потрудился вернуться не посреди ночи. Скорее, ему было просто одиноко пить одному.       Аккерман стягивает с себя плащ, проходит в центр гостиной и, сняв шляпу, небрежно бросает её, слишком большую, на голову племянника. Пока Леви отвлечён, он отбирает у него алкоголь и прикладывается к горлышку сам. — Купи себе своё! — выпутавшись из широких полей, возмущается подросток. — Снова пьёшь, — негромко замечает мужчина и садится на соседний стул. — Не пью, а выпиваю, — буркает Леви, закрывает лицо шляпой и утыкается носом в скрещенные на столе руки. — И вообще, я не без повода. Вспомнишь, что за он? — Сопляк, не принимай меня за совсем старика. Сегодня стукнуло четыре года, как ты драишь мои полы. — Ха-ха… — нехотя смеётся мальчик. — Что бы ты без меня делал, правда? — Помер бы в грязи как сфинья, коротышка. К чему вспоминать прошлое? — Знаешь… последнее время я много думаю о своём отце. Мама никогда не говорила, кем он был, а мне вот интересно, где он сейчас. Знает ли он вообще о моём существовании?..       Сердце пропускает удар. Аккерман, подавившись алкоголем, кашляет, опускает опустевшую бутылку на пол, и на плечо его садится демон, шёпотом вынуждающий его соврать, наплести племяннику то, что он ему не дядя вовсе, а кое-кто гораздо ближе. Эта безумная идея как быстро зародилась, так же быстро и покинула его. Он был хорошим лжецом, но обманывать Леви никогда не мог. — Твоя мать работала в борделе, — твёрдым голосом рассказывает Жнец. — Вероятно, тебя заделал один из её клиентов. И не думаю, что он знает о тебе. Мужики, нанимающие проституток, обычно не задумываются, откуда берутся дети. — Вот как. Моя мама была красивой, — с гордостью бормочет Леви и вдруг глядит на своего собеседника. — У неё были длинные чёрные волосы и серые глаза, прямо как у меня. — Выжидает паузу. — Возможно, и у моего отца были такие же… Я читал, светлый цвет слабее чёрного, так что, может быть, он был блондином или хотя бы русым. Но, признаться, я пока не встречал серых глаз у живущих здесь людей… — Они очень редкие, — пытается убедить его Кенни. — Да, — ухмыляется подросток, — наверное. Кстати, я не помню, чтобы ты когда-нибудь встречался с моей матерью в прошлом. Хотя вы же были знакомы, так? — Тц, что за допрос ты устраиваешь, паршивец? Я заходил к вам тогда, когда ты был меньше раза в четыре. Естественно, ты не можешь меня вспомнить. — Ну да… звучит логично, — совсем не веря ему, а потому решая сменить тему, соглашается Леви. — Сегодня несколько полицейских приходили, кружили тут вокруг дома, тебя, кажется, искали. — И как? Поздоровался? — Трупы скормил собакам, не переживай. — Не жалко собачек-то? — в шутку спрашивает Кенни. — Подавиться ведь, бедные, могли. — Не подавились же, — пожимает плечами мальчишка. — А полицейских? — А что с ними? — с искренним любопытством задаёт ответный вопрос Леви, и Аккерман в растерянности замирает. — Их тебе не жалко? — всей душой надеется он на положительный ответ. — Нисколько, — хмыкает подросток. — Эти выродки спрашивали людей про тебя, хотели, вероятно, выслужиться перед начальниками. Они заслужили то, что с ними случилось.       Кенни не любил показывать внешне эмоции, считал, этим будут пользоваться враги, но в эту секунду его маска вечного безразличия с громким звуком треснула, развалилась на десятки частей и упала к его ногам ненужным мусором. Сейчас он окончательно понял, что натворил. Он вырастил безжалостного убийцу, готового убить без малейшего сожаления любого, кто помешает ему. Его должно радовать это, ведь, чтобы достичь этого, было потрачено без малого три года бесконечных тренировок и уроков, теперь его мальчишка до неприличия силён и умён, однако счастливым мужчина не выглядел — он был подавлен, его тошнило от самого себя.       В этот день он впервые подумал о том, что их с Леви дороги должны разойтись. Этому миру достаточно и одного монстра. — Кем ты хочешь стать в будущем, мелкий? — интересуется Аккерман, стараясь делать вид, будто всё в порядке. — Только не говори про этих поганых разведчиков, мне и без этого достаточно про них разговоров. — Я и не собирался, — якобы возмущается мальчик. — И я не думал про это… Нельзя загадывать наперёд, сам говорил.       Леви действительно никогда не задумывался над этим. Он всего лишь мальчишка, живущий одним днём и не строивший планы на будущее. Да и какое будущее у него может быть? Соревноваться с учителем, кто больше жизней унесёт в ад? — Но у тебя же должны быть какие-то мечты, разве нет? — не сдаётся Кенни. — А ты о чём мечтал в моём возрасте? — Ну… не думаю, что тебе будет интересно. — Ты мечтал о смерти всех полицейских. Хотел, чтобы все они перестали существовать, и делал всё для этого, — как тонкий психолог отвечает за мужчину подросток. — Думаю, я хочу того же.       Следующим днём Жнец уходит. Ничего не говорит своему подопечному, просто просыпается ранним утром, когда Леви ещё спит, выскальзывает за дверь и поднимается по высокой лестнице наверх, искренне веря, что больше не вернётся в Подземный город. Первым же делом он идёт в бар, тратит забытые в карманах плаща деньги на выпивку и сигареты, отчаянно желает опьянеть и забыть об этом странном чувстве опустошения, безостановочно терзавшем его с самого пробуждения.       Вливая в себя очередной стакан виски, мужчина понимает, что организм, как назло, противится влиянию градусов, не даёт ему так нужное забвение. В этом баре наёмный убийца просидел до самого вечера, одинокий, но полностью трезвый. Официантки, несмотря на то что рабочий день закончился, почему-то не выгоняют его, позволяют заказать ещё несколько бутылок алкоголя, даже садятся рядом и пытаются понять, что же с ним, грозой всех трёх стен, случилось. Кенни не был разговорчивым собеседником и уж тем более не в его характере рассказывать первым встречным о своих проблемах, но сейчас, впервые в жизни так сильно нуждаясь в чьём-либо совете, выкладывает всё: и про Леви, не говоря, конечно же, кем ему приходится мальчик и где он живёт, и про тяжёлые между ними отношения, и про повисшую над ним дилемму. Девушки, озадаченные таким откровением, некоторые время молчат, думают, могут ли они помочь в такой ситуации, а потом одна из них задаёт один-единственный вопрос: — Вы уверены, что ему будет лучше без Вас?       Он разом переворачивает все убеждения Аккермана. Ладно, он, тридцатилетний мужчина, знавший все подлости этого мира, как-нибудь переживёт расставание, но что станет с нелюдимым подростком, умеющим доверять только одному человеку? Теперь он был достаточно сильным, чтобы не умереть в этой выгребной яме, однако по-прежнему не мог победить своего учителя, и тот не мог смириться с этим.       Кенни возвращается домой через неделю. Леви, столкнувшись с его молчаливой фигурой в гостиной, не удивляется такому долгому отсутствию — попечитель мог не появляться здесь и целый месяц. Он просто скупо здоровается с ним, хочет приготовить им обоим чай, потому подходит к печи и в непонимании поднимает брови, когда его хватают за локоть и ведут на улицу. Мальчишка послушно плетётся следом, без споров поднимает брошенный на землю нож и встаёт в стойку, едва мужчина останавливается напротив него и даёт неозвученную команду атаковать.       Увернувшись от первого удара, Кенни обещает себе остаться, если подопечный снова проиграет ему, и уйти, если он выиграет. Вероятность второго была предельно низкой, он прекрасно понимал это, ведь не мог же Леви за эту неделю, что его не было рядом, настолько прибавить в силе, чтобы одолеть своего учителя, гораздо более опытного.       Подросток, не обращая внимания на неудачи, снова и снова целит в уязвимые места, без страха поранить направляет туда лезвие. Сначала пытается задеть бок мужчины, потом запястья и живот. Он, как считал сам, двигался быстро, не допускал ошибок, но Аккерман не давал оставить на себе ни царапины, даже без оружия умудрялся выглядеть гораздо внушительнее его. — Плохо, — передавая броском уроненный нож в руки племянника, хмурится Кенни, глядя на то, как он тяжело дышит. — Я по твоим глазам вижу, куда ты хочешь ударить. — Мне что же, с закрытыми глазами с тобой драться? — скептично спрашивает Леви. — Если мозгов нет, можешь и с закрытыми, — смеётся Жнец. — Думай, коротышка, враг не будет рассказывать тебе, как его победить.       Спустя небольшую передышку, Леви решается на обманный манёвр: делает вид, словно намеревается вновь атаковать в живот, устремляет туда остриё, но тут же, минуя летящий в него кулак, обходит оппонента с левой стороны и оказывается за его спиной. Кенни, позволив ему себя обмануть, пару мгновений остаётся недвижимым, молчит, а внутри его разрывает от неправильности этого — он именно позволил мальчишке себя победить, а не по правде попался на его уловку. По крайней мере, так убеждает себя он сам.              Внутри что-то щёлкает, Аккерман резко, шагнув назад, сжимает пальцами горло племянника, слыша привычные хрипы. Леви хватается за его запястье, просит отпустить, но всё бессмысленно. — Что же ты будешь делать теперь? — шепчет мужчина, прижимая лезвие кинжала к месту под ухом. — Станешь умолять меня прекратить? А разве враг прекратит? Борись, коротышка, здесь твои мольбы не помогут. — В подтверждение своих слов, он надавливает на рукоять.       По шее катятся красные капли, пачкают некогда белоснежный воротник рубашки Леви. Он с запоздалой паникой, ужасом что-то мычит, дёргается в железной хватке, не верит, что его действительно сейчас медленно убивают, что это делает единственный, кому он безоговорочно доверяет. Его глаза наполняются настоящим, животным страхом.       Кенни не сразу понимает, что натворил. Прежде, чем это происходит, он успевает оставить уже кровоточащий порез в несколько сантиметров. В следующую секунду его ногу охватывает болью. Аккерман, машинально отняв лезвие, опускает взгляд и видит торчащую чуть выше его колена рукоять от ножа Леви, пока сам мальчик, пользуясь заминкой, отталкивает мужчину от себя и зажимает рану двумя ладонями. Волнение за его жизнь буквально парализует Кенни, не даёт ему сдвинуться с места. Он только и может смотреть на то, как племянник с опаской пятится от него, не может просто находиться рядом с ним.       Избавившись от шокового оцепенения, Жнец, наплевав на собственную ногу, на вероятность её в скором времени потерять из-за инфекции, хватает ребёнка, не реагирует на его яростное сопротивление, тащит в дом и садит на диван. В шкафу он дрожащими руками находит нужные медицинские средства, с трудом продевает нить в иглу и принимается устранять последствия своей… несдержанности? Он не знает, не может понять, что же им двигало пару минут назад, как он мог причинить вред единственному, кому никогда не хотел зла, кого любил самой искренней любовью, на какую только был способен бессердечный убийца. Леви, отчаянно вжимаясь в спинку, сначала противится его помощи, потом, когда из-за анемии начала кружиться голова, он всё-таки смиряется, даёт игле проникнуть под кожу и тихо боится своего учителя, впервые за всё время их сожительства.       На полу, под стоящим на колене мужчиной, появляется тёмная лужа крови — видимо, лезвие проникло достаточно глубоко, но это его волновало сейчас меньше всего, он даже не чувствует промокшие насквозь брюки. Его трясёт, впереди всё расплывается, движется, Кенни одним только чудом заканчивает процедуру, отходит от молча наблюдавшим за его действиями подростка и обхватывает окровавленными пальцами рукоять ножа. Леви предостерегающе было тянет к нему ладонь, безмолвно просит не делать этого, помня о прочитанном в медицинских учебниках, вот только слишком поздно, Аккерман успевает выдернуть из раны оружие. Толковых врачей в Подземном городе не было, а на поверхность мужчина вряд ли успеет подняться с торчащим из колена ножом не потеряв сознание по дороге, так что, наспех продезинфицировав пострадавшую ногу, он обматывает её бинтами и надеется, что этого достаточно, чтобы добраться до лестницы.       В Митре, ввалившись в первую больницу, он, отмахиваясь от медсестёр, прижимает к груди лучшего врача свой кошелёк и ведёт его обратно, к оставшемуся дома Леви. Пока специалист выполняет свою работу, Кенни стоит за углом, вглядывается в черты лица своего племянника, тщательно их запоминает, как в последний раз. Впрочем, это и было последним разом, он поклялся себе в этом.       Теперь он может ответить на вопрос официанток: Леви точно будет лучше без него, вне всяких сомнений.       Аккерман заходит в комнату племянника, приближается к убранному столу и отодвигает первый ящик — там мальчик хранил свои рисунки. На самом верхнем изображён человек в чёрной шляпе, и нетрудно было догадаться, кого рисовал юный художник. Забрав его с собой, мужчина выскальзывает на улицу, проходит мимо провожающего его взглядом мальчишки и обещает себе не оборачиваться. Знает, что не сможет уйти, если увидит его ещё хоть раз.       Ботинок пачкается в грязи. Кенни впервые за долгое время замечает, каким же грязным был этот город. Какими уродливыми и пустыми были его узкие улицы, каменный потолок над головой. Как он вообще мог жить здесь столько лет?       Уже через полчаса Аккерман глядит на ясное небо над собой, ослепляющее его солнце. Сегодня была слишком хорошая для такого ужасного дня погода. Бездумно бродя по тёмным подворотням вдали от всех людей, мужчина жалеет только об одном — о том, что не обнял Леви на прощание, не прижал его к себе и не упал перед ним на колени, извиняясь за всё, что сотворил с ним.