Бескрайнее озеро

      Чёрный король окружён двумя фигурами: белой ладьёй, загнавшей его в угол, и такого же цвета ферзём, ожидающим момента атаки на клетку правее. Кенни, сидя напротив племянника, удивлённо приоткрыл рот — его впервые поставили в такое трудное положение, из которого практически нет выхода. Рядом с его королём стоял лишь слон, тоже рискующий оказаться за пределом поля, однако риск этот был гораздо меньшим, ведь имело куда больше смысла избавиться от самой важной фигуры, а не от него. Собственно, этот выбор и стоял сейчас перед Леви: завершить игру одним движением, впервые в жизни одержав победу над своим наставником, или…       Кенни с изумлением следит за тем, как его соперник тянет руку к слону, выбирая его, а не короля, тем самым подставляя под удар своего ферзя, вскоре поверженным затаившейся у другого конца доски ладьёй. Отсюда следует и очевидный исход этого решения — белый король оказывается зажат в ладони старшего Аккермана. — Даже не буду ничего говорить, — цокает он языком. — Сам должен понимать, насколько глупо и бессмысленно это было. Неужели тебя совсем ничего не учит?       Леви молча допивает уже остывший чай, смотрит лишь секунду на явно рассерженного собеседника и поднимается на ноги, подходя к печи, чтобы отдать на растерзание пламени ещё пару поленьев. — Коротышка, — недовольно окликает командир Ликвидаторов, — Уймись.       Три месяца назад Кенни стал замечать изменения в своём племяннике. В один день, ещё весной, Леви предупредил о своём будущем отсутствии — якобы из столицы потребовали его высылки за стену Роза по службе, потому просил старшего Аккермана не поднимать паники, случись ему вдруг задержаться. Целых пять дней глава центрального отдела полиции и правда не встречался с ним, а вечером шестого застал его в доме у озера с бутылкой в руках и ещё несколькими на полу. Увидев на пороге вторженца, мужчина никак не отреагировал на него, смотрел пустыми тёмно-серыми глазами, да выпроваживал его ими же. Он не сопротивлялся, когда его почти под руку вели к ванной, дабы привести в чувства. Даже после, уже укрытый одеялом в своей комнате, Леви не сказал ни слова, механически только кивал на каждое доносившееся слово, на что-то соглашаясь. Несколько следующих недель подряд его состояние практически не менялось: с подчинёнными он вёл себя как прежде, обязанности капитана выполнял исправно, а вот с близкими отношения совсем не клеились. Он всё время сбегал от них, как только видел, находил причины ускользнуть от Кенни, ходившего за ним тенью, избегал пытавшуюся разузнать причины его состояния Ханджи, с Гертом и Юргеном был холоден, как и со всеми членами сто четвёртого отряда. Никто не понимал причин такого поведения, ведь никогда, как бы ни было плохо, капитан так себя не вёл.       После возвращения на Парадиз Леви вновь стал укрывать шею белоснежным платком, и если тогда, несколько лет назад, он носил его для скрытия шрама под ухом, то сейчас ткань закрывала многочисленные разных оттенков синяки, ещё не успевшие пропасть с кожи. Рукава мужчина, несмотря на жаркую погоду, теперь не закатывал — запястья всё ещё обрамляли следы недавнего насилия, и показывать их кому-либо он не собирался даже под угрозой жизни. Странно, но его раны действительно заживали дольше, чем это было в начале его службы в разведкорпусе. Леви не знал, были ли виновны в этом плохой сон и недостаток питания, да и, по правде, особо над этим не думал, на своё состояние он не обращал внимания. Совсем другое тревожило его.       Леви неожиданно чувствует присутствие Кенни позади, совсем рядом. Вздрагивает, когда тот кладёт ладонь на его плечо и, помедлив совсем немного, как-то дёргано отходит от него, разрывает прикосновение, чем вызывает откровенное недоумение. Всплеснув руками, Жнец, чтобы успокоиться и не наговорить чего лишнего, берётся за кружку, вливает в себя её содержимое. — Чем я уже снова не угодил тебе, мелкий? Я думал, мы давно пришли к пониманию. — Пришли, — не задумываясь подтвердил Леви и отошёл ещё на шаг, найдя преграду между ними в виде стола. — Тогда в чём проблема?       Младший Аккерман правда хочет рассказать ему о всём, что все эти дни медленно пожирало его заживо. Хочет, но не знает, ни как начать, ни может ли он вообще делиться таким. Нет, о произошедшем за закрытыми дверьми комнаты, украшенной его портретами, Леви делиться не планировал и под дулом пистолета. По большей части из-за неважности сейчас этого, ведь на кону стояли жизни, без преувеличений, всех людей мира вне острова, он просто не мог думать о собственном душевном и физическом состоянии. Ему действительно нужен был совет давнего учителя, он нуждался в разговоре с ним, его опыте и мудрости. — Меня не высылали за Розу весной, — бормочет, опускаясь на стул, мужчина. — Ха, будто это не было понятно, — усмехается Кенни, поднимает со стола свою шляпу и, небрежно бросив её на голову племянника, садится напротив него. — Я спросил Хисторию на следующий же день, никто тебе таких указаний не давал.       Хмыкнув, Леви снимает за поля головной убор, кладёт его перед собой, вглядывается в белую полосу на цилиндре. — Я был в Либерио, — признаётся на выдохе. — Тот ублюдок, Зик, сказал, что Эрену нужна помощь, сказал, что только я могу помочь ему. — Только не говори… — Я встречался с ним, с Эреном. Когда прибыл разведывательный корабль капитана Грина, вместе с экипажем направился к ним на родину, прямо в стан врагов.       Выражение лица Кенни Леви запомнит надолго — такое кричащее недоумение он видел у него, наверное, только в детстве, ещё в Подземном городе. — Ты… что? — Я не был уверен, врёт мне Зик или нет, у меня не было оружия, я не знал даже, где нахожусь, — продолжает добивать его командир разведкорпуса. — Сначала я едва не убил его в этом же доме, но… что-то подсказывало, он не врёт. Он был искренен в своих переживаниях за брата. — Позволь уточнить, ты доверил свою жизнь типу, который почти сделал тебя калекой и выкосил половину ваших вояк у Шиганшины? Коротышка, я даже не… — Всё верно. Он… странно, но не обманул. — Вот как, — задумчиво отозвался Кенни. — И как там мальчишка? Жив хоть? — Да… Теперь он известный в городе художник.              Такая новость вызывает короткий смешок со стороны Жнеца. — Вот уж не ожидал от него такого. И что он там рисует? Могу поспорить, одного лишь тебя.       Воспоминания иглой впиваются в сердце. Леви вновь видит перед собой тот самый портрет на кровати, пока кожа покрывается синяками и ссадинами, тело болит и ноет. Он закрывает глаза, силится избежать наваждения, его руки мелко подрагивают, потому он машинально сжимает шляпу в попытках скрыть это. Аккерман непонятливо моргает, сначала хочет взять его ладонь в свою, как делал это много раз в детстве, когда маленький мальчик подле него чего-то боялся, однако, быстро сопоставив своё предыдущее касание и последующую за ним реакцию, сразу передумал, вместо этого выудил из кармана брюк какой-то предмет, положил перед собой. Посмотрев на отливающий бронзой ключ, Леви с немым вопросом поднимает брови. Этот подарок Эрена пришлось снять перед отплытием в Марли, ведь терять такую важную вещь, случись ему попасть в ловушку, не хотелось, но даже после возвращения мужчина больше не носил её — как только она оказывалась на шее, он чувствовал практически реальное удушье, ему казалось, будто этот ключ забирает его жизненные силы, убивает его. С тех пор он пылился на верхней полке шкафа в гостиной, забытый и ненужный. — Леви, — впервые за долгое время называет его по имени, а не глупыми прозвищами Жнец. — Что между вами, дураками, случилось? Что не поделили? — Похоже, взгляды на жизнь, — горько усмехается собеседник. — Иногда мне кажется, будто это совсем не он. Я… я такой идиот, и раньше ведь было понятно, что ему нужна помощь, до этого проклятого симпозиума. — А разве ты бездействовал? — посылает Кенни в его разум отрезвляющую мысль. — Ты ведь как безумный только и думал о его состоянии все предыдущие четыре года. Здесь некого винить, коротышка, только этот жестокий мир. Никто из нас не мог повлиять на это. — Тц, прекрати оправдывать меня. — Я и не оправдываю, — вдруг хмурится Аккерман. — Ты идиот. Вы оба — идиоты. Если ему можно сделать поблажку в силу его возраста, хотя и то сомнительно, ведь со своими воспоминаниями он старше нас двоих вместе взятых, но ты… — Значит, он действительно видит будущее? Это не просто дурацкие кошмары? — Доказательств этого у меня нет. Помню только, как Ури перед смертью говорил мне про то, что весь мир вскоре перестанет существовать, что грядёт конец света, который люди не в силах будут остановить. Похоже, тогда он видел воспоминания Эрена. Все обладатели силы Прародителя связаны, я это понял, взглянув в глаза Фриды — наследника титана Ури. У всех, кто владел Прародителем, были такие глаза… У всех, кроме твоего мальчишки. — Он говорил, что может использовать Координату при контакте с человеком королевской крови, — вспоминает Леви. — Тогда как королевский род был ограничен клятвой отказа от войны и, соответственно, пробудить стоящих в стенах титанов его члены не могли при всём желании. — Получается… он в любой момент может… — Странно, что ещё не сделал этого.       Кенни удручённо вздыхает, поднимается со стула и подходит к окну; под его ногами валяются комки бумаги, некогда важные документы, письма. Рукой он проводит по подоконнику, сразу же ощущая осевший на нём слой пыли — убирались здесь явно давно. Дом Леви постепенно зарастал грязью, ненужными вещами, которые он забывал выкинуть, и ему, казалось, не было до этого никакого дела. Наверное, именно из-за игнорирования уборки старший Аккерман и начал подозревать в состоянии племянника нечто неладное, ведь такого на его памяти не было никогда. — Ты любишь его? — задаёт он всего один вопрос, и его собеседник терпеливо хранит тишину.       Разве можно любить человека, из-за которого каждая без исключений ночь проходит в раздирающих душу кошмарах? Человека, которого весь мир прозвал безжалостным монстром? Леви чувствует себя неправильным сломавшимся механизмом, когда понимает, что ответ вполне ясен и однозначен. Несмотря на причинённую ему боль: и физическую, и моральную, единственное, что он помнит, — то, как этот парень, совершив непоправимое тогда, в своём доме в Марли, часами непрестанно молил у него прощения, плача, подобно маленькому ребёнку. И это было… удивительно, что то чудовище, вознамеревшееся уничтожить весь мир, до сих пор способно на сожаление. Его любовь к этому мальчишке была больной, но оттого она не переставала быть любовью. Странно, лишь с недавнего времени Аккерман начал понимать, что желал показать ему Эрвин в своих попытках отыскать у него сердце. Но насильно научить любить, как оказалось, невозможно. Леви был готов пойти за своим мальчишкой и в огонь, и в воду вовсе не из-за того, что таконсказал. Это было, есть и будет его свободным решением. — Как же я могу его не любить? — почти с отчаянием спрашивает в ответ Леви. — Он придурок каких ещё поискать надо, но, дядя… кроме этого придурка мне никто не нужен. — Ты ведь дал обещание тогда, в суде, — напоминает старший Аккерман нехотя. — Даже без этого обещания… Я знаю тебя, ты не позволишь ему убить миллионы людей, как бы сильно его не любил. — Ты не представляешь, сколько раз я должен был это сделать. И я мог. — До сих пор надеешься, что на собрании он не станет атаковать, так ведь? — Я не верю, что он передумает, Кенни. Наверное, даже заключи Марли мир с Парадизом, Эрен не остановится, он захочет отомстить. Я должен буду… — Кому, коротышка? Кому ты должен? — Вдруг оборачивается Жнец, подходит к племяннику. — Тем жирным свиньям, привыкшим жить за чужой счёт? Проплаченной военной полиции?       Он специально задаёт наводящие вопросы — хочет выведать искренние намерения капитана разведкорпуса. И тот теряется, видимо, глубоко погружённый в размышления. — Сложно сосчитать, сколько раз Эрен говорил мне о том, как хочет сбежать вместе с тобой куда-нибудь далеко, где вы бы могли просто жить вне этой проклятой войны. Ставлю что угодно, ты разделяешь это желание, видно по тебе. — Мои желания не важ… — Тц, говорил же тебе — не водись с разведчиками, вот тебе результат. — Разочарованно вздохнув, Кенни садится подле собеседника, задумчиво подпирает кулаком подбородок, смотрит на лежащего на шахматной доске чёрного короля. — Мне важны твои желания, идиот, мне. Ты волен делать всё что угодно, ты никому ничего не должен, напротив, всё чёртово человечество за стенами обязано тебе по гроб жизни. Мне больно видеть, что с тобой сделали в твоей этой разведке.       Удивление волнительно затрепетало в груди младшего Аккермана. Приоткрыв рот, он с кричащим в глазах вопросом глядел в спину своего учителя, вовсе не ожидав от него такой искренности, такой открытости. Всё детство он гадал, совсем ли он безразличен своему спасителю, зачем тот вообще сохранил ему жизнь, а не бросил где-нибудь в канаве на верную смерть. Не укладывалось в голове, что небезызвестный своей жестокостью душегуб возился с ним, беспомощным ребёнком, впрочем и сейчас тоже, хотя ребёнком его назвать было нельзя при всём желании. — Стоит ли напоминать, что я бы туда не попал, останься ты со мной тогда? — без упрёка, просто намереваясь разрядить обстановку, поинтересовался Леви и успел заметить проскользнувшую по лицу Кенни боль. Проклиная себя за неудачную фразу, он, долго не решаясь, всё же кладёт ладонь на чужое плечо. — Прости, думал, тебя это не задевает. — Моя самая большая ошибка в жизни меня не задевает… Здорово придумал, мелкий. — Время не повернёшь вспять. Всё случилось так, как и должно.       В кружку, некогда занятую чаем, вливается более горькая жидкость, жгучая. Леви как ни в чём не бывало ставит бутылку коньяка обратно на пол, обхватывает пальцами керамические стенки, пробует алкоголь, жмурясь, и дурные мысли медленно покидают его, дают спасительную пустоту. Кенни оглядывает его действия с непонятным недовольством на лице — словно он был строгим родителем, поймавшим своё чадо с сигаретой в руке. — И как давно эта дрянь начала на тебя действовать? — Год, может, два, — неопределённо пожимает плечами Леви. — Какая разница?       Если раньше, сколько бы он не вливал в себя огненной воды, никаких последствий ни после, ни во время не было, последние же месяцы градусы больно били в голову, а наутро он мучился от вязкого похмелья. — С тобой хрень какая-то творится, коротышка, — без приукрашиваний выдаёт Жнец. — Во всём мире творится хрень, дядя, не только со мной. — Плевать мне на весь мир. Мир не думает о нас, с чего бы мне заботиться о нём? — Ты что же, поддерживаешь Эрена в его желании уничтожить его? — Я понимаю нашу выгоду от Дрожи Земли. Понимаю, что лучшего исхода для элдийцев не придумать, но… — Кенни потянулся за лежащей на краю стола пачкой сигарет. — Слишком много смертей. Я стою на горе трупов, но эта гора — ничто по сравнению с тем количеством тел, которые будут холодеть под твоим мальчишкой. Он же не сможет с этим жить, никто бы не смог, даже я.       По комнате плывёт серый дым, отдающий запахом смолы. Леви со снисхождением смотрит на мелькающий в полутьме огонёк, не пытается затушить его, как того хотел, ведь и старший Аккерман не отбирал у него выпивку. Какая разница, какими способами они гробят своё здоровье, если всего через несколько дней их жизни могут окончательно оборваться? Похоже, оба понимают это, оттого позволяют ядам отравлять организм. — Он и не планирует жить после этого, — удручённо признаёт Леви, с грохотом опуская кружку на стол. — Я ещё не говорил никому из командования, но Эрен рассказал мне о том, что случится в Либерио на собрании. В таких же подробностях, как и тогда, на совещании перед операцией в Шиганшине. Сказал, мы победим, если последуем его плану. Написал письма, просил передать их Ханджи… И ещё настаивал на том, чтобы я отстранил от службы Армина. Этот идиот будто точно знает, что и когда произойдёт. — И что ты решил? Станешь выполнять его просьбу? — Его «предсказания» подарили нам в прошлый раз победу. Стоит ли отказываться от туза в рукаве и давать врагам шанс победить?       На этот раз Кенни замолчал, очевидно, давая понять — это тяжёлое решение должно лечь на плечи лишь одного находящегося здесь человека. И Леви не злился на него, понимал, почему тот так поступает, прекрасно зная об этой слабости племянника.       Без сомнений, если он согласится с замыслом Эрена, снова придётся долгие часы провести в попытках убедить вышестоящих офицеров одобрить бюджет на предстоящую вылазку в чужую страну, ведь написанное немного скачущим почерком больше смахивало на безумие, чем на чёткую стратегию. Из самого важного, разведчикам предстояло угнать прямо с вражеской территории огромный дирижабль, управлять которым мог лишь сообщник Елены, однако и это не было для Аккермана самым диким и неисполнимым. Для него отведена особая роль во всём этом фарсе. Он должен будет забыть о своей давней клятве убить монстра, безжалостно разгромившего половину разведкорпуса вместе с тогдашним командующим, и сыграть с ним по одну сторону баррикад. Одно дело — терпеть рядом с собой Зика, когда он был единственной ниточкой, ведущей к его мальчишке, и совсем другое — оказаться с ним в сговоре и привести его на родину, в собственный дом. От одного только упоминания знакомого имени Леви неосознанно тянет руку к ножу, представляет, как лезвие оставляет красную полосу на шее старшего Йегера, в презрении кривится. Разумеется, Эрен не мог доверить «убийство» своего брата никому, кроме сильнейшего воина человечества, Леви смутно осознавал, почему именно он должен заняться Зиком, однако от тяжести на душе это не избавляло. — Как и тогда, от своих убеждений я не отступлю, — взвесив все варианты, подаёт голос мужчина. — Эрен нам не враг, не поддержать его мы не можем.       Кенни тепло улыбается, бросая бычок в горлышко стеклянной бутылки с плескавшимися на дне остатками коньяка. — Вы друг друга стоите, — говорит он искренне.       Жнец до сих пор поражался тому, как два, вроде бы, совершенно разных человека обрели друг друга в этом жестоком мире. Его коротышка, давно разучившись доверять кому-либо, почему-то впустил в свою жизнь этого парня — свою полную противоположность. Если Леви был молчалив, немного груб и прямолинеен, то его бывший подопечный до недавнего времени отличался излишней эмоциональностью и неспособностью держать рот на замке. Даже тогда, в старом амбаре, когда Кенни впервые встретился со своим учеником спустя долгие годы, он чувствовал, что не только из-за своей обязанности спасти новоявленную надежду человечества Леви так рьяно противостоял ему, своему наставнику, готовый сам умереть, но не дать ему добраться до подопечного. И последний отвечал ему тем же — капитан военной полиции прекрасно помнит судьбоносную битву при Шиганшине. — Знаешь, он ведь готов предать своего брата ради нас, — открывает ещё одну часть правды Леви. — Зик будет думать, будто мы на одной стороне, но на деле… Я убью его, как только всё закончится и он перестанет быть полезен. Этот бородатый ублюдок не в курсе, что Эрен владеет всеми воспоминаниями обладателей Атакующего до него, в этом его фатальный просчёт. — Да… Если Зик Йегер и мог сделать ошибку, то только из-за своей любви к брату. Мы с ним не особо часто пересекались в прошлом, но было ясно, что не убить он хочет твоего мальчишку, совсем не убить. — Он не рассказывал тебе, чего хочет от Парадиза? — помня от Эрена ответ на этот вопрос, интересуется младший Аккерман, просто желая узнать, какой чушью прикрывался Зик. — Не то чтобы мне было сильно интересно. Пока наши с ним цели совпадали, мне было всё равно. Помню только…       Дверные петли резко и неожиданно для обоих скрипят, слышится топот и чьи-то перешёптывания, заставившие Кенни взяться за рукоять пистолета, в то время как его племянник только недовольно фыркнул, глянув на часы, — стрелка указывала далеко за восьмёрку. На кухню, предварительно сняв обувь, ввалились два одетых в совсем не чистую форму разведкорпуса парня, потрёпанные, с торчащими во все стороны волосами. Сначала они с горящими глазами хотели было подойти к своему попечителю, даже уже открыли рты, однако, заметив сидящего возле него Жнеца, сразу замерли, подобно подстреленным зверькам, выпрямились и прижали к сердцу кулаки. Казалось, даже дышать они стали через раз. Оба Аккермана держали на лице явное недружелюбие до тех пор, пока Леви не заметил ссадины на лице Юргена, потому был вынужден очень скоро сменить гнев на милость, достать из шкафа небольшую стеклянную бутылку со спиртом, смочить им марлевую салфетку и приблизиться к пострадавшему, чего тот, конечно же, попытался избежать, спешно пятясь обратно в коридор. — А ну стоять, — возвращает себе строгость мужчина, взяв подчинённого за локоть и аккуратно убирая засохшую кровь со щеки одного мальчика под насмешливым взглядом второго. — Ну капитан! — смущённо отпирается Хазе. — Раньше думать надо было, — непоколебимо отзывается тот. — Ещё заразы какой подхватить не хватало. — Быть может, в их головах уже есть какая зараза, — с упрёком бормочет Кенни, — раз мозгов не хватает запомнить одно-единственное правило — возвращаться домой до шести. Высечь бы вас обоих розгами, да и всё.       Леви на это закатил глаза, махнул на родственника рукой и, когда подопечные вдруг схватили его за края рукавов и повели куда-то вперёд, направился вместе с ними по лестнице на второй этаж, кинув по пути что-то вроде «не слушайте его». Жнец только усмехнулся им вслед, принявшись за уборку. — Что случилось? — устало опустившись на кресло в своей спальне, обращается к детям Аккерман.       Те, словно школьники у доски, долго не решаются заговорить, рассматривают интерьер комнаты, отводят от командира взгляд, нерешительные, и очень скоро это вынуждает Леви в раздражении нахмуриться. — Говорите уже или идите по своим комнатам. — Этот человек… — наконец выдавливает из себя Герт. — Он очень часто приходит сюда. — Тц, и что с того, сопляк? Этот дом вообще-то до меня когда-то принадлежал ему, разве я вам не рассказывал? — Принадлежал?.. — удивляется уже Юрген. — Он что, подарил Вам целый дом? — Вроде того. Не понимаю вашего удивления. — Но как же… Он ведь плохой! Про него писали в газетах как о Жнеце-Кенни, он убил больше сотни полицейских. Почему Вы так легко впускаете его сюда?       Такое начало разговора ненадолго озадачило мужчину. Он, как и в детстве, привык к присутствию Кенни в своей жизни, привык, что он всегда рядом: и на службе, и вне её. Их разногласия давно изжили себя; ничто не напоминало об их прошлом как о двух вынужденных врагах, кроме, конечно, памяти о жертвах старшего Аккермана — членах разведкорпуса, солдат военной полиции и врачах, павших от рук его Ликвидаторов. Леви помнил это и забыть никогда не сможет. Нередко даже он напоминал об этом виновнику их смертей, будто до сих пор искал подтверждение изменений в недавнем самом жестоком убийце всех трёх стен. — Сэр, если он угрожает Вам, мы можем помочь, — заявляет Герт к удивлению мужчины.       Только сейчас Леви задумывается о том, что никому, кроме Эрена и Ханджи, неизвестно об их родственных связях. Он не видел нужды в разглашении этих сведений, хотя, кажется, только ленивый не подмечал их сходств, и одинаковые фамилии были тут ни при чём, дело в похожести их взглядов, поведения, фраз… похожести во всём. — Два года назад, может, я бы и согласился, но сейчас… — Аккерман дёрнул уголками губ в мимолётной улыбке. — Я могу понять, почему вы его недолюбливаете, вероятно, он заслужил все эти косые взгляды, он совершил много ужасных поступков, да и с детьми общаться так и не научился. Однако человечеству выгодней иметь такого человека в качестве союзника, а не врага. Благодаря ему мы смогли вернуть стену Мария, только по его воле Эрен ещё жив, как, впрочем, и я.       Такое откровение вызвало новую волну непонимания у внимательно слушающих каждое слово разведчиков. С их точки зрения, Кенни был однозначным злом, не сделавшим за свою жизнь ничего достойного, потому слышать о нём что-то хорошее было донельзя странно, даже неуместно. — Он нашёл меня ещё ребёнком там, под землёй. Не оставил умирать, забрал с собой, одел, накормил, научил всему, что умел сам. Как мог, Кенни заботился обо мне, пусть не всегда это выглядело заботой. Самые счастливые моменты моего детства связаны именно с ним. — Так он… Ваш отец? — несмело предположил Герт. — Я думал так почти всю жизнь. Целых тридцать два года я считал, что никому, кроме родного родителя, нет дела до какого-то грязного оборванца на пороге смерти. Не то чтобы я знал, кто такой отец и что он должен делать, но Кенни — единственный, кого я был готов им назвать. На самом деле он просто брат моей матери, мой дядя. Он мог с лёгкостью отвернуться от меня, как только встретил, не обязан был ведь тратить на меня силы и время, никто бы и словом не упрекнул. Но он не стал этого делать. — Разве это добро перекрывает всё то зло, что он причинил людям? — недоумевает Юрген. — Он хорошо поступил с Вами, но как же десятки матерей, отцов, братьев и сестёр, которые оплакивают своих убитых им близких? — Разумеется, нет, сопляк. Его нельзя простить за это, слишком много бед принёс он своими действиями. Но если так, то любого можно согнать в ад — было бы желание. Мне, как и тысячам другим солдатам, давно дорога на эшафот, только мой котёл будет особенно горячим. Везде есть зло, везде есть добро. Посмотри хотя бы на нас: в каждом городе или деревне живут хорошие, добрые люди, готовые всегда прийти на помощь. Наравне с ними по земле ходят и бандиты, которые могут убить за лишнюю пару монет. Дело совсем не в нашем острове — весь мир такой. Эрен рассказывал мне о людях за морем. Как оказалось, они точно такие же. Один мальчик помог ему в трудную минуту, другие же оставили на его лице огромный шрам. Самого Эрена считают спасителем и монстром одновреме… — Эрен никакой не монстр, — серьёзно цедит Хазе, перебив попечителя. — Он — герой, он самый смелый человек, которого я только встречал!       Герт с сомнением покосился на товарища, увидев его ярко горящие карие глаза. — Но он же хочет смерти миллионов людей, — напоминает он. — Солдаты так не поступают. — А ты предлагаешь просто сидеть и ждать, пока враги всех нас убьют? — Эй, — строго прервал обоих Леви. — Что за кошка между вами пробежала?       Того, что два лучших друга примут разные стороны в идеологическом конфликте, он ожидал в последнюю очередь, хотя не мог не признать — они не были копиями друг друга, мыслили всегда по-разному. Герт больше походил на него самого в первые месяцы жизни с Кенни, он был мягким, тихим мальчиком, желающим всем помогать и лишённым той взбалмошности, часто встречаемой в Юргене. Последний же больше напоминал Эрена года три назад, такой же безрассудный в своей уверенности и умеющий вдохновлять других. Мужчина, несмотря на это, никак их не разделял, они были дороги ему совершенно одинаково. — Просто кто-то до сих пор живёт в сказке и не видит реального положения вещей, — кривится Хазе. — Только Эрен приведёт нас к победе, и неважно какими жертвами. Нас всех уничтожат, если будем сомневаться. Капитан, ну хоть Вы скажите ему!       Леви тяжело молчит, смотрит не на подчинённых, а в пол, бездумно считает царапины на деревянной поверхности. Он совсем не хочет поднимать эту тему, являлось ли это слабостью или нет, ему плевать. Безмолвно Аккерман встаёт на ноги, проходит мимо парней и спускается вниз, минуя вытирающего пыль со стола дядю. Очень скоро в его руках появляется седло, которое оказывается на спине серой лошади. Мечта, просверлив непохожего на хозяина человека своими голубыми глазами, позволяет надеть на себя уздечку и послушно пускается галопом после несильного удара каблуков сапог о бока.       Кенни медленно отставляет швабру к стене, через окно следя за удаляющимся силуэтом племянника. ***       Кожа податливо расходится под острым лезвием ножа, по деревянной рукоятке ползут капли уродливой крови, падающей на серую траву. Эрен, сгорбившись на скамье за домом, стискивает зубы от пронзившей всё лицо боли, но упрямо ведёт остриё дальше, рассекая бровь и скулу. Этот ритуал он повторял каждое утро на протяжении трёх месяцев с тех пор, как капитан покинул его. Он убеждает себя, что этот шрам нужен для конспирации, однако для этих целей у него давно была маска, полностью скрывающая его.       До судьбоносного собрания остался всего день, ему бы заняться подготовкой к нему, да только тело не слушалось, не желало двигаться, потому всё свободное время парень просиживал за мольбертом. Теперь готовые картины не выглядели результатом труда талантливого художника — краски на палитре потускнели, ярких оттенков больше не осталось; чёткие портреты превратились в размазанные пятна, издали напоминающие лица; холсты стали грязными, а где-то даже порванными. Эрену всё равно на это, денег на существование у него достаточно. Его волнует только будущая битва, до которой осталось так мало времени. Впервые за почти два года он сомневается, сможет ли победить в ней, если в своей самой главной проиграл три месяца назад.       Тёмная жидкость застилает ему глаз, стекает дальше по щеке и подбородку, пачкает воротник белоснежной рубашки, и последнее вызывает у Йегера короткое недовольство, ведь в такой одежде в город не выйдешь. Он цокает языком, даёт регенерации исцелить полученную рану, но не полностью, оставляет по обычаю светлый рубец. После вдумчиво всматривается в лежащую на колене руку, вспоминает, какой ужас она творила совсем недавно, и резко вонзает в ладонь заточенное остриё ножа, протыкая её насквозь. Боль сразу же пронзает раненую конечность, однако парень молчит, медленно прокручивает инородный предмет, а в памяти то и дело всплывают слова капитана: «Терпи, раз головы на плечах нет». Леви их сказал, когда эта самая ладонь подопечного спасла ему жизнь, кто бы мог подумать, что она же станет причиной его боли. — Эрен? — раздаётся удивлённое.       Парень вяло оборачивается, уже зная, с какой эмоцией на него смотрят, и действительно — на лице Анселя расцветает ужас. Он тут же подрывается к Йегеру, осторожно берёт его за запястье, оглядывая рану, и лишь спустя несколько секунд с облегчением вздыхает, осознав её несерьёзность для человека, обладающего силой титана. Сато до сих пор не привык жить под одной крышей с потомком богини Имир, уж слишком нереалистичными казались его способности. Они одновременно и пугали его, и заставляли чувствовать себя в самом защищённом месте в мире. — Как Вы могли так пораниться? — с недоумением спрашивает подросток, с опаской глядя на то, как лезвие вырывается из плоти — Эрен лишь моргает, доставая нож. — Вам разве не больно? — Нет, — сразу отвечает тот, показывая ему клубящийся над пальцами пар. — Рукоятка случайно выскользнула. Всё хорошо.       При разговорах с этим ребёнком он старается забыть абсолютно про все камни, лежащие острыми краями на остатках души, и быть самой лучшей возможной версией себя. Тогда, в начале весны прошлого года, убить мальчика, способного разрушить все его планы, Эрен не смог. Вместо того, чтобы оборвать его жизнь ударом ножа или голыми руками, он подошёл к нему и крепко обнял, не в силах причинить этому невинному существу, оказавшемуся способным принять самую его тёмную сторону, хоть какой-либо вред. Зная, что ранее мог быть груб с ним, более он не позволяет себе такого. Окружает его заботой, защищает от обидчиков в школе, даже рассказывает о своей родине, далёком-далёком острове, таящимся далеко за горизонтом. Будучи достаточно честным с собой, Эрен понимает — так он пытается перекрыть весь ужас, сотворенный им с его любимым. Добрым человеком его никак не назовёшь, он ничтожество, неспособное даже довести свои злодеяния до конца. Все предыдущие дни парень только и думает над тем, осуществлять ли свои замыслы или оставить всё как есть, переложить ответственность за спасение Парадиза на чьи-нибудь плечи, ведь сам он уже глубоко погряз в своей беспомощности. Не последней причиной начала Дрожи Земли было желание лучшей жизни для Леви, успешно и вероломно разрушенной им самим. Хоть Аккерман будто забыл об этом, как всегда оправдал своего бывшего подопечного, списал это всё на помутнение рассудка, Эрен знал, что такое предательство его доверия навсегда оставило след в их отношениях, устранить его никак не получится.       Однако сбежать от всего не выйдет, письма с разъяснениями плана уже переданы, отмени он всё сейчас и не вмешайся в бой — его соратников убьют. Он отдал их Леви, догадываясь о готовящейся на острове операции по вызволению его из рук врага, ведь руководство точно бы не осмелилось бросить обладателя силы Прародителя на вражеском континенте, это означало бы безоговорочную победу Марли. Если так, то Эрен обязан был предупредить разведчиков обо всех возможных ловушках, уже ждущих своего часа по всей территории гетто. — Что же Вы так неаккуратно… — сочувствующе поднимает брови Сато, и Эрен ненадолго зажмуривается.       На предыдущей неделе Анселю исполнилось пятнадцать, а значит, его в любой момент могут призвать на службу, а потом и бросить прямо на поле боя… Вернее, могли бы, не предоставь Йегер ближайшей военной части кое-что, что было гораздо дороже одного неопытного воина. Ещё до дня рождения подростка он отдал в распоряжение тамошнего главы все свои сбережения, накопленные за два года жизни вдали от дома, в обмен на свободу Анселя от обязанности исполнить долг перед страной. Но даже несмотря на это, спокойней Эрену не стало. Он не знал, как поступить, как завтра уберечь этого мальчика от надвигающегося ада. Передать его до битвы товарищам? Но какими убеждениями надо обладать, чтобы Ансель согласился пойти вместе с островными демонами неизвестно куда? Теперь Эрен стал полностью понимать капитана, когда на того свалилась ответственность за него самого. Оказывается, нелегко следить за сохранностью совсем зелёного мальчишки. — Вам нужно переодеться, — заметив задумчивость парня, говорит Ансель. — Вы же в город собирались, правда? Туда Вас в таком виде точно не пустят, распугаете всех людей, — усмехается, изо всех стараясь отогнать парящие над ним грозовые тучи. — Ты прав, — словно только проснувшись, соглашается Йегер и следует за подопечным в дом. — Знаешь, я и на родине, когда служил в кадетском училище, был таким растяпой. То лоб расшибу, то нос сломаю, это всё было в порядке вещей. Я был невнимательным и безрассудным. Как видишь, служба в армии этого не изменила.       Он специально рассказывает про это, хочет узнать, каковы намерения самого Анселя насчёт будущей войны. — Так Вы настоящий солдат? — распахивает рот подросток, останавливаясь возле шкафа в зале, чтобы достать чистую одежду, — в свою комнату Эрен давно не наведывался, как запер её, так туда и не входил, спать стал, подобно старушке Фелисии, на кухонном диване. — И в пыльных казармах, значит, жили? А правда, что на завтрак, обед и ужин у вас была только невкусная каша?       Эрен тихо хмыкает. Его веселили эти вопросы, но хотя бы улыбнуться он почему-то не мог. — Кто тебе это рассказал? — Ребята в школе, кто постарше. Их братья служили, вот они и делились всякими ужаса… историями. — Все солдаты, ну, кроме офицеров, живут в казарме, Ансель. В них нет ничего плохого. Мы жили в обычных комнатах с несколькими койками, было грязно, конечно, но терпимо. Об удобствах особо не задумываешься, сил просто не было на это. А кормили нас, хоть и еды на всех катастрофически не хватало, неплохо. Ну, либо мы уже не ощущали никакого ужасного вкуса — главным было не умереть с голоду.       Врать и сгущать краски, чтобы запугать подростка, Эрен не стал. Он давал ему выбор, свободный и честный. Ансель же молча передал ему новую рубашку, после сел на кровать, старательно о чём-то думая. — А с кем же вы воевали там, на острове? Других ведь стран нет. — Марли на протяжении сотен лет натравливала на нас титанов. Из-за них мы были вынуждены скрываться за стенами как скот. Противостоять им люди научились относительно недавно, когда изобрели устройства, в каком-то смысле позволяющие нам летать, — убить титана можно только повредив его затылок. Для того, чтобы управлять этими устройствами, нужна достаточная физическая подготовка, для этого нас и отправляли в училища. Конечно, там учили не только этому, но… — В школе нам такого не рассказывали, — с видимой злостью перебил Сато. — И того, что Марли творила такие ужасные вещи, тоже. — В ваших школах, как и в наших, многое замалчивается, слишком многое. — А почему? Зачем людям обманывать друг друга?       Вздохнув, Йегер садится рядом. — Люди смертельно не любят признавать себя неправыми. Так легче оправдать все свои поступки, какими бы ужасными они ни были.       В комнате повисает тишина, пока Ансель внимательно рассматривает лицо сидящего справа от него парня, точнее, его неизменный шрам. — Почему Вы не исцеляете его? Вы ведь можете сделать это за пару секунд. — Привык, — поступает короткий ответ. — Он напоминает мне о том, что я всё ещё человек. Должно же хоть что-то.       Внезапно взгляд мальчика стекленеет, сам он с тревогой поднимает плечи, догадавшись о чём-то. — Подождите… Нам когда-то говорили, что завладевший силой любого из девяти титанов человек неизбежно умрёт раньше, чем положено. — Всё верно, — бесстрастно подтвердил Эрен. — Нам отведено жить лишь тринадцать лет. Полагаю, это некая плата за пользование силой. — А Вы… Сколько Вам… — договорить Сато не решается, но собеседник понимает и так, произносит лживое: — Десять.       Он знает, что стал дорог Анселю, не мог не стать, учитывая проведённое вместе под одной крышей время и пережитую бок о бок трагедию. Наверное, сейчас Эрен был для него самым близким человеком, ведь отца давно не было, а родная мать приходила сюда лишь однажды, приносила цветы на могилу Фелисии, на сына же даже не посмотрела. По этой причине напоминать о своей скорой смерти Йегер не стал, тем более, вероятно, случится она гораздо раньше положенных четырёх лет. Однако даже несмотря на откровенное враньё, приукрашивающее настоящее положение дел, подросток выглядел подавленным. — Почему же Вы тогда здесь, вдали от своих близких? Разве не хочется провести с ними как можно больше времени? — Тц, я же старше тебя всего на четыре года… — резко меняет тему Эрен, отчего-то вдруг запнувшись. — Ты можешь обращаться ко мне на «ты», в этом ничего такого нет. Знаю, сначала непривычно, но так правильней. — Всего на четыре? — усмехается Ансель. — Эти усы Ва… тебя старят.       Йегер прикасается к лицу, пальцами ведёт сначала по линии челюсти, потом месту над губой. Следить за внешним видом он давно перестал, не видел необходимости заниматься таким ненужным делом, но замечание подростка всё-таки не прошло мимо его ушей. — Говорят, — заметив отрешённость попечителя, вновь оживлённо начал Ансель, — твои картины будут украшать открытие завтрашнего вечера. Сотни людей из разных стран смогут их увидеть. — Завтрашнего… вечера? — не понял радости мальчика Йегер. — Ты что, не знаешь? Завтра планируется выступление, там состоится что-то типа концерта, в город прибудут важные гости. И проводить этот праздник будут прямо посреди гетто! — с восторгом воскликнул Сато. — Неужели они поняли, что элдийцы совсем не плохие?       «Концерт, значит, — повторяет про себя парень, медленно утопая в подступающей злости. — Праздник.»       Власти, оказывается, произошедшее на симпозиуме во Фреазе решили скрыть, планирующееся объявление войны назвали «выступлением», а граждане и рады поверить в эту чушь. Лишь Фелисия не стала вестись на этот обман, так как, видимо, руководство страны и раньше проворачивало подобное в те времена, когда солдатом был её сын. Должно быть, лидеры Марли догадывались о готовящемся нападении островитян, потому и местом выбрали тот участок города, где жили исключительно потомки Имир. — Может, стоит рассказать об авторстве картин? Наверняка они посмотрят по-иному на элдийца, способного создавать такие произведения искусства, творчество ведь объединяет людей. Вам нужно перестать скрываться под чужим именем! — В этом ты прав, — стискивает зубы Йегер и, встав, принимается как-то резко и неаккуратно стаскивать с себя рубашку.       Оба замолкают: Эрен пытается прийти в себя, чувствуя, как гнев вновь кипит в его венах, а Ансель подбирает нужную фразу, чтобы снова не ошибиться. Испачканная в крови одежда падает на пол, парень спешно заменяет её на новую, сверху надевает серый жилет, вокруг шеи завязывает красный галстук и тут же чувствует прикосновение к левой руке, потому ненадолго замирает. Перед глазами маячит уже распечатанный бумажный конверт, Сато неспешно достаёт его содержимое и передаёт сложенный несколько раз белоснежный лист бумаги с напечатанными там буквами. — Я нашёл это в почтовом ящике утром, — сознаётся мальчишка. — Конечно, тебя не могли не пригласить, ты ведь главный художник города, тебя любит народ, нельзя же показывать картины без их автора. — Ты же не только показать мне эту бумажку хочешь, верно? — быстро понял его тон собеседник.       Его подопечный печально вздыхает, опускает плечи и набирается решимости. — Возьми меня с собой, — наконец вырывается у него почти умоляющее. — Ты знаешь, мне, марлийцу, в гетто без разрешения не попасть, но с тобой меня точно пропустят, нужно лишь твоё слово. Я хочу увидеть и других элдийцев, поговорить с ними, убедиться окончательно, что всю жизнь мне лгали.       Вместо хоть каких-либо слов — согласия или отрицания, неважно, — Эрен отворачивается и выходит из зала на кухню, подходит к раковине и, взяв нож, начинает избавляться от небольшой щетины. За спиной он ожидаемо слышит приближающиеся к нему шаги, оттого случайно излишне сильно надавливает на небезопасное лезвие, и то оставляет на коже небольшой порез, очень быстро исчезнувший вместе с паром. Ансель виновато склоняет голову, но от своего не отступает: — Ну чего тебе это стоит, Эрен? Я не буду мешать, правда, просто дай мне пройти с тобой через ворота, и я сразу отстану от тебя, не буду путаться под ногами.       В ответ Сато снова получает молчание. Эрен же медленно убивает себя от осознания того, что, хоть сейчас он и старается сберечь этого ребёнка, завтра же своими руками будет разрушать его родной город. Он не спаситель, он жалкий лицемер. — Ты думаешь, что я не смогу защитить себя сам, если что-то вдруг случится, да? Но это не так, я… — Это не обсуждается. Ты остаёшься дома. — Знаешь что? — не выдерживает мальчишка. — Я не обязан просить у тебя на это разрешения, ты мне не отец, не брат — никто. Найду и без тебя способ попасть туда.       Только Ансель направился к выходу, как его удержали за локоть, — Эрен, на этот раз контролируя силу, сразу отпустил его. Он смягчился, стал не недовольным и строгим, а больше неуверенным, он будто бы не решался начать говорить. — Ты прав, я никто для тебя, я просто незнакомец, враг, можно сказать. Но, пожалуйста, поверь мне — там небезопасно. Дело не в том, сможешь ты защитить себя или… — Тогда зачем ты сам туда пойдешь, раз там небезопасно? — Ты же знаешь, кто я. Со мной ничего случиться не может. — Ты не всесилен, Эрен.       «Надеюсь, что так», — ответил ему тот в мыслях. — Ты познакомишься с элдийцами, обещаю. Но только не завтра, — выдвинул он последний аргумент. — У тебя впереди вся жизнь, зачем напрасно ею рисковать? Я не вправе тебе что-либо запрещать, но подумай над этим. — Хорошо, — пересилил себя Ансель, — я подумаю.       Нож занимает своё привычное место на тумбе, Эрен второпях умывает немного жгущее из-за импровизированного бритья лицо, убирает волосы, почти касающиеся плеч, в небрежный пучок. Смотря на себя в зеркало, недоумевает, как его подопечный до сих пор не сбежал из этого дома, ведь в ответ на него глядел дожидающийся смерти человек, неопрятный и мало чем привлекающий. Взгляд его по-чёрному пуст, словно у мертвеца, глаза принадлежали не девятнадцатилетнему парню, а мужчине, вокруг шеи которого натянулась петля. — Я понимаю твои чувства, — произносит он тихо, повернувшись к Анселю. — Сам был таким. Приказы начальства считал пустым звуком, к советам друзей не прислушивался, думал, знаю всё лучше всех. Жизнь показала мне, насколько я ошибался. Сразу после выпуска из кадетского училища из-за меня погиб почти весь мой отряд, потом ещё один, когда они пытались спасти меня. Они мне до сих пор снятся, спрашивают, ради чего все они отдали свои жизни. Из-за глупости какого-то самоуверенного идиота? Потому что так надо было? Никто из людей, конечно, не может предугадать, к каким последствиям приведёт то или иное решение, но если есть кто-то, кто может отговорить от дурной затеи, преступно глупо к нему не прислушаться. На моём пути… был такой человек, он предостерёг меня от множества ошибок, без него меня бы не было. Я далеко ему не ровня, но буду рад, если стану для тебя хотя бы его подобием. — Тот человек… — догадывается Сато. — Ты ведь его всё это время рисовал?       Губы Эрена впервые трогает слабая улыбка. Он вспоминает своего любимого, тепло его рук, его голос и серебряные глаза. Вспоминает каждую проведённую с ним минуту, и все тяжести и горести жизни будто рухнули с его плеч, стали чем-то неважным и невесомым. Ансель внимательно вглядывается в него, немного удивляется таким переменам в настроении, и Йегер, заметив это, тут же прочищает горло, как может убирает большую часть эмоций и садится на пол, согнув в колене ногу. — Это мой капитан, первый и последний. Я узнал о нём далеко в детстве, люди на моём острове называли его сильнейшим воином человечества, и я мечтал хотя бы просто увидеть его. Кажется дикостью, что именно в его отряд я попал спустя долгие годы, под его личную ответственность. — Он тоже здесь, в Либерио? — с интригующим волнением интересуется Ансель. — Нет. Здесь только я. Он, в отличие от меня, достаточно благоразумен, чтобы не совершать таких глупостей. — Зачем же ты вообще остался в городе, где тебя все ненавидят? — Хотел узнать, чем вы отличаетесь от нас. Действительно ли мы такие разные, действительно ли каждый из вас — сущее зло. Оказалось, вовсе нет. Капитан, в отличие от меня, давно знал ответы, он не ненавидел вас только потому, что вы живёте по другую сторону моря. — Если бы так мыслили все… — мечтательно вздохнул подросток. — Если бы мы только могли просто… поговорить. — Значит, — с еле видимой надеждой открывает рот Эрен, — будь у тебя возможность, ты бы не служил Марли? — Кто же в здравом уме захочет убивать? Бабушка с самого детства рассказывала мне об ужасах войны. Говорила, насколько сильно изменился после десятков боёв мой отец, как много бывших солдат сходят с ума после них. И теперь, когда я знаю, что элдийцы совсем не такие, как про них говорят… Я не смогу даже держать оружие. Наверное, просто дам себя убить, случись мне… — Тебе не нужно надевать их форму, — неожиданно говорит парень. — Я поговорил с твоими несостоявшимися командирами, теперь ты волен жить так, как хочешь.       Эта информация не сразу доходит до разума мальчика. Сначала он неподвижно стоит, обдумывает её, не верит в услышанное. Потом опускается подле попечителя, благодарно обнимает его, утыкаясь лбом в плечо, и чувствует, как его обнимают в ответ. Эрен отпускает все свои мрачные мысли, оставляет лишь одну — к концу подходил последний день, когда он может быть рядом с Анселем, с мальчишкой, когда-то бескорыстно протянувшим ему руку помощи, не требуя ничего взамен. Завтра их пути навсегда разойдутся, они вновь будут по разные стороны баррикад, несмотря на эти два года. Простить его, чудовище, за разрушение города Сато точно не сможет, да и Йегер даже не будет пытаться просить прощения, знает из собственного опыта, что за такое не прощают.       Через час он наведается в гетто, якобы для того, чтобы посмотреть на подготовку предстоящего «праздника», на деле же — для встречи с не так давно обретёнными там союзниками, такими же обладателями незавидной судьбы, как и он сам. А пока он крепче прижимает к себе Анселя, браня весь мир за его несправедливую жестокость.