3. я проснусь таким же пасмурным утром
4 июня 2023 г., 20:29
Лань Сычжуй всегда умел отлично скрывать свои чувства.
Когда любовь разгоралась в нем невиданным пожаром, он без толики сомнений тут же заливал ее чаном ледяной воды; когда распевалась звонкой, дикой птицей, он строго сажал ее в клетку и прятал во тьме лабиринтов своей души, там, куда никто не мог добраться. Лань Сычжуй не имел права позволить себе тонуть в сладостных иллюзиях, поэтому перед сном он каждый раз упрямо и бескомпромиссно выгонял образ Цзинь Лина из своей головы: нечего ему там было делать без надобности.
Никакие сны, а уж тем более весенние, ему не снились, и слава богам, что это было так. Сычжуй старался лишний раз не давать волю даже самым невинным своим мечтам, считая их непозволительной и грязной роскошью. Он никогда не смотрел на свою любовь, как на трагедию, но она была высечена на его сердце три тысячи первым правилом так старательно и надежно, что больше ничто не могло ее стереть. Лань Юань не оставлял в себе места как для надежд, так и для страданий, ведь то, что являлось безнадежным по своему происхождению, не должно было так сильно морочить ему голову.
Так они и сосуществовали: Лань Сычжуй, рядовой адепт своего ордена, умеющий восхитительно лгать, и она — любовь, всепоглощающая и необратимая любовь к Цзинь Лину, его другу, главе другого клана. Такой вот глупый, но весьма трогательный тандем.
Никаких «быть может…», никаких «а что, если…»: Сычжуй знал взгляды Цзинь Лина от и до, помнил, как первое время колюче ранили его едкие комментарии про Хангуан-Цзюня и господина Вэя, которые, впрочем, в итоге прекратились, стоило всем вокруг привыкнуть к их союзу. Единственным рабочим лекарством для Сычжуя, в конце концов, стало стойкое смирение, а вот все лишнее нужно было безжалостно пресекать.
С этим девизом Лань Юань почти ежедневно добавлял очередной камень в прочную стену, ограждающую от греха подальше его любящее не того человека сердце.
Что именно: покушение на жизнь Цзинь Лина, недвусмысленный запрет главы Цзяна или все это вместе — так перевернуло ситуацию, Лань Сычжуй никак не мог понять. Он только ощущал, как что-то в нем бесповоротно надломилось, и то хваленое самообладание, которое он все эти годы так усердно старался сохранить, дало некрасивую трещину или рухнуло вовсе.
Запас сил Сычжуя безвозвратно иссяк, а былые запреты, написанные собственной кровью, оказались бесполезны. Всем, что имело значение, стал его А-Лин.
Лань Юань думал о нем каждый день, каждый час, каждую минуту: завтракая, рутинно тренируясь, беспечно разговаривая с кем-то и измученно засыпая, Сычжуй видел перед глазами его лицо. Он сходил с ума от того, как до ужаса непривычно было ощущать эту любовь не только где-то на задворках души, спрятанной в потемках, но и физически, всем телом: сердце Сычжуя буквально ныло и болело ею, как никогда раньше, а его руки и вовсе не находили себе места. Цзинь Лин стал его потребностью, нуждой, солнечным светом: без него можно было жить лишь до поры до времени.
Сычжуй даже не мог позволить себе проведать Цзинь Лина, пока Цзян Чэн еще находился в Гусу, потому что знал, что сейчас одним лишь своим взглядом выдаст все подчистую, и тогда ходящие слухи получат еще большее распространение. Но через три дня и три ночи, когда глава Цзян все же отбыл обратно в Юньмэн, напоследок попросив Вэй Усяня немедленно сообщать ему о переменах в состоянии племянника, Лань Сычжуй тут же поспешил наведаться в лазарет.
Он бросил все свои дела сразу, как долгожданная весть дошла до его ушей. Потом Лань Юань не помнил, как прошел его день, поел он тогда или нет, встретил ли кого по дороге: он просто шел, ватные от волнения ноги вели его сами, потому что тело слушало разум, а разум без остановки кричал имя Цзинь Лина.
Сычжуй убеждал себя в том, что сможет хладнокровно оторвать Цзинь Лина от своего сердца, когда тот проснется, и неважно, какой уродливый рубец там останется после этого: никто и не догадается, какие в нем полыхали чувства, какой невыносимой могла быть эта любовь. Лань Юань знал, что не поведет и бровью, когда будет стоять на этой проклятой свадьбе: лишь натянет улыбку, как тетиву, и пройдет с ней до конца, даже если она будет резать его щеки. Он был уже научен, был готов даже поклясться, если нужно. Цзян Чэну было совсем нечего опасаться.
Но пока… Сычжуй ничего не мог с собою сделать. Он был слаб, очень слаб. Он так сильно устал вечно притворяться.
И его когда-то всегда твердая рука, теперь лишь жалко дрожа, отворила дверь в лазарет.
В нос тут же ударил душистый запах мыльного корня и лекарственных мазей из женьшеня. Был уже поздний вечер, поэтому одинокую комнату сокровенно озаряли лишь тусклые, почти догоревшие свечи. Лунный свет смущенно стучался в приоткрытое окно, под изящным углом падая на единственную занятую кровать, застеленную хрустящим белым одеялом.
Ох, у Сычжуя перехватило дыхание. Ему было так холодно, так дождливо все эти дни, но винил он в этом лишь непривычное отсутствие своего золотого ядра. Однако теперь, под покровом запрета зайдя сюда, к Цзинь Лину, его дотоле озябшее тело охватил жар, разрастающийся цветками в груди, покалывающий в кончиках пальцев. Лань Юань не просто оттаивал — он горел костром, устремляющимся в небо. Сердцебиение эхом складывалось в звук любимого имени.
А он уже успел и позабыть, каково это.
Сычжуй тихо, нарочито медленно прикрыл за собой дверь. Он был не в силах отвести взгляда от безмятежного лица Цзинь Лина, от его мерно вздымающейся грудной клетки, от перевязанных бинтами тонких запястий. Столько спирающей нежности в Сычжуе еще никогда не было. Она мешала ему нормально дышать, будучи слишком тяжелой, ощутимой для воздуха.
Сычжуй беспомощно вцепился в ворот своего ханьфу, стоя на месте. Даже во время покушения он не был так жалок, не был так уязвим: тогда ужас заставил его мыслить слаженно и четко, но теперь-то все сжатые, сдержанные эмоции могли одним рывком выйти наружу. В голове упреком промелькнула мысль о том, как же невозмутимо и мудро когда-то повел себя Хангуан-Цзюнь, найдя Вэй Усяня живым после стольких лет, как стойко он не проявил ни одной лишней эмоции. Вот он — пример для подражания.
Лань Юань так не смог бы. Только не теперь, а может, и никогда.
Поэтому он бросился к той кровати, как утопающий бросается к поверхности, чтобы глотнуть спасительного воздуха, и, подойдя как можно более близко, в ту же секунду рухнул рядом с ней на колени, вцепившись в деревянную царгу.
Их головы оказались почти на одном уровне. Цзинь Лин, конечно, никак не среагировал на присутствие Сычжуя: его лицо было безмятежно, словно водная гладь. Лань Юань же немо погибал и еле-еле подавил в себе всхлип. Раньше его любовь была безопасной и мирной, словно ласковый побег, но теперь превратилась в яд, для которого одновременно была и противоядием. Проклятие, а не благословение, и никакие молитвы, никакие лекарства не могли ему помочь.
Лань Юань наклонил голову набок, с придыханием рассматривая родное лицо. Ему отчаянно захотелось коснуться скулы Цзинь Лина тыльной стороной пальцев, трепетно огладить щеку, поправив ниспадающие на лоб пряди. «Ты жив, — без слов твердили бы его движения, излучая искреннюю, открытую любовь. — И я совсем не могу без тебя. Просыпайся же».
Полный тепла взгляд Сычжуя не оставлял без внимания ни одной любимой черты. И пускай это было непозволительно нагло и грязно, пускай до того дня А-Юань никогда не разрешал себе погрязнуть так глубоко, он все же позволил себе не останавливаться. Ему прозрачно представлялось, как в другом мире он лег бы рядом с Цзинь Лином, оперевшись на локоть, и поцеловал бы его в висок самым невинным, мягким поцелуем; потом Сычжуй бы коснулся губами чужого лба, переносицы, кончика носа, и, наклонившись к уху, прошептал бы самые чистые слова любви, надеясь, что они обладают живительной энергией и смогут пробудить А-Лина. Он бы гладил его волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, словно солнечные лучи…
Сычжуй порывисто вздохнул, прикусив язык до боли, чтобы вернуться в реальность, где его мечтам не было места, где сам факт их существования был мерзким и наказуемым. Он сам разбивал себе сердце раз за разом, мысль за мыслью, но делал это с мрачным удовольствием, ведь только обличив свои страдания в горькое наслаждение, можно было найти покой.
Сычжуй печально улыбнулся. Как ему прожить всю жизнь, держа это внутри? Ждать, пока угаснет, рассосется? Годы шли, а его любовь лишь крепла, врастала в кости, текла по венам с кровью. Она была прочнее золотого ядра, и, к сожалению, ее нельзя было просто выдрать или уничтожить.
Но на самом деле Лань Юань никогда об этом не жалел.
— А-Лин, — вдруг вырвалось у него почти неслышным шепотом, так кротко, что одним этим словом Сычжуй обнажил всю свою измученную душу. Он тут же со стыдом зажмурился и тяжело выдохнул через нос.
«Тише, тише», — умолял Лань Юань самого себя, но это было бесполезно. Он почти дрожал. Дрожат обычно от холода, а Сычжуй дрожал от своих чувств, от осознания, что в этой истории он останется лишь вечным мечтателем, наблюдая со стороны.
Цзинь Лин все также мирно сопел: ни одна мышца на его лице не двинулась. Спящий, он даже не догадывался, что все самое страшное, что Лань Сычжуй так усиленно скрывал день за днем, было сейчас прямо перед его носом, лежало открытой книгой. Цзинь Лин никак не мог этого увидеть, и А-Юань находил в этом осознании что-то ужасное и обнадеживающее одновременно.
Разум, что мог оправдать только факт того, что Сычжую нужно было проведать Цзинь Лина, увидеть его живым, начал настойчиво твердить хозяину, что пора уходить, не то быть беде. Хорошего заклинателя ордена Лань отличало от остальных совершенное искусство власти над собственным сердцем.
Но Лань Юань больше не был заклинателем. Ему не было смысла выслуживаться перед этими правилами.
И тогда он с замиранием сердца, так смело, как никогда, накрыл ладонь Цзинь Лина своей.
Лань Сычжуя пронзил ток. Он никогда еще не делал ничего столь откровенного, личного и неправильного, и это кружило ему голову: всего лишь касание рук в тишине комнаты, но ему казалось, что оно было громче любых слов, яснее любого любовного признания. Сычжуй преданно, почти не дыша провел кончиками пальцев по тыльной стороне чужой ладони, трогательно обвел каждую костяшку и опомнился только тогда, когда наклонился вниз, чтобы поцеловать их.
Губы несмело мазнули по воздуху в паре миллиметров от руки Цзинь Лина, а потом Сычжуй, встрепенувшись, резко отвернул голову, задыхаясь от боли, задыхаясь от трепета внутри. Он сжал зубы, сделал пару длинных вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Нельзя. Так совершенно нельзя. Слишком много эмоций, слишком грязно…
Тем не менее, Сычжуй так и не выпрямился, его лицо застыло над чужой рукой. Если бы Цзинь Лин не спал, то наверняка бы ощутил тепло чужого дыхания на своем запястье. Может, он бы с отвращением влепил А-Юаню пощечину, велел бы ему больше никогда не приближаться. Но Сычжуй знал, что больше у него никогда не будет возможности быть настолько честным. Впредь он будет лишь лгать, лгать и лгать, пока не сточит язык в кровь об эту вечную ложь.
И тогда Сычжуй решил: к черту все.
И порывисто оставил поцелуй на костяшках Цзинь Лина.
Это длилось всего несколько секунд: одно простое, слишком быстрое движение, искристое тепло чужой ладони на губах, легкий аромат женьшеня и трав — но и самого короткого мгновения хватило, чтобы Лань Юань чуть не потерял сознание. У него потемнело в глазах, уши наполнил глухой шум. Он опешил от собственной развязности и тут же порывисто поднялся на ноги. Он больше не смел здесь находиться.
Сычжуй сбившимся дыханием задул оставшиеся свечи и аккуратно оправил свои одежды. Его тело вновь задрожало, похолодели ладони, но он все же подошел к Цзинь Лину еще раз и, положив руку на изножье кровати, сдавленно произнес:
— Возвращайся скорее, А-Лин.
А потом открыл дверь, обернулся в последний раз и вышел из лазарета.
Коридор встретил его темнотой, прохладой и тихим одиночеством: все в ордене уже давно отошли ко сну. Лань Сычжуй нетвердым шагом подошел к стене и обреченно сполз по ней вниз, прямо на пол, а затем закрыл пылающее жаром лицо руками.
— Какой ужас, — пробубнил он самому себе под нос осипшим голосом.
Сычжуй не плакал, нет, его глаза даже не слезились: просто его охватило густое, словно грязь, отчаяние. Пустота в груди гадко напомнила о себе: ни ядра, ни сердца, все разбито и уничтожено. Да, со временем он успокоится, снова привыкнет к новому положению вещей. Все образуется, вернется на круги своя, и опять не будет места глупым терзаниям, и придется проглатывать свои чувства, будто горькое лекарство, чтобы выживать.
И все равно. Все равно…
Сычжуй бы просидел так всю ночь, объятый безразличной тьмой, как вдруг он услышал чьи-то размеренные шаги. В темноте не было видно, кто именно идет, да и никакого значения для него это не имело: увидят и увидят, падать ниже ему и так некуда. Сычжуй устало уткнулся лбом в собственные колени, обняв их руками, и сделал глубокий вдох. Его сердце почти успокоилось.
Ему так хотелось побыть слабым. А может, ему впервые не приходилось притворяться сильным перед кем-либо.
Чужие шаги приближались и приближались, а потом человек остановился прямо рядом с Сычжуем. Только тогда он поднял голову.
— Вставай, Сычжуй, — тихо, но твердо сказал Лань Ванцзи. Уголки его губ были печально, едва заметно приподняты. — Так можно и простудиться.
Лань Юань взялся за протянутую ему крепкую ладонь Хангуан-Цзюня и послушно оторвался от пола, отряхивая свои одежды свободной рукой. Он ощутил едва различимый укол радости, увидев своего учителя, даже почти отца, но не мог сказать и слова, даже не находя в себе сил, чтобы поклониться.
Лань Ванцзи многозначительно взглянул на дверь, ведущую в лазарет, и на пару секунд прикрыл глаза. Он ничего не сказал, совсем ничего, но Сычжуя пронзило острое, даже почти не удручающее осознание, что он и так все понимает, давно знает этот секрет.
Лань Юаню сначала от этого стало легче, незримый груз на плечах перестал упрямо утягивать его к земле, но потом он почувствовал, как теперь становится все сложнее и сложнее сдерживать слезы, жгущие глаза.
— Хангуан-Цзюнь, — вырвалось у Лань Юаня. Его голос совсем надломился. — Скажите мне, как? Как вы с этим справлялись?
Сычжуй печально покачал головой, подавляя всхлип: он знал, что ему не нужно объясняться дальше, но, если бы и пришлось, он не смог бы ничего больше сказать, чтобы развить мысль. Произнеси он все это вслух — рухнули бы небеса и погребли бы его, дурака, под собой.
Он осознал, что плачет только тогда, когда Лань Ванцзи успокаивающе притянул его к себе.
— Я не знаю, — через минуту ответил тот, кто обычно знал все. — Теперь не знаю.
***
В Облачных Глубинах Цзинь Лину больше всего нравилось обрамляющее каждый свободный цунь территории искусство: он видел его в красочных горных пейзажах, созданных самой природой, замечал в утонченной живописи на стенах, в нефритовых фигурках и в витиеватых узорах на мраморных полах. Искусство отвлекало Цзинь Лина от боли, когда лекари, особо не церемонясь, меняли ему бинты и промывали раны; увлекало в уютный мир фантазий и беззаботности, когда осознание произошедшего ударяло в голову громом средь ясного неба. С покушения тогда прошло уже десять дней, и семь из них Цзинь Лин провел без сознания. Очнувшись, он не помнил ничего, кроме ощущения непрекращающейся боли во всем теле и того непохожего ни на что осознания, что ты умираешь, секунда за секундой: ох, теперь оно следовало за ним по пятам, впитавшись под кожу чернильным страхом за свою жизнь, оставшись вечным вкусом крови на кончике языка. Засыпая, Цзинь Лину казалось, что он все еще балансирует где-то на краю, а его истерзанная душа так и застряла между мирами. Он пытался ухватиться за чью-то ладонь, но в своем кошмаре он всегда был один. Пытался докричаться до небес, но они, насмехаясь, его даже не слушали. Меня убивают. Я умираю. Меня убивают. Я умираю. Больно. Я умираю. Больно. Я умираю. Умираю. УмираюУмираю
Умираю
— Ты меня вообще слушаешь, а? — недовольно спросил сидящий на траве рядом с Цзинь Лином Лань Цзинъи, с хрустом откусывая кусок зеленого яблока. Его голос вернул Цзинь Лина в реальность. — Или опять в облаках витаешь? Они стали помногу гулять на улице сразу же, как Цзинь Лин смог стоять на ногах, а с этим он управился на следующий же день после того, как проснулся: помогло огромное количество духовной энергии, плескающейся живительным океаном в его теле. Яда в крови Цзинь Лина больше не осталось, собственные силы сполна восстановились, а Сычжуй, судя по словам Лань Цижэня, вдобавок передал ему столько, что хватило бы еще на исцеление целой толпы заклинателей. Лань Сычжуй… его имя теперь стало значить для Цзинь Лина гораздо больше, чем когда-либо: нечто святое и сокровенное, словно молитва. К уже привычной любви прибавилось новое чувство, которого Цзинь Лин еще никогда не испытывал, и это была безусловность. «Ты спас мне жизнь». Это был вечный долг, неописуемая благодарность, ровни которой не существовало на свете. Цзинь Лин бы сделал все для Лань Юаня и не моргнул бы и глазом, у судьбы выбил бы ему самую наполненную счастьем жизнь, пал бы к его ногам, внимая каждому слову. Единственным сном, где Цзинь Лин и смерть были старыми друзьями, был тот, в котором он умирал за Сычжуя. Он не боялся такого справедливого обмена, скрепленного кровью. Когда три дня назад Цзинь Лин проснулся, в Облачных Глубинах А-Юаня не было: вместе с Хангуан-Цзюнем и Вэй Усянем они отправились в какую-то деревню на окраине Гусу, но совсем скоро должны были вернуться. И это чертово «скоро» сводило Цзинь Лина с ума. Лань Цзинъи в очередной раз щелкнул пальцами перед его носом, широко зевая. — И не стыдно же тебе, собака побитая, — обессилено выругался он, доставая из стоящей рядом корзинки с овощами целую морковку. — Расскажи хоть, о чем думаешь, если уж это поинтереснее меня. Гляди, даже прощу. — Да слушаю я тебя, честно, — неправдоподобно соврал Цзинь Лин, силой возвращая свое внимание в момент. — И не называй меня так, а? Цзинъи закатил глаза, усмехнувшись, и щелкнул языком. Они сидели на залитой дневным пекущим солнцем поляне Гусу, которую заполонили луговые цветы и черно-белые кролики, разводимые Лань Ванцзи. Почуявшие еду животные пушистым и умилительным облаком скучивались вокруг Цзинь Лина и Цзинъи, то и дело запрыгивая им на колени или по ошибке цепляясь зубами за ткань их ханьфу. — Так если ты слушал, то о чем я только что говорил, а? — передразнивая друга тоненьким противным голосом, спросил Цзинъи. — Ну… — Цзинь Лин, убегая от вопроса, на который у него и вправду не было ответа, поднял одного кролика на руки и взглянул прямо в его красные умные глаза. Белый зверек, стуча зубами и шевеля усиками, через пару секунд крайне забавно чихнул ему в лицо. Цзинъи громко рассмеялся, глядя на замешательство на лице А-Лина, но тот тут же поспешил отомстить, толкая друга на траву и забрасывая его морковками и листьями капусты из корзинки. Кролики, не теряя времени, в погоне за заветными овощами облепили Лань Цзинъи мягким одеялом из черно-белой шерсти: они забрались на его ноги, грудь и живот, а некоторые даже добрались до лица, крошечными лапками сминая щеки. Цзинъи почти не пытался сопротивляться и только продолжил хохотать еще звонче, заражая весельем и Цзинь Лина: этот смех, что через пару минут вызывал боль в щеках, медленно возвращал его к привычной жизни, где не было покушений и смерти, где он был обычным членом своего ордена без каких-либо обязательств перед жаждущим крови обществом. — Будешь знать, как меня дразнить, — с довольной ухмылкой сказал Цзинь Лин. Чуть поморщившись, он положил руку себе на грудь: от смеха его раны снова разнылись. — А в следующий раз я вообще… Цзинь Лин так и не успел закончить свою угрозу: неожиданно для себя боковым зрением он заметил, что к ним подошли. Высокие фигуры, вставшие напротив солнца, отбросили свои длинные тени на сочную траву. Даже Цзинъи тут же сел ровно, аккуратно стряхивая с себя кроликов и поправляя свою налобную ленту. Первым делом в глаза Цзинь Лину бросились родные фиолетовые одежды дяди: он впервые видел Цзян Чэна с того момента, как очнулся, и, конечно, успел соскучиться. Однако радость от их встречи тут же поубавила слишком хорошо знакомая, вечно постная физиономия Чжу Гэньсиня: Цзинь Лин как глава клана, конечно, был хорошо знаком с ним, но в их взаимоотношениях всегда царило явное недоверие. Именно показной нейтралитет Гэньсиня ярче всего демонстрировал его истинное, пускай и скрытое под лицемерными улыбками презрение к Цзинь Лину. Что он забыл в Облачных Глубинах и почему они с дядей прибыли вместе? Цзинь Лин сразу поспешил подняться на ноги, чтобы уважительно поприветствовать старших. Только тогда за их спинами он заметил знакомые белые одежды, и его сердце, как истинный предатель, тут же пропустило несколько ударов, а потом заново забилось с утроенной силой. Лань Сычжуй даже не посмотрел на него: своим изящным пальцем и со своей прекрасной улыбкой на лице, способной покорить любую душу, он указывал своей спутнице на что-то вдалеке и сопровождал это непрекращающимся потоком учтивых объяснений. В молодой девушке со шрамом, стоящей рядом с А-Юанем, Цзинь Лин сразу же узнал Чжу Мэйфан, дочь Гэньсиня. Он не смог не отметить — и не без укола глупой ревности — розовый румянец на ее щеках. Еще бы! Рядом с таким юношей, как Сычжуй, не покраснел бы только камень. — Цзинь Лин, — с нескрываемым облегчением сказал Цзян Чэн. Подойдя к племяннику, он тут же начал суетливо ощупывать его плечи. — Разве тебе все еще не положен постельный режим? Или ты собрался всю жизнь тут выздоравливать? Несмотря на бестолковое ворчание, серые глаза дяди Цзяна сентиментально блестели: Цзинь Лин слишком хорошо знал, что тот скорее рассыпется в пепел, чем прямо и верными словами выскажет свои чувства, поэтому был тронут до глубины души этим заботливым выражением. Все потаенные страхи, все кошмары убегали, поджав хвост, когда рядом был Цзян Чэн. Однако фоном Цзинь Лин физически чувствовал, как факт того, что Сычжуй слишком занят Чжу Мэйфан, чтобы повернуться и взглянуть на него хотя бы на одну секунду, врезается без конца проворачивающимся клинком в его раны. Он не мог понять этого равнодушия: дорожка от «я, рискуя собой, спасу тебе жизнь» до «я не буду обращать на тебя внимания» оказалась неправдоподобно и жестоко коротка. — Дядя, я почти в порядке, правда, — нарочито громким голосом уверил того Цзинь Лин, всеми силами стараясь не замечать присутствия Сычжуя. — Здесь просто прекрасные лекари. Цзян Чэн, услышав удовлетворительный для себя ответ, тут же вернулся к своему привычному раздраженному выражению лица и скрестил руки на груди. Чжу Гэньсинь задорно хлопнул в ладоши, сердечно улыбаясь. От него ярко пахло рыбой и ладаном, от чего у Цзинь Лина закружилась голова. — Господин Цзинь, позвольте мне от лица нашего родного ордена выразить всеобщее искреннее облегчение, — начал лепетать Гэньсинь. — Ох, та ночь стала истинным шоком для всех, для каждого… только боги знают, как отчаянно мы молились за выздоровление нашего главы, и они услышали наши молитвы. Цзинь Лин еле удержал себя от того, чтобы презрительно не выгнуть бровь: во-первых, услышавшими их богами были Лани, а во-вторых, такие слащавые речи на фоне всего происходящего в ордене были насмешкой над ним, не более. Они с Цзян Чэном тут же перекинулись многозначительными взглядами: Цзинь Лин со всем своим любопытством хотел понять, почему дядя из всех остальных доверился именно Гэньсиню и для чего же привел его сюда. Получив лишь короткий, но уверенный кивок в ответ, он мысленно принял решение просто плыть по течению. — Впрочем, мы с дочерью не стали бы беспокоить вас просто так, — продолжил господин Чжу, делая вид, что не замечает направленного на него скепсиса. — Мы приехали лишь обсудить детали вашей с Мэйфан будущей свадьбы. После этих слов, прозвучавших раскатом грома, встрепенулись все: едва различимо пискнул Цзинъи, сосредоточенно поджал губы Цзян Чэн, мгновенно замолк Сычжуй, сцепив руки за спиной. Утихли даже ветер и шорох травы. Чжу Мэйфан послушно сделала шаг вперед, ведомая жилистой рукой отца, и, став с ним на одной линии, потупила взгляд. Гэньсинь все также улыбался, будто невинный палач. — Простите? — скрипуче спросил Цзинь Лин. Он перестал чувствовать кончики своих пальцев. — Какой-какой свадьбы? Нашей? Чжу Гэньсинь молча уставился на него в ответ, потирая ладони. Цзинь Лин увидел в выражении его лица ликующее пламя, будто старик всласть наслаждался такой реакцией, и ему захотелось тут же его потушить. — Господин Чжу, — прокашлявшись, своим стальным голосом сказал Цзян Чэн. — Дайте нам минуту. Гэньсинь коротко кивнул. Цзинь Лин в панике перевел взгляд на своего дядю и с ужасом прочел по бескомпромиссности в его глазах подтверждение тому, что сказанное отнюдь не являлось какой-то глупой шуткой. Тогда он беспомощно взглянул на Сычжуя, но тот все также отрешенно, даже печально смотрел куда-то в сторону. У Цзинь Лина начала закипать кровь. Лань Цзинъи с широко натянутой улыбкой подбежал к семейству Чжу и, подхватив Мэйфан и Гэньсиня под локти, весело потянул их в сторону, предлагая свою авторскую прогулку по красотам Облачных Глубин. Лань Юань также намеревался уйти, но Цзян Чэн придержал его за плечо, качая головой. Цзинь Лин нахмурился. Ярость и непонимание боролись в нем самой жестокой битвой. — Дядя, не хочешь объясниться? — разрушил он тяжелую тишину, не узнавая свой голос. Цзинь Лин был уверен, что еще никогда не позволял себе так нагло разговаривать с Цзян Чэном. — О чем это он говорит? Какая еще, черт возьми, свадьба? От доброго дяди Цзяна, искренне счастливого от вида своего живого племянника, почти не осталось и следа. Он смерил Цзинь Лина раздраженным взглядом, делая шаг ему встречу и наклоняясь чуть вперед, чтобы их разговор нельзя было услышать. — Ты не читал мои письма? — оскорбленно спросил Цзян Чэн. — Я же оставил их в ордене. — Я проснулся три для назад! И не знал я ни о каких письмах! — истерически повысил голос Цзинь Лин. — Ты принял такое решение от моего лица, пока я был без сознания, и просто написал мне это на бумажке? Да как… как ты мог? — Да, я принял решение, Цзинь Лин. Ведь, как показывает опыт, ты на это совершенно не способен, — Цзян Чэн почти зарычал от гнева: его уже не волновала конфиденциальность их беседы. — Если бы не Лани, ты был бы уже мертв и гнил бы в земле! Ты хоть понимаешь, что значит покушение? Тебя пытались убить, и не животные, не мертвецы, а люди. Твои люди, о которых я тебе и говорил, пытался вдолбить в голову, а ты лишь упорно отнекивался. Сначала они просто думали, что ты обрезанный рукав, а теперь решили, что тебя можно наконец-то убрать. Доволен? Этого ты хотел добиться своим бездействием?! Цзинь Лина окончательно охватила чистейшая ярость: она быстро завладела его языком, будто вязкая, первобытная темная энергия, от которой не убежать. Его раны разболелись еще сильней, и он сжал кулак так, чтобы ногти до рези вонзились в ладонь. Опять эти слова, одно и то же, как же надоело! Еще и при Сычжуе — первопричине этого прозвища… — Никакой я не обрезанный рукав! Хватит. Меня. Так. Называть! Цзян Чэн с отъявленным сарказмом покачал головой и всплеснул руками. Его тонкие губы тронула злая улыбка. Лань Сычжуй, явно лишний в этой перепалке, растерянно потер горло, не зная, куда деть свой взгляд. Он продолжал молчать, и из-за этого Цзинь Лину захотелось схватить его за одежды и грубо одернуть, чтобы выбить хоть слово, хоть одну эмоцию, показывающую, что они на одной стороне. — Да плевать мне, кто ты там, ясно? — сухо рассмеялся Цзян Чэн. — Я просто не могу понять: вместо того, чтобы взять все зацепки и искать виновных, ты сидишь и наглаживаешь кроликов в Облачных Глубинах, открыто наплевав на свой орден и свою репутацию. Думаешь, много по свету ходит людей без руки? Думаешь, сейчас не самое подходящее время, чтобы всех перетрясти? Почему тебя всегда нужно учить?! Цзинь Лин посмотрел на дядю исподлобья и сжал зубы. Как он смел так разговаривать, как смел распоряжаться его жизнью, попутно тыкая носом в проблемы не имеющего к клану Цзян никакого отношения ордена? Как мог заставить его взять кого-то в жены, предварительно не обсудив это? Мысль о скорой свадьбе вызвала в Цзинь Лине целый пожар ненависти и отвращения. Он и так едва выживал, каждый день борясь со страхами и кошмарами, чтобы сразу же погрузиться в новый? И, подумать только, по чьей вине! — А почему тебе всегда нужно меня женить, дядя?! Еще и на дочери Гэньсиня! С чего это ты решил довериться ему? Потому что он, как и ты, считает меня жалким идиотом? Отличного союзника ты себе нашел! Цзян Чэн, подойдя еще ближе к своему племяннику, явно хотел ткнуть его в грудь пальцем, но резко остановился, вспомнив о его ранах. Вместо этого он смерил Цзинь Лина разочарованным взглядом и скривился, привычно изогнув бровь. — Влияние Гэньсиня уже сделало для тебя больше, чем ты сам. Решение уже принято, и ты согласишься, засунув куда подальше свою бессмысленную прыть, понятно? Семья Чжу — очень хорошие, надежные союзники. Или у тебя есть другой вариант? Может, твои кролики чего тебе нашептали? Между ними снова повисла искрящаяся тишина: дядя и племянник в тот момент были очень похожи на два наточенных меча, что в любую секунду готовы были схлестнуться. Однако запас сил Цзинь Лина на спор с Цзян Чэном начинал постепенно угасать: до потемнения в глазах у него разболелась голова, да и в глубине души Цзинь Лин горько знал, что дядя был прав, но признание этой самой правды было слишком удручающим. Он не мог выплеснуть на него злобу в полной мере. Что же нужно было делать? Сильной рукой подчинить себе весь орден, искупать его в океане своей злости, устроив облавы? Проще, будто даже правильнее было просто спрятаться. Цзинь Лин так и не нашел в себе того стержня, что помог бы ему в роковой борьбе за место главы. Единственным, что вело его вперед, было наследие отца — неизбежное сравнение нового со старым. Он просто не хотел опорочить память своих предков, став несмываемым пятном позора на династии Цзинь. Лань Сычжуй, до этого прилично молчавший, спокойно обратился к Цзян Чэну: — Позвольте мне поговорить с ним. И эти слова, сказанные так безжизненно и равнодушно, окончательно разбили сердце Цзинь Лину. Будь он помладше, может, так и разревелся бы на месте, прямо перед всеми и с позором. Но теперь его обида и злость были двумя сторонами одной монеты: одно неизбежно запускало другое. Цзян Чэн с тяжелым вздохом отошел в сторону, и Цзинь Лину сразу не понравилась такое молчаливое согласие между этими двумя: если дядя так легко отдал бразды разговора Сычжую, значит, он верил, что тот сможет переубедить его глупого племянника. Цепочка сложилась сама собой: неужели они уже успели обсудить это, когда Цзинь Лин спал? Пока Цзинь Лин, будто верный пес, ждал Лань Юаня день ото дня, тот строил схемы за его спиной, зная про эту проклятую свадьбу. Мысль об этом тут же воспламенила гнев в Цзинь Лине с новой силой: подумать только, еще полчаса назад он был готов упасть перед этим человеком на колени, как наивный и влюбленный щенок! Сычжуй впервые поднял на Цзинь Лина взгляд, и в его глазах на секунду промелькнул целый шторм эмоций, который бесследно исчез сразу же, как А-Юань снова моргнул. — А-Лин… — украдкой начал он, и Цзинь Лину тут же подумалось, что давно пора было запретить этому человеку произносить его имя с таким придыханием, с такой теплотой, потому что еще чуть-чуть — и этот голос бы совсем потушил огонь его ярости. Вот уж не дождется! — Только сейчас решился посмотреть на меня, да? — ядовито спросил Цзинь Лин, упрямо отказываясь идти на поводу у собственных чувств. — Ты ведь был так занят Чжу Мэйфан! Может, женишься на ней вместо меня? Он, видели небеса, правда не хотел быть таким грубым с Сычжуем, но и сдерживаться больше не мог. Цзинь Лин опять оказался во сне, где вокруг была лишь смерть, и никто, совершенно никто не подавал ему руки, чтобы спасти. Все, кто был с ним не согласен, тут же превращались во врагов. Лань Юань опешил от его слов и широко раскрыл глаза. На таких тонах они еще никогда не разговаривали. — И с каких это пор ты на одной стороне с моим дядей? Я смотрю, пока я спал, здесь собралась целая коалиция! — Цзинь Лин театрально развел руки в стороны, пока колкие слова лились из него рекой. — И как же вы назвались? Подожди, дай мне предположить… Однако Лань Юань не был Цзян Чэном или Лань Цзинъи, чтобы начинать шумную ссору — и этим он раньше частенько будоражил Цзинь Лину кровь. Лед одного против огня другого — вот чем были их очень редкие стычки, обычно заканчивающиеся в ту же секунду, как А-Лин забавно надувал губы, вызывая улыбку на лице Сычжуя. В этот раз все было иначе, и необратимость происходящего была пугающей для обоих. Лань Сычжуй положил руку на плечо Цзинь Лина и мягко сказал, глаза в глаза: — Прекрати. Просто послушай меня, пожалуйста. Цзинь Лин мгновенно стряхнул его руку, будто ошпарившись. «Не касайся меня! Только не так!» — кричало все его естество. «Предатель, предатель, предатель!» — То есть, ты поддерживаешь его идею? Тоже хочешь меня поженить, да? Маска сдержанности на лице Сычжуя неожиданно треснула: в ответ на слова Цзинь Лина он почему-то невесело усмехнулся, прикрыв глаза и устало коснувшись пальцами переносицы. — Знал бы ты, о чем спрашиваешь… — тихо сказал куда-то в сторону А-Юань, но Цзинь Лин уже его не слушал, не замечал сквозящего в чужом голосе отчаяния. Для него смех в таком разговоре был равнозначен издевке, будто Сычжуй, взяв пример с Цзян Чэна, открыто глумился над его глупостью. — А ты-то у нас все знаешь! Такой весь великий герой, спас мне жизнь и теперь наверняка считаешь, что тебе получше моего известно, как ею распоряжаться! — в конец потеряв самообладание, рявкнул Цзинь Лин, желая лишь поддеть, упрекнуть. — В этом вы с дядей явно очень похожи! Да я и слышать тебя не хочу! Цзинь Лин слишком поздно понял, какие гнусные, отвратительные слова вырвались из его рта: только увидев, как постепенно сходит краска с лица Лань Сычжуя, как горько поджимаются его искусанные губы, а всегда добрые, светлые глаза наполняются грустным разочарованием, Цзинь Лина пронзило острое чувство вины. Его пыл тут же охладел, безвинно исчезнув, и оставил Цзинь Лина наедине с плачевными последствиями. Зачем он сказал то, за что потом сам себя возненавидит? Зачем осознанно сделал А-Юаню — своему милому А-Юаню, которого Цзинь Лин любил, как умел, и который спас ему жизнь, рискуя своей — так больно? Вернуть сказанное было невозможно. Цзинь Лин просто был зол, а коль было плохо ему, должно было быть плохо всем. Как истинный трус, он стоял столбом, глотая воздух, и не мог заставить свой язык произнести хоть какое-то извинение: гнев шептал ему, что в этом нет нужды, что он прав, а вот все остальные — нет. Сычжуй пару раз отрешенно моргнул, будто хотел сказать что-то в ответ на такую вопиющую грубость, но смолчал, чем еще ярче показал свое огорчение. Так они смотрели друг на друга еще пару секунд. Цзинь Лин ждал чужих слов, будто приговора, но старался убедить себя, что они ему и не нужны вовсе, что он не желает слушать возражений. — Поступай, как знаешь, — бесцветно сказал Лань Сычжуй, глядя ему в глаза, а потом добавил: — Я рад, что ты проснулся. У Цзинь Лина задрожали губы, но Лань Юань развернулся и ушел. Цзян Чэн, слышавший всю их перепалку, подошел к Цзинь Лину. Они вместе провели силуэт Сычжуя взглядами, пока тот совсем не скрылся за поворотом. — Ну, молодец, — с упреком сказал Цзян Чэн. — К вечеру ты должен дать Гэньсиню свое согласие и извиниться за свое наглое поведение. Цзинь Лин беспомощно стоял, а слова тонули в нем, так и не выйдя наружу. Один. Один в своем кошмаре.***
— Не могу поверить, что ты устроил такой скандал и в итоге все равно согласился, — заплетающимся языком сказал уже заметно пьяный Оуян Цзычжэнь, подливая себе в рюмку еще рисового вина. — Нет, вы просто представьте себе: наш Цзинь Лин, весь такой красавец, в красных одеждах делает три поклона! Вот же умора… — Цзычжэнь, заткнись, а, — жеманно прервал его Лань Цзинъи, обмахиваясь древним веером, вопреки всем правилам взятым с полки с реликвиями. — Не сыпь ему соль на рану. И вообще, хватит тебе уже пить, если не умеешь. С этими словами Цзинъи неаккуратным движением выхватил бутылку из рук друга, едва не разлив содержимое на пол, и, хмельно икнув, поставил ее рядом с собой. Они втроем, захватив выпивку, прятались от всего мира в самом дальнем уголке библиотеки Облачных Глубин: действие, явно наказуемое дисциплинарным кнутом Лань Цижэня, но Цзинъи слишком убедительно рассказал друзьям целую легенду о том, как он мечтал о таком с самого детства, и они не смогли ему отказать. Целый день на дворе стояла удушающая жара, безжалостное солнце испепеляло даже в белых одеждах, поэтому прохладный воздух, лениво разлившийся между высокими пыльными стеллажами библиотеки, был самым настоящим спасением. Цзинь Лин не мог пить из-за лекарств, поэтому его настроение сегодня было паршивее обычного. Хотя что уж тут лгать — таким оно было последние три дня, прямо с того момента, как дядя Цзян объявил ему о свадьбе, а они с Лань Сычжуем повздорили. И если с первым Цзинь Лин с горем пополам смог разобраться, просто приняв неизбежное за неимением лучших вариантов, то последнее не давало ему покоя ни днем, ни ночью. Ощущать себя виноватым оказалось для Цзинь Лина ужасной пыткой, и поэтому иногда он сокрушенно жалел, что не остался упрямо уверенным в своей правоте. Кроме того, скорая свадьба, о которой он лично должен был объявить в своем ордене через два дня, означала для Цзинь Лина то, что в следующий раз он увидит А-Юаня лишь в своих снах. Один из таких как раз приснился ему минувшей ночью, и нет чтобы в этом сне они поговорили, помирились! Но коварное сознание Цзинь Лина, явно приходя в свою норму после пережитого, любезно нарисовало ему сцену, как он стоит на коленях перед сидящим на стуле Лань Сычжуем и, властно положив руки на его бедра, языком вырисовывает на них узоры. Цзинь Лин, лежащий плашмя на холодном полу, поморщился от одного воспоминания этой сцены и устало хлопнул себя ладонью по лбу, будто пытаясь выбить ее из головы. Возбуждение и страдания вперемешку были для него убийственной смесью. Добавить туда еще и осознание того, что Чжу Гэньсинь в итоге получил свое — и Цзинь Лину отчасти хотелось, чтобы люди Хао Судзы все-таки убили его в ту ночь. Цзычжэнь, завидев отчаяние на лице своего товарища, поспешил больно ткнуть его в бок пальцем. — Да он вон сам себе насыпет все-е, что надо, — усмехнулся он, выпивая всю рюмку залпом. — Наш женишок лежит, страдает! Не потому ли, что Сычжуя обидел? Ох, А-Лин, с тобой и в цирк ходить не надо, а-а-а, умора… Даже издевательский смех пьяного Цзычжэня, напоминающий вой умирающей козы, не смог ни разозлить Цзинь Лина, ни развеселить. Он лишь решил воспользоваться удачным случаем, чтобы разузнать побольше про Лань Юаня, и, даже не пытаясь скрыть надежду в голосе, спросил: — Он что-то вам говорил про меня? — Только пересказал твои слова и все, — отмахнулся Цзинъи, резко насупившись. Он единственный провел на улице целый день, а потому жутко устал из-за жары и не горел желанием разговаривать. У Цзинь Лина дернулся кадык. Пересказать ведь можно по-разному… — Со злостью? — боязливо уточнил он. — Да! Ох, он был очень зол, рвал и метал! — с комичной серьезностью запричитал слишком раззадоренный алкоголем Цзычжэнь. — Сказал мне так и записать: «Я больше никогда никого спасать не буду! Да я ненавижу этого Цзинь Лина!» И пускай Цзинь Лин знал, что это неправда, легче ему от этого не становилось. Все три дня после их ссоры он не мог найти Лань Юаня ни в одном уголке Облачных Глубин и уже неиронично начал подозревать, что тот намеренно его избегает. Только Цзинь Лин успевал увидеть знакомый силуэт, как он тут же бесследно исчезал. Выводы делались сами собой и неутешительно заставляли Цзинь Лина переживать еще больше, а его сердце — болеть еще сильнее. Он то и дело приходил к мысли, что сам не хотел бы быть любимым собой. Что уж тут говорить про Сычжуя? — Цзычжэнь, придурок, отдай мою рюмку! — закричал Цзинъи, будто позабыв о том, где находится. — Мало ли что ты еще наплетешь, если продолжишь пить! Тебе вообще это дело запретить нужно письменным указом… — Лучше скажите, что мне делать, — обессиленно сказал Цзинь Лин, подкидывая в воздух крохотную нефритовую фигурку, напоминающую облако. Внимательно рассмотрев ее, он поймал себя на мысли, что не хочет покидать Гусу. Цзычжэнь, проиграв битву за выпивку, грустно осел на пол, игриво поддевая пальцем краешек торчащего из нижней полки свитка. — Что-что, — пожал плечами Лань Цзинъи: всегда, когда кто-то просил его совета, он тут же надевал самую величественную маску мудреца из всех возможных. — Найди его и извинись. Ты же знаешь А-Юаня, он долго злиться не умеет, а на тебя — уж особенно. Знает ведь, что характер у тебя, ха, паршивый. — Ох, бедный наш А-Юань! — страдальчески затянул Цзычжэнь, будто бы находился на грани слез. — Он все в себе держит. Всегда! Вон как твой дядя с ним поговорил, он потом за вечер никого больше к себе не пустил, ни души! А на следующий день — будто и не было ничего. Такой же добрый и милый, как и обычно, но я-то по глазам все вижу! Цзинь Лин тут же встрепенулся и сел. Мысли в его голове превратились в самый настоящий хаос. — Это когда такое было? — помрачнев, спросил он. — Да в тот же день, как он в сознание пришел. Только господин Цзян и Вэй тогда его увидели… — Цзычжэнь, заткнись, — предупредительно скомандовал Цзинъи. Та серьезность, с которой он это произнес, заставила Цзинь Лина насторожиться еще сильней. Что мог сказать Сычжую дядя? Предупредить его о свадьбе, но какой в этом прок? А-Юань не должен был иметь к этому никакого отношения. Только если… — Не заткнусь я! Тебе что, хочется, чтобы они так и остались в ссоре? — обиженно спросил у Цзинъи Цзычжэнь, втихую подбираясь к заветной бутылке. — И без золотого ядра, и без Цзинь Лина! Вот какую участь ты нашему любимого другу приготовил, а, Цзинъи? Цзинь Лин исступленно замер. Его мир сузился до одной конкретной точки: собственного сердца, что с треском разорвалось, и теперь нельзя было ни дышать, ни жить. Все это время он провел, почти ежедневно поражаясь духовным силам Сычжуя, что справились с такими нагрузками, как заклинание перемещения и передача энергии: Цзинь Лин вещал об этом каждому, с кем разговаривал, и не понимал, почему такую удивительную тему все пытались так или иначе замять, будто умаляя заслугу А-Юаня. Даже про то, что Сычжуй потерял сознание в процессе, Цзинь Лин узнал не сразу: господин Вэй, случайно проговорившись, тоже сразу поспешил весело перевести разговор в другое русло. Звонкий звук подзатыльника привел Цзинь Лина в чувства. — Ты ненормальный?! — пискляво заверещал Цзычжэнь, глядя на явно возмущенного Цзинъи и при этом потирая ушибленный затылок. — Тиран! У тебя все признаки налицо! — Пьянь, за собой следи лучше! — запричитал Цзинъи. — Как тебе доверять впредь, если у тебя язык так легко развязывается? А-Юань же просил! Цзинь Лин снова перестал слышать их голоса, погрузившись в себя. С какой стороны он ни пытался посмотреть на новость о том, что из-за него Лань Сычжуй лишился ядра, она с каждым разом все больше и больше ужасала его своей неотвратимостью. А-Юань ведь так любил быть заклинателем, он был так в этом хорош… теперь ничего из его прошлых достижений не имело смысла. И все из-за жалкого Цзинь Лина, который и слова доброго ему не смог сказать в благодарность. Лань Цзинъи, заметив его отрешенность, поспешил успокоить: — А-Лин, он не раз мне говорил, что ни о чем не жалеет. Сычжуй просто не хотел, чтобы ты чувствовал себя виноватым, хоть и все равно рано или поздно бы всплыло… зла не держи, но и не принимай близко к сердцу. Глупо звучит, да? Цзинь Лин так и не нашел, что ответить. День плавно подходил к своему концу, а потому совсем скоро он должен был отправиться на плановую перевязку ран. Пошатываясь, он встал с пола. Свадьба. Вечные узы с той, которую Цзинь Лину никогда не полюбить. У Сычжуя из-за него нет золотого ядра. Свадьба. Сычжуй. Свадьба. Сычжуй. О свадьбе Цзинь Лин собирался подумать через два дня. О А-Юане он должен был думать сейчас. — Я пойду, — бросил он друзьям не своим голосом. — Сил нет ни на что. Цзинъи, так и застыв с поднятой в воздух рукой, явно намеревающейся влепить Цзычжэню еще один подзатыльник, понимающе кивнул. — Не забудь упомянуть, что это Цзычжэнь прокололся, не я!***
Цзинь Лин ступал по длинным извилистым коридорам Облачных Глубин, зябко обхватив себя руками. Он не слышал звука собственных шагов, не ощущал привычной ноющей боли в теле, что в последние дни стала его верным спутником: все в нем померкло, потеряв свой первозданный смысл. Цзинь Лин чувствовал себя так, будто кто-то по своему коварному замыслу столкнул его в зияющую пропасть, и теперь ему не оставалось ничего, кроме как смиренно ожидать собственной смерти, задыхаясь от потока холодного ветра. Он летел камнем вниз — слишком быстро, чтобы выжить. Примеры собственных родителей, дяди Цзяна, Вэй Усяня с Хангуан-Цзюнем… столько выдающихся, сильных личностей, переживших множество горестей и потерь на своем веку, но сумевших гордо с ними справиться. Каким же бесконечно далеким чувствовал себя от них Цзинь Лин! Он-то, болван, думал, что со временем сможет стать им ровней, познав эту скрытую от чужих глаз мудрость, самостоятельно приняв множество верных решений… сколько же вдохновения в нем было еще четыре года назад, сколько стремления занять свое место под солнцем и сделать этот мир лучше, но что от того юного и наивного Цзинь Лина осталось теперь? Став главой, он только и делал, что терял свое прежнее «я» день за днем, откладывая самосовершенствование на лучшие времена. Цзинь Лин не имел права жаловаться на обстоятельства: разве они хоть кого-то баловали? Судьба была бесконечно жестока. Но тогда почему лишь ему было невыносимо тяжело? Неужели только Цзинь Лин хотел все бросить, так и не дойдя до конца? Если бы он был достойным лидером, ему не пришлось бы ничего никому доказывать. Никто бы не посмел поставить его положение под сомнение, не осмелился бы напасть исподтишка, а Лань Сычжую бы, разумеется, не пришлось рисковать собой, чтобы его спасти. Цзинь Лин прекрасно понимал, что все это, каждый ночной кошмар — лишь его собственная вина, и Цзян Чэн был прав, упрекая его за бездействие. Все это время он пытался жить, трусливо спрятав голову в песок. Может, свадьба с Чжу Мэйфан будет первым верным решением Цзинь Лина за последние четыре года. Может, чтобы стать лучшей версией себя, ему нужно как раз отбросить свой детский эгоизм, усмирив ненужные эмоции и направив их в правильное русло. Он должен уже наконец-то взять на себя ответственность: за свою жизнь и за чужие. Но А-Юань… как Цзинь Лин мог дышать полной грудью без него? Как мог сделать три поклона, нахально солгав и небу, и родителям, и своей жене? Он любил Лань Сычжуя и только его, только ему был верен и душой, и телом… однако разве эта всепоглощающая преданность помешала Цзинь Лину лишить любимого его золотого ядра и вдогонку ранить его грубым словом? И он еще имел наглость звать такое гнусное отношение любовью! С этими горькими мыслями Цзинь Лин чуть не врезался в своего лекаря: это была уже довольно пожилая, но крайне острая на язык женщина с добрыми глазами по имени Госпожа Вонг. Именно она была главной целительницей Облачных Глубин и вместе со своими помощниками неустанно обрабатывала Цзинь Лину раны, то и дело браня его за несоблюдение постельного режима, будто он был простым неотесанным мальчишкой, а не главой целого клана. Однако сегодня Госпожа Вонг была явно занята делами поважнее и посерьезнее: в спешке вытащив из своей огромной корзины с лекарствами одну склянку, она всучила ее прямо в руки Цзинь Лину и суетливо похлопала его по плечу. — Нет времени, милый, у меня совершенно нет времени, — заохала она. — С этой вашей Ночной Охотой, богами проклятой, старой женщине и отдыха не сыскать! К тебе зайду позже. А пока занеси этот отвар Сычжую в покои, а то я не успеваю. Бедняжка не может спать по ночам, он давно просил, а у меня только сейчас руки дошли… Цзинь Лин покачал головой и, виновато почесывая затылок, улыбнулся: — Я не уверен, что он захочет меня видеть… Госпожа Вонг смерила его сердитым взглядом и недоуменно выгнула бровь, словно она только что услышала самую несусветную чушь. Цзинь Лин испуганно вцепился пальцами в стеклянную бутылочку, шумно глотая. — Чего сказал?! Поплачешься кому-нибудь другому, а у меня дела, юнец! Ишь какой! Да вперед и с песней! Госпожа Вонг тут же скрылась за ближайшим поворотом, а Цзинь Лин так и остался стоять как вкопанный. Сердце в его груди зашлось галопом. «Трус, жалкий трус!» — мысленно сказал он себе. До этого Цзинь Лин ведь стыдливо и упорно обходил покои Лань Юаня: ему казалось, что он навсегда опорочит их своим присутствием, а потому он искал Сычжуя везде, кроме его собственной комнаты. Но теперь Цзинь Лина объяло беспокойство по новому поводу: он во всех красках представил себе, как мучается долгими ночами А-Юань, бессонно ворочаясь в своей постели до самого рассвета и напрасно мечтая уснуть. Ну конечно, это тоже вина Цзинь Лина! Заветная дверь ждала его в самом конце коридора, будто эшафот. Цзинь Лин даже не мог быть уверен наверняка, что Лань Юань сейчас находился в своей комнате, но волнение все равно подступало тошнотой к его горлу. Он все-таки надеялся, что у него будет хоть немного времени, чтобы подготовиться к этой встрече да подобрать верные слова, и поэтому теперь — по воле судьбы, не иначе — приближаясь к чужим покоям, в его голове не крутилось ни одной хорошей мысли. Цзинь Лин рисковал либо прослыть дураком, неспособным на искреннее раскаяние, либо по неосторожности признаться Сычжую в любви. С этими тяжкими размышлениями Цзинь Лин подошел к самым покоям. Во рту у него предательски пересохло, дыхание участилось, будто он не шел сюда, а бежал со всех ног. Он поправил волосы, сделал пару степенных вдохов и выдохов, наклонился отряхнуть полы одежд… И по нелепой случайности начал падать. Все произошло слишком мгновенно: одна рука Цзинь Лина крепко прижала к телу отвар, силясь хотя бы не выронить бутылку, но из-за этого он лишь еще стремительнее начал терять равновесие и, в панике попытавшись ухватиться свободной рукой за дверь, случайно открыл ее под напором своего веса. Цзинь Лин влетел в комнату, кое-как упав на четвереньки, но так как он все еще держал бутылку в руке, то и в такой позе ему не удалось сохранить нужной устойчивости: сила тяжести тут же поспешила притянуть его к холодному полу, и он некрасиво рухнул набок. — А-Лин? — раздался до боли знакомый голос где-то сверху. — Ты… ты в порядке? «А я ведь только успел понадеяться, что тебя тут нет», — сокрушенно подумал Цзинь Лин, жмурясь от пульсирующей боли. Ему казалось, что все швы на его теле одномоментно разорвались. Он осторожно поставил бутылочку с отваром на пол, радуясь тому, что таки-смог сохранить ее целой, пускай для этого и пришлось получить парочку неприятных ушибов. Лань Сычжуй растерянно подбежал к Цзинь Лину и протянул свою ладонь, чтобы помочь ему встать. Цзинь Лин, мечтая умереть от позора, нехотя открыл глаза, и они встретились взглядами. Цзинь Лину почему-то так захотелось немедля расцеловать это встревоженное лицо напротив… он будто охмелел от одного его вида. — Может, я попробую заново? — стыдливо спросил он у А-Юаня, поджав губы. — Не нужно, — мягко рассмеялся Сычжуй, и Цзинь Лину показалось, что этот звук обладает самой настоящей исцеляющей силой: так легко стало на его душе. — Тебе не стоит столько падать. Цзинь Лин вложил свою ладонь в ладонь Лань Юаня: она была такой холодной, что он еле-еле подавил в себе желание растереть ее, чтобы согреть. Только поднявшись на ноги, Цзинь Лин заметил, что Сычжуй был уже лишь в нижних одеждах, а его постель была расстелена, с откинутым в сторону одеялом. Наверняка такой поздний и неожиданный визит нарушил его покой, а может — и без того хрупкий сон… — Ты что-то хотел? — аккуратно спросил Лань Юань. Цзинь Лин уже встал, но все еще не спешил отпускать его руку, крепко ее сжимая. — День выдался такой жаркий, тебе уже стоило бы отдыхать… Ох, это было невыносимо: этот взгляд, пропитанный теплотой, эта щемящая забота в голосе, да весь этот человек! Цзинь Лин не замечал в выражении лица А-Юаня ничего, что свидетельствовало бы о затаенной обиде, и это только сильнее обострило его чувство вины. Он не знал, с каких слов ему начать, благодарности и извинения перемешались в его голове в сплошной бессвязный бардак, а потому Цзинь Лин, притянув к себе Сычжуя за руку, просто заключил его в крепкие объятия. Он обвил его худое тело так цепко, так чувственно: ухватившись за плечи Сычжуя, Цзинь Лин уткнулся носом в горячий изгиб его шеи и сделал глубокий вдох. Он никогда еще не был так близко, только во снах, где этим запахом нельзя было вдоволь надышаться, где ощущения превращались лишь в призрачные воспоминания по утру. Раньше Цзинь Лин бы никогда не позволил себе подобной наглости, но это «раньше» осталось для него слишком далеко: зная, как скоро все рухнет, как, вернувшись в родной орден, он примет на себя новую роль, Цзинь Лин не хотел сдерживать себя во всем, словно какой-нибудь аскетичный монах. Лань Сычжуй вздрогнул в его руках, и на секунду Цзинь Лин подумал, что все-таки переборщил, что эти объятия для А-Юаня отвратительны, неправильны. Однако вскоре он, к своей радости, почувствовал, как одна рука Сычжуя обхватила его талию, а другая бережно легла на макушку. — Я так виноват перед тобой, — виновато произнес Цзинь Лин прямо в изгиб чужой шеи, согревая ее своим дыханием. — Я даже не знаю, с чего именно мне начать. Я не хотел тебе грубить, я не имел ввиду того, что сказал тогда перед всеми… Лань Сычжуй начал ласково гладить его по волосам, успокаивая. — А-Лин, не стоит. Я знаю, я все знаю. Это ты меня прости. — Нет! — запротестовал Цзинь Лин, немного отстраняясь. Он хотел посмотреть прямо в глаза А-Юаню, как бы страшно и стыдно ему ни было. — Ни в чем ты не виноват, чтобы извиняться. Ты… ты спас мне жизнь. Без тебя я был бы уже мертв. Ты спас меня даже дважды: сначала от перерезанной глотки, потом — от кровотечения! И твое золотое ядро… Голос Цзинь Лина непроизвольно надломился: он почувствовал себя ребенком, будто вернувшись на десять лет назад, когда из-за неудачной детской шалости он начинал реветь навзрыд, стоя перед дядей Цзяном как перед своим самым страшным судьей. Что-то не могли поменять даже долгие годы. Лань Юань понимающе покачал головой, беря лицо Цзинь Лина в свои ладони и пальцем смахивая слезу с его щеки. — Цзинъи, да? — улыбаясь, без доли удивления спросил Сычжуй. Неужели он и вправду не умел подолгу злиться? — Цзычжэнь, — прошептал А-Лин, шмыгая носом. Жесты Сычжуя, направленные на то, чтобы утешить и ободрить его, делали лишь хуже: Цзинь Лин чувствовал его руки на своем лице и думал о том, как они — эти мягкие ладони — никогда бы не сделали ему больно и как здорово было быть рядом с человеком, который пошел бы на все, чтобы его защитить. Как можно будет отказаться от этого? Внезапно дверь в комнату Лань Юаня с громким хлопком захлопнулась. Вместе с Цзинь Лином они оба испуганно вздрогнули, поворачивая головы. Сычжуй тут же убрал руки от его лица. — А-Юань, милый мой, он хоть отдал тебе отвар? — громко спросила Госпожа Вонг из-за двери. — Цзинь Лин, вот позорище, ты же не в хлев зашел! У меня нет времени еще и двери за тобой закрывать! Лань Юань с облегчением выдохнул, услышав знакомый голос. Цзинь Лин даже не знал, что между ними были такие теплые отношения. — Все в порядке, спасибо вам! — откликнулся Сычжуй. — Ты принес мне какой-то отвар? — уже шепотом уточнил он. — Да. Вот он, — ответил Цзинь Лин. Чтобы взять в руки эту проклятую бутылочку, ему пришлось нехотя отстраниться от Лань Юаня. Только сделав шаг в сторону, он понял, как знойно было в этой комнате… или это просто Цзинь Лина бросило в жар? — Ты плохо спишь? Сычжуй мягко улыбнулся, но Цзинь Лин тут же понял, что он собирается соврать. — Пустяки. Госпожа Вонг просто слишком заботливая. — О чем с тобой говорил мой дядя? — спросил Цзинь Лин в лоб, ставя бутылку с отваром на письменный стол А-Юаня. — Да, Цзычжэнь напился, поэтому его было не остановить. Только не ругайся на него потом. — А? — непонимающе отозвался Сычжуй. — Цзычжэнь напился? Должно быть, небо рухнуло. Он так и не сдвинулся с места с того момента, как Госпожа Вонг прервала их объятия. Цзинь Лин неосознанно скользнул взглядом по всему его телу, с ног до головы: отметил тонкость талии, наспех перевязанной поясом, задержал взгляд на приоткрытых губах и поалевших щеках. Сычжуй, потирая шею, тяжело дышал, будто ему тоже было жарко, и Цзинь Лин с облегчением выдохнул: значит, это все же температура, а не реакция его тела! — Не меняй тему, А-Юань. — Он заходил поблагодарить, — сказал Сычжуй. — Только и всего. Но Цзинь Лин не был дураком: если уж слова Цзычжэня были правдой, то дело не могло обойтись простыми благодарностями. Он хаотично перебирал варианты в голове, но все было не то, все казалось слишком пустяковым, чтобы так сильно озадачить Лань Юаня. Цзинь Лин искал подсказки в словах Цзян Чэна, сказанных тогда, на поляне с кроликами. «…они просто думали, что ты обрезанный рукав…» — Он рассказал тебе о слухах, да? — спросил Цзинь Лин раньше, чем смог осознать, какую тему он поднимает, а главное — с кем. Его голос был тихим и грудным, а сказанные своим же ртом слова эхом отозвались в голове, но так было нужно. Цзинь Лин хотел закрыть этот вопрос раз и навсегда, чтобы впредь подобные высказывания не смогли разрушить их с Лань Юанем дружбу. Сычжуй лишь молча кивнул. — А-Лин, не волнуйся… — спокойно начал он. — Ты же знаешь, что это чушь? — перебил его встревоженный Цзинь Лин. — Я бы никогда так тебя не опорочил. Это было такое странное чувство: лгать кому-то в лицо с такой уверенностью, так беспечно и легко, будто они говорят о каком-то пустяке вроде погоды. Цзинь Лин сказал это твердо и уверенно, скрыв все свои эмоции, а внутри у него все взрывалось и полыхало. «Отбрось эмоции, запри их, повзрослей...» Лань Юань, почти как и тогда, на поляне, отвел глаза в сторону и тихо рассмеялся. Цзинь Лин счел это хорошим знаком: значит, его слова звучат так глупо, что это даже смешно! — Я бы не назвал это чем-то настолько ужасным, но да, А-Лин, я знаю. Не переживай так. Мы ведь знакомы столько лет. Они смотрели друг на друга еще пару секунд. Цзинь Лин пытался найти в глазах напротив хоть намек на недоверие, хоть отголосок скрытого отвращения, но во взгляде Сычжуя не было ничего подобного, а вернее — будто совсем ничего: он практически опустел, потеряв всякий блеск. Цзинь Лин сразу вспомнил о времени и о том, что А-Юань уже спал, когда он ввалился к нему. Конечно, он утомил его своими разговорами! — Спасибо, А-Юань, — сказал Цзинь Лин. — За все. Отдыхай, а я пойду. Время-то… время позднее. — Да… — устало протянул Сычжуй. — И правда. Опять мне что-то голова разболелась. — Прости меня еще раз, — не смог сдержаться Цзинь Лин, уже стоя в дверном проеме. Его руки еле смогли открыть дверь из-за неконтролируемой дрожи, а ног он даже не чувствовал. — Я пошел. Лань Юань вымученно улыбнулся ему вдогонку. Его руки тоже дрожали, но Цзинь Лин уже никак не мог этого заметить. — Прощаю. Иди.
