Полумесяц целует созвездия

      Чжу Гэньсинь никогда не был баловнем фортуны: сначала на него работала уважаемая обществом фамилия его рода, а затем он самостоятельно выковал свое счастье из четко выверенной смеси хитрости, пота и крови. Не то чтобы Гэньсинь никогда не чувствовал, что на самом деле был создан для чего-то великого: просто неумолимая судьба слишком мало благоволила ему, чтобы подтверждать столь дерзкую догадку своего жалкого поданного.       Еще с месяц назад Гэньсинь действительно готовился отойти от дел, сняв с себя все полномочия главы семьи. Он бы смиренно передал их своему старшему сыну и ушел на долгожданный покой, однако вдруг в его жизнь вмешались сами боги — и все изменилось до неузнаваемости.       Теперь фамильный дом семьи Чжу казался Гэньсиню настолько убогим и тесным, что он почти стыдился его. Отныне ему хотелось таких комнат, которые будут многим богаче и просторнее, будто в самом настоящем дворце. Гэньсинь мечтал о дивном, тенистом саде, где он высадит самые экзотические цветы и плодовые деревья, что будут радовать его глаз круглый год; и, конечно, у него будет столько прислуги, что он ни в жизнь не запомнит их лиц или имен.       Власть… ее никогда не могло быть слишком много.       Гэньсинь проводил каждый вечер, купаясь в своих фантазиях, будто в вине. Он примерял на себя наряды, которых еще не купил, и нянчил своих пухлощеких внуков, которых еще не было на свете.       Власть позволяла ему безгранично мечтать.       Сегодня не стало для него исключением, и поэтому, когда Гэньсинь заходил в свои приемные покои после весьма тяжелого дня, он был в просто отличном настроении. А уж если оно начинало падать хоть на толику, он тут же вспоминал лицо главы Цзинь Лина в тот момент, когда ему сообщили о скорой свадьбе. Ну что за блаженство! Мальчишка был лишь куклой в чужой игре и никак не мог этому воспротивиться. Такая величественная родословная — и все бестолку.       Чжу Гэньсинь так гордился собой. Он обвел вокруг пальца всех. Самый настоящий гений.       — Я вернулся, милая! — радостно провозгласил он, переступая порог своего дома и обращаясь ни к кому иному, как к своей дочери Мэйфан. С тех пор, как госпожа Чжу покинула этот мир, девушка каждый вечер прилежно ждала отца, чтобы тепло его поприветствовать. Так у них было заведено.       Однако привычного ответа так и не последовало. Тревожная тишина зазвенела трелью в ушах, и Гэньсинь почувствовал неладное столь явственно, будто оно висело в воздухе терпким запахом гари. Он прошел вперед по коридору к просторному залу для чайных церемоний, вцепившись костлявыми пальцами в ножны своего меча. В силу почтенного возраста господин Чжу уже не мог достойно драться, но эти привычки молодости попросту вселяли в него необходимую уверенность. Кто мог подумать, что она была такой хрупкой?       — Ах, Гэньсинь, — раздался сладко-ядовитый голос, и у мужчины встали дыбом волосы на руках. — Мы уже заждались тебя, дорогой.       Хао Судзы была невероятной женщиной: несмотря на свои годы, она все еще была красива и опасна, будто хищная кошка. На ее подчеркнутых алой помадой губах неизменно играла хитрая улыбка, обнажающая белые зубы, будто клыки, а в миндалевидных глазах плескался манящий огонь страсти и азарта. Не каждый мужчина мог воспротивиться ее власти, не каждый хотел — и Гэньсинь вполне искренне допускал, что в молодости она могла запросто охмурить Цзинь Гуаньшаня.       Гэньсиню многого стоило отказаться от Судзы в пользу лучшего будущего для своей семьи, и пускай он знал, что она похожа на едкую кровь, которую вовек невозможно оттереть от одежд, он надеялся, что у нее хватит совести оставить их маленькую неудачную шалость в прошлом — наивная мысль для такого взрослого мужчины, но блестящие перспективы затмили Гэньсиню всякий здравый смысл. Он и вправду поверил, что даже самые удивительные чудеса случаются, что у него получится выйти сухим из самой грязной воды.       Хао Судзы благородно расположилась на узкой тахте, обмахиваясь своим изящным веером: ее одежды переливались золотом в дрожащем вечернем свете, будто она была благословлена самим солнцем. Рядом с ней смущенно сидела Чжу Мэйфан — лишь юная и наивная девушка-птичка в неприметном платьице, попавшая в цепкие лапы тигрицы. Она спрятала руки в своих пышных юбках, словно боясь лишний раз пошевелиться.       — Что ты здесь забыла, Судзы? — озлобленно спросил Гэньсинь. — Кто тебя сюда впустил?       — А я думала, воспитанные люди встречают гостей вежливым словом, а не дерзостью, — промурлыкала Судзы, вальяжно склонив голову. — Тебе есть, чему поучиться у своей прекрасной Мэйфан. Или будет вернее сказать — у будущей госпожи Цзинь?       Гэньсинь устало выдохнул сквозь сжатые зубы. Несмотря на всю его любовь к дочери, Мэйфан неосознанно приносила ему неприятности почаще, чем кто-либо еще. Она была такой глупой, такой неискушенной жизнью и людским обманом… они будто были чужды ее светлой душе, из-за чего она не понимала до конца, как часто они встречаются на жизненном пути.       — Мэйфан, выйди, — скомандовал господин Чжу. — На сегодня с тебя достаточно.       Бедная девушка лишь сдавленно кивнула отцу, готовясь встать, но Судзы властным жестом остановила ее, коснувшись рукой ее колена. Драгоценные камни на кольцах госпожи Хао сверкнули янтарно-рубиновым переливом.       — Нет-нет, золотце, останься, — Судзы широко улыбнулась, излучая притворную доброту. — Мне так нравится твоя сговорчивость. Твоему папе этого совсем недостает.       — Мэйфан! — голос Гэньсиня сорвался на гневный крик. Он недовольно сжал губы. — Выйди вон сейчас же!       Чжу Мэйфан порывисто поднялась на ноги и, испуганно поклонившись женщине, поспешила покинуть помещение, оставляя за собой лишь шлейф цветочного аромата. Она никогда не смела ослушаться отца.       Хао Судзы рассмеялась, запрокинув голову, и хищно облизнулась: от этого ее красная помада чуть смазалась, придавая капризным губам настолько неприличный, вульгарный вид, что Гэньсиню пришлось сделать порывистый вдох и усмирить свой пыл. Он злился, нестерпимо злился, но как он мог ее не хотеть? Такая наглая, властная…       — О Гэньсинь, лживый ты ублюдок, — разочарованно сказала Судзы, щелкая языком. — Еще недавно мы с тобой лежали в шелке простыней после жаркой ночи и строили планы о нашей будущей империи. Почему вскоре после этого я узнаю о том, что вместо того, чтобы сместить этого тупого мальчишку, ты выдаешь за него свою дочь?       — Зачем ты пришла в мой дом? — настойчиво повторил Гэньсинь. Каким великим ни был бы соблазн, он больше не хотел играть с ее пламенем. Оно могло запросто уничтожить его. — Ты должна уйти.       На скулах мужчины заиграли желваки. Хао Судзы грациозно встала, не прекращая обмахиваться своим пушистым веером, и принялась размеренно расхаживать по покоям. Ее голос был переливистым и томным, а конец каждого предложения таял в ее рту, будто карамель.       — Мы с тобой пытались убить Цзинь Лина, помнишь, а? — начала Судзы, отстраненно глядя на настенный гобелен. — Ему или его дядюшке это хоть известно? Они хотя бы знают, какую мерзкую крысу собрались пригреть на своей груди? Гнусный предатель!       — Ты пыталась, — поправил ее Гэньсинь. — И у тебя не получилось. Это известно каждому пройдохе в ордене, пусть они и никогда не произнесут этого вслух.       Хао Судзы резко повернулась к нему всем телом. Ее самодовольная улыбка превратилась в бешеный оскал, в широко раскрытых глазах горели недобрые огоньки. Помада на ее губах стала похожа на кровь, будто минуту назад она вгрызлась зубами в чье-то сердце.       — Я и не думала, что ты окажешься так страшно бессердечен! — истерически рассмеялась Судзы, задорно хлопая в ладоши. — Знаешь, я ведь навестила твоего сына. Бедное дитя, он был еще так молод! Однако по твоей милости он теперь лежит в сыром подвале, и никому нельзя к нему спускаться… а еще у него нет руки, помнишь? — она подошла еще ближе к Гэньсиню, будто готовилась напасть. — Ее к черту отрубили! Теперь он стал сломанным, никому не нужным оружием, а родной отец даже ни разу не навестил его! Я как сейчас слышу его голос в своей голове: «Госпожа Хао, как так вышло? Почему папа больше не любит меня?»       — Он знал, на что идет… — тут же парировал Гэньсинь, задыхаясь от возмущения. Эта женщина позволяла себе слишком много. Кто пустил ее в подвал, кто разрешал разговаривать с членами его семьи?!       — Ты обещал сыну, что он станет героем, рукой самих Небес, что изменит миропорядок! — закричала Судзы, перебивая Гэньсиня. — Ты должен был предупредить его о чертовых Ланях, ты должен был проследить, чтобы все прошло удачно! Это твоя вина!       — Моему сыну стоило сразу перерезать Цзинь Лину глотку, а не устраивать из этого целый спектакль! Уж точно не я виноват в его слабости. Он уже не ребенок!       — Он навсегда твой ребенок! И теперь он калека из-за одного юнца, с которым будущий муж твоей дочери будет спать, пока она будет лить слезы и ждать его возвращения! А твой сын, твой наследник так и останется предателем, которому вовек не увидеть дневного света без позора. Ты даже не хочешь отомстить за него? Такую судьбу ты уготовил для своих детей?!       Чжу Гэньсинь больше не мог выносить этого бреда изо рта Хао Судзы: пускай это и была правда, горькая и темная, будто гниль, какой теперь от нее был прок?       Та ночь была их единственным шансом на убийство Цзинь Лина: большая часть ордена, которой Хао Судзы пообещала все бессмертные блага, была готова закрыть глаза на происходящее лишь один раз. Теперь, после этой вопиющей неудачи, их молчаливая поддержка улетучилась: никто не хотел рисковать собственной шкурой, когда начнутся поиски предателей.       Разве Гэньсинь был виноват в том, что сама судьба распорядилась иначе? Он не мог предугадать появления Ланей на той поляне и уж точно не ожидал от них подобного мастерства и жестокости, однако жребий был брошен.       Собственный сын стал господину Чжу главной угрозой, живым свидетельством его преступления, а он больше никак не мог рисковать. Зачем же ему сейчас горевать о неудачах прошлого, когда необходимо перекраивать настоящее?       — Заткнись! — закричал Гэньсинь, в забвении гнева толкая Судзы к стене и хватая ее за шею. — Не будет он ни с кем спать. Ты ведь сама распустила эти слухи! Я покажу всем, что между мальчишками нет и не будет ничего подобного. И когда моя дочь станет уважаемой женой главы ордена, ты, дура, будешь ползать по подворотням, напрасно ища себе новых союзников!       Хао Судзы расхохоталась еще пуще прежнего, и дрожь ее горла отозвалась в пальцах Гэньсиня могильным холодом.       — Зато как трогательно звучит эта история, только вдумайся! — прохрипела она. — Ты не представляешь, как легко заставить людей поверить в нее, когда все необходимое и так лежит перед ними: эта жертвенность, эта храбрость, двое мужчин… мерзкая любовь в самом ярком ее проявлении, — лицо госпожи Хао искривилось в отвращении. — Тебе известно, как к этому относится наш орден! Им так не понравится, что ты покрываешь обрезанного рукава… им не нужен такой лидер. И это уже не говоря о том, что я запросто могу сдать тебя самому Цзинь Лину. Или Цзян Ваньиню, а? Как тебе? Да он разорвет тебя, как цепной пес…       — Что ж, тогда я сдам и тебя, и в таком случае нам всем уже не удержать своих голов на плечах! — прорычал Гэньсинь прямо ей в лицо. — За покушение достанется даже твоему любимому сыночку, уж я-то позабочусь об этом. Он сдохнет самой худшей смертью вместе со мной.       — Твое счастье, что я хорошая мать, которая ни за что не позволит этому случиться, — хлопая ресницами, с небывалой серьезностью ответила Судзы. Туман безумия в ее взгляде резко рассеялся. — В отличие от тебя, я умею заботиться о своем потомстве.       Они замолчали. Чжу Гэньсинь, ведомый страстным порывом и яростью, наклонился чуть ниже, носом почти касаясь острой скулы Судзы: именно такой она ему и нравилась, именно из-за ее взрывного, неукротимого характера он когда-то решился принять ее сторону, бессильный перед ее чарами. Он так хотел подчинить ее, заткнуть ее грязный рот своим… будь она чуть покорнее, вместе они могли бы придумать что-то новое, что-то более совершенное.       Гэньсинь сделал глубокий вдох, впитывая ее тяжелый сладкий запах, но Судзы тут же оттолкнула его и ловко вывернулась из его крепкой хватки. В ее взгляде горела искренняя ненависть. Отныне она так открыто презирала его...       — Не смей лезть ко мне, — угрожающе прошипела она, поправляя свою собранную прическу. — У тебя больше нет привелегии меня касаться, Гэньсинь. Все только начинается. Теперь мы — враги.

***

      Вечера в Облачных Глубинах были невероятны: ласковый ветер тепло пах солью и жасмином, а отблески пламенного заката на скалистых вершинах напоминали брызги свежезаваренного пуэра. Даже пение птиц здесь было необъяснимо иным: их чудные мелодии навевали то ли радость, то ли печаль, и казалось, что здесь, в этих горах, прошлое и настоящее свиты в бесконечное кольцо жизни и смерти. Людям — жалким песчинкам — оставалось лишь наблюдать за размеренным течением времени.       Цзинь Лин никогда не был особым ценителем природы: откуда ж главе ордена выкроить время на такое отвлеченное от реальности баловство, как созерцание? Однако в Гусу он, сняв с плеч груз всех своих ролей, блаженно растворялся в этом незыблемом спокойствии. Даже тысячи правил, чтимых орденом Лань, теперь не казались Цзинь Лину такими кощунственными. Единственным, по чему он изредка скучал, было острое мясо, а все остальное Цзинь Лин мог легко стерпеть, тем более что вместе с Цзинъи они жили по незатейливому принципу «не пойман — не вор».       Ему было больно уезжать. Впереди Цзинь Лина не ждало ничего, подобного этому волшебному месту, и он знал, что уже завтра эти уютные дни превратятся лишь в выцветшие воспоминания его молодости.       Все вертелось вокруг того, что в Гусу никто не желал ему зла. Это было так умиротворяюще, так ценно, так непривычно.       Цзинь Лин одиноко стоял на широком балконе, нависающем прямо над тенистой изумрудной бездной, и завороженно смотрел, как блеск звезд становится все ярче и ярче в синеве сумерек. Его последний вечер. «Видите ли вы меня с небес, мама, папа? — думал он, глядя на самые яркие огоньки. — Будете ли вы гордиться мной, несмотря на мои самые неправильные решения?»       — Да где он делся? Мы ведь уже везде его обыскались! — донесся до Цзинь Лина обиженный голос Лань Цзинъи, вырывая его из цепких лап печали. Он и не заметил, что оставил за собой открытую дверь, и из-за этого голоса с коридора были слышны очень отчетливо.       — Еще не везде, — вкрадчиво поправил его второй голос, принадлежащий, конечно, Лань Сычжую. Сердце Цзинь Лина неизменно отозвалось на любимый тембр, который оно узнало бы из тысячи похожих, и тут же подскочило куда-то к горлу. — Например, мы еще не заходили вот сюда.       И, несмотря на то, что еще секунду назад Цзинь Лин совершенно не хотел быть найденным ни одной живой душой, он немедленно обернулся, услышав, как скрипит позади него дверь, как шуршит чужая обувь по каменной поверхности. Подул робкий ветер, ласково перебирая пряди его челки, касаясь самых кончиков ресниц. Уголки губ Цзинь Лина едва заметно поползли вверх, а выражение его лица мгновенно смягчилось.       Он невольно вспомнил самого себя, только четыре года назад, еще до встречи с Ланями: Цзинь Лин был замкнутым в себе и капризным подростком, которого открыто недолюбливали все сверстники в его собственном ордене. У него никогда, совсем никогда не было настоящих друзей до этих двоих.       Сычжуй и Цзинъи научили его любви, каждый по-своему, и Цзинь Лин всегда был им за это благодарен. Он так не хотел, чтобы будущее забрало их, но не знал, возможно ли обмануть судьбу. Вдруг все это было предрешено?       Цзинь Лин вновь повернулся к небу, руками уперевшись в холодную изгородь. Он чувствовал, что ему необязательно говорить, что друзья и так понимают его. Их души связаны без слов.       Подойдя, Лань Цзинъи и Лань Сычжуй стали по обе стороны от Цзинь Лина: этому трио сейчас не хватало только Оуян Цзычжэня, но по какой-то причине Цзинь Лин не считал его настолько близким человеком, чтобы действительно грустить о его отсутствии. В голове Цзинь Лина против всего мира они шли именно втроем, и пускай все известные ему истории с похожим началом в итоге закончились горестно, он надеялся, что они смогут обойти это несправедливое проклятие.       Единственным яблоком раздора оставалась любовь Цзинь Лина к А-Юаню, но он и не собирался выуживать ее на поверхность. Цзинь Лин был влюблен в своего друга, и он не мог позволить чему-либо отнять эту дружбу — особенно самому себе. Никаких рисков.       Цзинъи накрыл руку Цзинь Лина своей, молчаливо глядя в потухающее марево заката; с другой стороны Лань Юань осторожно положил свою голову ему на плечо. Цзинь Лин отчетливо почувствовал ненавязчивый аромат его волос, ощутил приятное тепло ладони Цзинъи, и хотя этим пазл его души еще не был собран до конца, Цзинь Лин отчетливо понял: эти люди были его домом, неотъемлемой частью того, из чего состояло все его существо. Если честь предков и требовала отказаться от них, Цзинь Лин был готов стать позором своего рода. Он ни за что не позволит ордену и свадьбе забрать у него друзей.       Голова Цзинь Лина наклонилась в сторону, и щекой он прислонился к макушке А-Юаня, прикрыв глаза. Его сердце трепетало. «Когда мне придется делать три поклона, — про себя обратился Цзинь Лин к Сычжую, — я буду думать лишь о тебе, лишь о тебе…»       Он бы простоял так целую вечность. Лань Юань часто клал голову на плечи своих друзей, в этом не было ничего особенного, но Цзинь Лин окрашивал своей влюбленностью каждое его действие. Ему хотелось верить, что это что-то значит.       Первым не выдержал Лань Цзинъи: лишняя минута подобной сентиментальщины была бы для него истинным мучением. Он смущенно одернул руку от ладони Цзинь Лина и, своим кашлем окончательно разрушив момент, сказал:       — Мы не просто так тебя искали, А-Лин. Есть хорошие новости… — он выдержал драматичную паузу. — Мы едем с тобой в Ланьлин!       Цзинь Лин в недоумении повернулся к своему другу, пытаясь переварить его слова; за ним выпрямился и Лань Сычжуй, убирая голову с чужого плеча.       — Что? — прохрипел Цзинь Лин, удивленно моргая. Он ничего не понимал: слишком много места в его мыслях все еще занимал запах Лань Сычжуя.       — Стой-стой, — перебил его Цзинъи, лукаво улыбаясь и качая головой. — Прежде чем ты начнешь нас убеждать, что в этом нет никакой нужды, я объясню. Нас позвала сама Чжу Мэйфан!       Цзинь Лин вытаращился на Цзинъи еще пуще прежнего, удивленно вскинув брови. Какое отношение могла иметь вечно молчаливая Чжу Мэйфан к его друзьям, которых она-то и видела раз в жизни? Про ее будущего мужа и Лань Сычжуя вообще ходили неприличные слухи! Да и разве она могла сделать что-то без разрешения своего отца, Чжу Гэньсиня? Цзинь Лин очень в этом сомневался.       Какой же в этом скрытый замысел, где прячется коварство? Неожиданно упомянутое имя будущей жены вызвало у Цзинь Лина целый всплеск негативных эмоций. Ожидать доброты душевной от семейства Чжу ему не следовало вовсе.       — Как это… позвала? — только и смог выдавить он.       — Сегодня днем нам передали письмо с их фамильной печатью, — мягко объяснил Лань Юань. Цзинь Лин снова повернул к нему голову и с замиранием сердца отметил румяный след на щеке Сычжуя, явно оставшийся от его собственного плеча. — Мы ведь провели с ней почти целый день. Она очень милая девушка.       У Цзинь Лина чуть не задергался глаз. В этот раз инфантильный укол ревности был едва ощутим, однако в его мыслях все равно пролетело обиженное: «Ишь ты! Вот и женись на ней сам, раз так нравится…»       Лань Цзинъи активно закивал головой:       — Она сказала, что будет рада, если ты возьмешь нас с собой в Башню Кои. Мы с Сычжуем вообще-то единственные свидетели нападения, и ей кажется, что наше присутствие необходимо. Разве это не умно, а? Даже ты до такого не додумался!       — Неужели вам не кажется, что как-то странно проявлять такое внимание? — с сомнением спросил Цзинь Лин. — Особенно от нее…       — Плевать! — весело воскликнул Лань Цзинъи, хлопая Цзинь Лина по плечу. — Главное, что мы остаемся все вместе! Будем друг друга защищать и все такое…       — Все будет хорошо, А-Лин, — уверенно сказал Лань Юань. — Не думаю, что за этим прячутся злые помыслы.       Радостное предвкушение незаметно вытолкнуло всякую тревогу из сердца Цзинь Лина. Ему было так отрадно узнать, что он заберет частичку дома с собой в Ланьлин! Если с ним будут Лань Сычжуй и Цзинъи, может, Цзинь Лин будет чувствовать себя увереннее, а все преграды покажутся ему сущим пустяком. Совсем не хотелось разбираться со всем в одиночку…       А что до Чжу Мэйфан… вдруг она просто проявляла доброту? В конце концов, в день их встречи в Облачных Глубинах Цзинь Лин даже не заговорил с ней. Как благородно с его стороны, а они ведь должны пожениться! Как можно молча выстроить взаимопонимание с будущим партнером?       Цзинь Лин сделал глубокий вдох, стараясь запомнить все оттенки запаха воздуха в Гусу, и одной рукой обхватил плечи Цзинъи, а другой — А-Юаня. Так они и направились к двери: вместе, улыбаясь и хихикая, будто дети.       — Получается, — весело начал Цзинь Лин, прижимая к себе друзей, — мы идем собираться?       Остаток его вечера прошел сумбурно: уже в лазарете Цзинь Лин выслушал целый список рекомендаций Госпожи Вонг по уходу за его ранами, приправленных ее двусмысленными шутками про то, что излишне крепкие объятия с «кое-кем» могут навредить процессу восстановления. Она, конечно, не называла имен, но они оба отлично понимали, о ком речь. Щеки у Цзинь Лина горели все время, что он разговаривал с этой невыносимой женщиной: когда-то он и вправду думал, что все люди в клане Лань добрые, белые и пушистые, будто те кролики на лугу. Как же он ошибался!       — И не обижай мне его в своем Ланьлине, — строго сказала Госпожа Вонг напоследок, погрозив Цзинь Лину пальцем. — А то это в твоей натуре!       Цзинь Лин едва не подавился от вопиющего смущения. Госпоже Вонг было известно все на свете, что ли?!       — Да какая ж у меня натура?! — возмущенно воскликнул он, всплескивая руками на манер отчитанного ребенка. — Зачем мне кого-то обижать?       Госпожа Вонг в ответ лишь рассмеялась и ласково, словно добрая бабушка, погладила Цзинь Лина по голове: они успели по-своему привязаться друг к другу за это короткое время. А затем она вышла.       Цзинь Лин провел ее печальным взглядом, а потом, задув свечу, откинулся головой на подушку. Даже темнота лазарета теперь казалась ему родной. Он закрыл глаза и вновь погрузился в мир иллюзий, рассуждений и воспоминаний, выходя за грани реальности, покидая собственное тело. Оставалось только молиться, чтобы хотя бы сегодня Лань Юань пощадил Цзинь Лина и не пришел к нему во сне.       Его последняя ночь.

***

      Ночью Лань Сычжуй даже не попытался сомкнуть глаз: он знал, что сон не придет к нему, что ни делай. Снадобье Госпожи Вонг, направленное на лечение этой бесстыжей бессонницы, закончилось быстрее, чем ожидалось, потому что А-Юань безответственно пил его чаще, чем ему было предписано. Теперь он был вынужден мучаться по собственной вине: тело нуждалось в отдыхе, пока неугомонный разум буйствовал, а в ордене Лань ко всяким лекарствам относились строго. Госпожа Вонг никогда бы не дала ему еще один заветный бутылек раньше положенного времени.       Сычжуй устал ждать, пока его организм перестанет таким образом противиться отсутствию золотого ядра: он будто бунтовал против своего бессильного хозяина, требуя обратно навсегда утерянную часть себя.       Лань Юань тяжело вздохнул и встал с постели. Он неторопливо надел удобную для тренировки одежду и отправился на свежий воздух, надеясь вымотать себя настолько, чтоб по возвращению свалиться с ног без сознания, пускай завтра его и ждала длинная дорога. За пазуху он спрятал два клинка: свое новое оружие, которое ему предстояло еще осваивать, отвыкая от привычной техники борьбы с мечом наперевес.       Прохлада вечера встретила А-Юаня, как своего старого друга: их свидания нарушали все ритмы его организма, привыкшего к строгому режиму, презирали традиционные для Гусу правила раннего сна и подъема. Узнавать порядок ночи для Сычжуя было в новинку, однако он честно ценил ее тишину, в которой не было места чужой жалости. Днем все адепты ордена отныне всегда смотрели на него с сочувствием. Это изматывало, и Сычжуй устал объяснять им, что не нуждается в подобной поддержке. Он все сделал правильно.       Деревянные марионетки стояли по всему периметру небольшого тренировочного ринга, предназначенного для оттачивания навыков ближнего боя и за последние дни ставшего для Сычжуя излюбленным местом. В темноте эти недвижимые манекены всегда напоминали ему людей, что пытались убить Цзинь Лина, а потому Лань Юань неизменно настораживался, проходя мимо. Ему теперь приходилось вручную зажигать фонари: ранним вечером ему еще могли помочь ученики ордена или тренера, применив духовную силу, но в ночи у Сычжуя не было союзников.       Он наспех сплел себе косу, получившуюся позорно небрежной, и, достав клинки, стал в боевую стойку. Раньше Лань Юань считал такое оружие недостойным для заклинателя, но времена менялись, а вместе с ними менялись и его взгляды: Сычжую нужно было что-то быстрое и меткое, он не мог больше полагаться на свою энергию, и из-за этого ему приходилось перестраивать всю свою тактику ведения боя на новый лад.       Тусклые огни озарили безлюдную арену. Лань Сычжуй поднял клинки, согнув локти, и мысленно наметил цели: деревянные животы, конечности, головы. Ему необходимо было нанести как можно больше порезов.       — Неправильная поза, — неожиданно прервал его чужой голос. — Руки слишком высоко.       «Опять вы», — недовольно подумал А-Юань. Он ненавидел отвлекаться, да и сейчас ему было не до разговоров.       — Думаете? — ответил Сычжуй спустя пару секунд. Он даже не дернулся, хотя человек позади подошел к нему абсолютно бесшумно, будто привидение. — Как по мне, в самый раз.       Подул холодный ветер. Лань Юань опустил руки и медленно обернулся, взглядом встречаясь с Цзян Чэном. Орден ожидал его прибытия лишь с утра, но, видимо, дядя слишком соскучился по своему племяннику, поэтому приехал прямо в разгар ночи и каким-то образом еще и нашел Сычжуя.       — Против кого ты собрался драться с кинжалами? — выгнул бровь господин Цзян, делая пару шагов вперед. — Мертвецов таким оружием не возьмешь.       — Зато людей — да.       Сычжуй подошел к одной из марионеток и оперся на нее плечом, вложив кинжалы в деревянные ладони. Они с Цзян Чэном еще раз смерили друг друга взглядами, словно приценивающиеся соперники. А-Юань был слишком вымотан бессонницей для того, чтобы разыгрывать отъявленную вежливость: снова больше Вэнь, чем Лань. Он догадывался, зачем Цзян Чэн пришел к нему.       — Я просил тебя отдалиться от Цзинь Лина, — прервал тишину Цзян Чэн. По его лицу было видно, что он тоже устал и отнюдь не намерен вести любезных бесед. — А ты решил поехать с ним в Ланьлин?       — Господин Цзян, — голос Сычжуя был бесцветен, ведь его ожидания по поводу темы их разговора сполна оправдались, — нас туда пригласили. Не сочтите за дерзость, пожалуйста, но разве я мог отказать?       — И кто же вас пригласил?       — Госпожа Чжу. Она прислала письмо.       Цзян Чэн брезгливо прищурился и поправил свое фамильное кольцо на указательном пальце. Сычжуй не впервые замечал, что он проделывает это каждый раз, когда нервничает.       — Мэйфан не может сама ничего прислать, — отчеканил Цзян Чэн, и в его интонации сквозило пренебрежение. Он вел себя так, будто разговаривает с недалеким подростком, ничего не знающим о жизни. — Читай это как «вас приглашает Чжу Гэньсинь» и помни, что придумал он это не из вежливости. Он может что-то подозревать или захотеть вас проверить…       Лань Сычжуй тихо хмыкнул. Он и так провел последние дни, постоянно ворочая в голове эти слова: «Отдались от Цзинь Лина», «Я бы никогда так тебя не опорочил». Слухи, слухи, слухи... почему это все легло на его плечи? Что ему надо было делать, чтобы удовлетворить каждую из сторон? Сычжую просто хотелось уже наконец-то поспать и скорее пережить все эти свадьбы, все неловкие разговоры… лучше уж он всю жизнь будет страдать от неразделенной любви, чем вот так метаться между чужими иллюзиями! Казалось, его обвиняют в воровстве, хотя его карманы пусты.       — Господин Цзян, я не понимаю, чего вы от меня хотите, — безразлично пожал плечами А-Юань. Его терпение закончилось. — Почему вы все время говорите со мной так, будто между мной и А-Лином действительно что-то есть? Потому что, если это правда — просветите меня, пожалуйста, ведь в таком случае я об этом даже и не догадываюсь.       Несколько секунд Цзян Чэн не мог найти, что ответить, а у Лань Сычжуя уже не было стремления читать в чужих глазах истинные эмоции. Он не мог отдалиться от Цзинь Лина, потому что их дружба была дружбой и никогда не вызывала ни у кого сомнений. Если те самые слухи распускал кто-то в ордене Цзинь — что ж, так тому и быть, дорога к власти всегда запятнана ложью. Конечно, если бы об этом попросил сам А-Лин, Сычжуй бы наверняка нашел в себе силы попытаться, но сейчас ему просто казалось, что господин Цзян — сумасшедший параноик. Даже Чжу Гэньсинь показался Сычжую более дружелюбным.       — Присматривайте за ним в Ланьлине, — строго сказал Цзян Чэн, так и оставив вопрос Сычжуя без намека на ответ. Он отвел взгляд в сторону, будто признавая чужую победу. — Там будут его враги. И гляди, чтоб он не наделал глупостей.       — Вы ведь тоже там будете, — А-Юань зевнул. Он смутно представлял, о чем говорит господин Цзян. — О каких именно глупостях вы говорите?       — Не знаю. У меня плохое предчувствие.

***

      Цзинь Лин всегда обожал летать на мече: ветер был его лучшим другом с самого детства. Обычно на пару с Лань Цзинъи они прямо в воздухе перекрикивались своими смехотворными предположениями, на что или кого похоже то или иное пушистое облако, либо устраивали веселый полет на перегонки. За проигравшим всегда закреплялась обязанность купить победителю самую лучшую выпивку.       Однако сегодня настроение путешествия до Ланьлина было совершенно иным: покидая Облачные Глубины, Цзинь Лину, как и всем остальным, было не до веселья. Общее уныние только усложняло дорогу, будто из-за него даже сам воздух был более плотным и замедлял скорость. Лань Сычжуй был вынужден лететь на одном мече с Цзинъи, ведь теперь в его теле не было и крохи духовной энергии, и эта непривычная картина ежеминутно напоминала Цзинь Лину о том, что это его вина. Наряду с этим все его естество упорно кричало, чтобы они сейчас же развернулись и вернулись в Гусу, в безопасность, что Цзинь Лин еще совершенно не готов снова взять на себя роль главы ордена и предстать перед своими людьми. Почему-то он чувствовал себя проигравшим, будто весь мир порицал его за вопиющую наглость выжить.       Цзян Чэн, летящий впереди всех, почти не разговаривал с племянником: после их словесной перепалки в Гусу он демонстративно затаил на него обиду, а Цзинь Лин и не спешил извиняться перед дядей. «Я ведь такой же, как ты, — думал он с долей детского упрямства. — Такой же упертый, будто баран. Вот и посмотрим, кто кого».       Ланьлин встретил их назойливым дождем: Цзинь Лин бы предпочел самые буйные грозы этой постоянной мороси. Сырая прохлада, совсем непохожая на лето, забиралась прямо под одежды, пронизывала до самых костей. Даже все великолепие Башни Кои меркло в этой гнетущей серости. Безжалостный ветер срывал молодые листья прямо с ветвей и подло усложнял заклинателям и без того изнурительный полет. Цзинь Лину казалось, что даже природа родного края перешла на вражескую сторону.       На торжественной площади Башни Кои собралась целая толпа из адептов ордена и представителей самых влиятельных семей, ведь увидеть воочию своего главу, живого и невредимого, хотели все от мала до велика. Повсюду были расставлены изящные вазы с цветами, все крыши были украшены красными и золотыми праздничными фонарями, но из-за непогоды эта красота превратилась в изодранную ветром насмешку: тяжелые капли дождя безжалостно прибили пышность бутонов, а фонари словно были готовы вот-вот сорваться в безумный полет. Лица людей также не выражали подлинной радости, как будто Цзинь Лин сам загнал их сюда силой, чтобы продемонстрировать всем свое мнимое величие.       Когда вся четверка приземлилась, со всех сторон их тут же окружили зеваки, вежливо подавая зонты. Пробираясь через толпу, Цзинь Лин старался улыбнуться всем детям и младшим ученикам, глядевшим на него и тянувшим к нему свои руки, будто к сказочному герою. Из-за холода и влажности его раны вновь разнылись, каждый шаг отдавался в теле режущей болью, но Цзинь Лин всеми силами пытался не подать виду, что ему хочется поскорее скрыться от всеобщего внимания в тепле собственных покоев. Какая-то часть его души позволила себе поверить, что здесь, дома, хоть кто-то был действительно ему рад.       Главные советники ордена ждали Цзинь Лина немного поодаль от остальной толпы: завидев своего главу, они тут же поклонились всем прибывшим, сцепив руки перед собой. Среди старейшин нельзя было не заметить Чжу Гэньсиня. Он был единственным, кого будто не волновала непогода: его прищуренные глаза так и сияли, а лицо исказила приторная улыбка.       — Господа, — почтительно обратился Гэньсинь к Цзинь Лину и Цзян Чэну, однако когда его взгляд зацепился за белые одежды ордена Лань, господин Чжу будто на секунду переменился в лице. Чему удивляться? Разве не он сам пригласил их от лица своей дочери? — А, и вы опять здесь. Что ж, добро пожал-…       — Это мои гости, господин Чжу, — строго поправил его Цзинь Лин. Может, по сравнению с главами других орденов он и был посмешищем, но достоинство у него все же имелось. Этот наглец будто чувствовал себя хозяином Башни Кои! — Как и вы — мой гость. Проявите вежливость.       — Господин Цзинь, — обратился к нему другой мужчина, глава еще одного важного для ордена семейства Су, — охрана Башни Кои была усилена для вашей безопасности. Собрание ордена по поводу…       — Завтра, — кивая, сказал Цзинь Лин. — Собрание будет завтра в полдень. Сегодня все приглашены лишь на торжественный ужин.       — Мы так рады вашему возвращению, — откланялся другой старейшина. Он был из тех людей, что всегда говорят ужасно медленно. — Правда сказать, наши добрые лекари были несколько опечалены тем, что для лечения вы выбрали другой орден. Они боятся, что вы им больше не доверяете… может, вы уже подозреваете кого-то?       — Я сам забрал господина Цзиня в Облачные Глубины, — неожиданно вмешался Лань Сычжуй, и все тут же повернули к нему свои головы. Улыбка на его лице была столь доброжелательной, что ни у кого не возникло вопроса, почему этот мальчишка из другого ордена встревает в чужой разговор. — Не вините его в этом выборе.       Цзинь Лину вмиг стало теплее: присутствие здесь Сычжуя показалось ему таким правильным, словно без него Цзинь Лин бы чувствовал себя неполноценным и одиноким. Лань Юаня никогда не нужно было просить, чтобы он подставил плечо в трудную минуту. Сейчас он лишь двумя предложениями сгладил острые углы этой беседы и избавил Цзинь Лина от нависшей необходимости оправдываться.       — Мы и не думали винить нашего главу, что вы… — тут же стушевался старейшина. — Это лишь пустые переживания. Господа, вам, наверное, нужно отогреться с дороги? Не смею задерживать. Позволите адептам показать гостям их покои?       — Конечно, — покачал головой Цзинь Лин. — Благодарю.       — Расследование по покушению уже хотя бы ведется? — вдруг подал голос Цзян Чэн. Вот уж кто был живым воплощением бесцеремонности! — Я так и не получил от вас ни одного внятного ответа.       Чжу Гэньсинь улыбнулся и склонил голову, пока остальные старейшины разом поникли, будто виноватые дети.       — Конечно, господин Цзян, конечно ведется, — поспешил он уверить раздраженного Цзян Чэна. Рука Гэньсиня чуть дернулась, будто он хотел похлопать того по плечу в дружественном жесте, однако в последний момент вспомнил, с кем разговаривает. — Завтра на собрании это будет одним из главных вопросов на повестке дня.       Лицо Цзян Чэна скривилось: очевидно, Гэньсинь намекал, что вторым главным вопросом будет объявление о помолвке.       Цзинь Лин внезапно почувствовал, что дрожит. Вой ветра, эти знакомые лица старейшин, тихо его недолюбливавших, скорая свадьба — каждая мысль была хуже предыдущей и вызывала у Цзинь Лина желание просто убежать, скрывшись от чужих глаз. Он боялся, что, если заговорит снова, его голос предательски треснет, демонстрируя всем его трусость.       В кого тебя превращает постоянный страх смерти?       Неожиданно на плечо Цзинь Лина легла ладонь Цзян Чэна, сильная и теплая. Он легко сжал плечо племянника, словно стремясь возвратить его в реальность, и каким-то чудом это сработало: Цзинь Лин смог унять бешеное биение тревожного сердца спустя несколько длинных вдохов и выдохов. Его страх отступил на второй план. Цзинь Лин не стоит здесь один на один с этими лицемерными людьми — с ним его семья, и они защитят его, если потребуется. С ним его дядя. Кто, если не Цзян Чэн, разорвет любого обидчика Цзинь Лина на части?       Ко всем стоящим тут же подбежали взбудораженные адепты ордена Цзинь, по одному на каждого прибывшего гостя. Старейшины тут же поспешили откланяться и разошлись по сторонам, будто потревоженные муравьи.       — Будьте добры, господа! — сказали молодые ученики ордена почти одновременно. — Погода сегодня не для улицы.       Цзинь Лин дошел до своих покоев последним: около получаса он забвенно гулял по коридорам Башни Кои, словно призрак. Сегодня каждый уголок резиденции почему-то напоминал ему о втором дяде. Казалось, будто Цзинь Гуанъяо никогда не умирал, будто сейчас он выйдет из-за угла и с лучистой улыбкой встретит своего племянника, которого никогда не собирался предавать, к смерти родителей которого не имеет ни малейшего отношения. Его дух был повсюду: в каждом свитке, в каждом узоре на полу. В его доме Цзинь Лин был всего лишь гостем, всего лишь чужаком.       В отличие от Облачных Глубин, в Башне Кои редко бывало тихо: отовсюду постоянно доносились чьи-то крики, чьи-то одежды вечно шуршали, волочась по полу. Однако во всем разнообразии звуков Цзинь Лину чего-то критически не хватало, и, осознав это, он окликнул первого попавшегося ему адепта на коридоре.       — Я нигде не вижу Фею. Где она? — требовательно спросил он у адепта.       Парень виновато улыбнулся. На вид они с Цзинь Лином были почти одного возраста.       — Ах, господин Цзинь, — залепетал адепт, — мы прятали ее от непогоды…       — Как это прятали? — Цзинь Лин прищурился. Фея была слишком умной, чтобы ее нужно было укрывать от дождя, и слишком важной, чтобы кто-то мог принимать подобные решения без его ведома. — Вы посмели запереть мою собаку?       — Что вы, что вы… она в ваших покоях, в маленькой комнате…       — Вы закрыли… мою собаку… в чулане? — Цзинь Лин возмущенно вскинул руку. Злость вскипела в нем за секунду, а самые страшные мысли непрерывным потоком полезли в его голову. Фея не слушалась никого, кроме своего хозяина, а значит, ее загнали туда силой.       Адепт ордена тут же побледнел и сделал несколько шагов назад, попятившись от чужого гнева.       — Только сегодня, господин, только сегодня! — заскулил он, но Цзинь Лин знал, что это ложь.       — По чьему приказу?       — Н-не знаю, г-господин, это был не я! Клянусь!       — Значит, узнай имя того, кто это сделал, — кивнул головой Цзинь Лин. Он мог бы легко продолжать давить на этого глупого юнца, но видел, что это бесполезно: еще чуть-чуть — и тот бы заплакал. — Пошел прочь.       Мальчишка тут же развернулся и побежал сверкая пятками, пока Цзинь Лин твердым шагом направился к своим покоям. Он отворил массивную дверь одним сильным движением, отдавшимся болью в ослабших мышцах. В воздухе стоял теплый запах сандала: рядом с кроватью догорали зажженные к возвращению Цзинь Лина палочки благовоний.       Дверь в небольшую комнату, представляющую собой всего лишь тусклый чулан, где хранился всякий хлам для уборки да алкоголь, находилась в конце комнаты. Фея, явно почуяв появление своего хозяина, начала прыгать на закрытую дверь и звучно лаять, царапая когтями деревянную поверхность. Сердце у Цзинь Лина сжалось: его любимица, его прекрасная собака… она была отлично натренирована чувствовать зло. Немудрено, что кто-то попытался ее спрятать.       Все иллюзии Цзинь Лина рассеялись вмиг. Здесь никто не был ему рад.       — Фея! — крикнул он, открывая дверь и разводя руки. — Иди ко мне, девочка!       Фея, скача и виляя пушистым хвостом от радости, прыгнула прямо на Цзинь Лина, своим весом сшибая его с ног на твердый холодный пол. Лапами она уперлась в плечи своего хозяина, по случайности задев самые глубокие его раны. Цзинь Лин сжал зубы от боли, прощая все своей любимице: в благодарность она облизала все его лицо, поскуливая от счастья. Ее холодный влажный нос так и норовил ткнуть его в глаз.       — Все, все, Фея, прекрати, — почесывая рыжее ухо собаки, сквозь смех сказал Цзинь Лин. — Больше никто не посмеет тебя запереть. Да я сам их всех тогда закрою!       Спустя пару минут возбужденность Феи сошла на нет, и она смиренно улеглась на полу в ногах Цзинь Лина, пока тот устало присел на кровать, теряясь во времени. Приближался вечер и тот торжественный ужин, о котором Цзинь Лин говорил со старейшинами. Вся Башня Кои, все гости резиденции должны были собраться вместе, чтобы отпраздновать его возвращение, его жизнь, и только виновник сего праздника не горел желанием выходить за пределы своих покоев. Цзинь Лин встревоженно осмотрел каждый угол, каждый закрытый шкаф комнаты: мало ли что его убийцы могли придумать на этот раз?       Цзинь Лин еще раз открыл чулан и с помощью духовной энергии создал на руке маленький световой шар: он подрагивал в его трясущейся ладони. Пыль стояла стеной в спертом воздухе. Взгляд Цзинь Лина скользил между уставленными утварью полками: старые реликвии, слишком неприметные, чтобы удостоиться места в хранилище драгоценностей ордена; крохотные бутылочки из зеленого и голубого стекла с непонятным содержимым; пузатые горшочки с алкоголем. Ничего подозрительного.       Госпожа Вонг строго-настрого запретила Цзинь Лину употреблять спиртное до момента его полного выздоровления: она подчеркнула это немыслимое количество раз, будто считала алкоголь его особой слабостью. До сегодняшнего дня Цзинь Лина совершенно не тянуло на прежде любимейшее рисовое вино, однако сейчас ему срочно хотелось расслабиться. Он был в панике, он так устал, но бежать за поддержкой к друзьям или дяде казалось Цзинь Лину слишком жалким. Какой же он глава ордена после этого?       Уже завтра Цзинь Лин будет обещан другой женщине. Так скоро. Ему казалось, что у него будет время к этому подготовиться, но вот Цзинь Лин уже стоит на пороге этого отвратительного события и ничего не может сделать, кроме как сокрушаться о несправедливости судьбы.       Жалкий. Такой жалкий…       Цзинь Лин взял с полки кувшин с рисовым вином.

***

      Лань Сычжуй не испытывал никакого желания идти на торжественный ужин: после покушения орден Цзинь и так оказывал ему слишком много ненужного внимания. Адепты на коридорах то и дело показывали на Сычжуя пальцем, беспардонно перешептываясь о чем-то между собой, и каждый раз ему приходилось гадать, обсуждают ли они спасение Цзинь Лина или же их с ним порочный секретный роман. Первый вариант был предпочтительнее, однако второй, к сожалению, — вероятнее.       Лань Цзинъи поддержал мысль своего друга, и вместе они уединенно поужинали рисовыми лепешками, которые всегда брали с собой на задания от ордена. Потом же Цзинъи, сославшись на невыносимую усталость после столь тяжелой дороги, отправился отдыхать в свои покои, и Лань Юань остался один. Выходить за пределы комнаты ему больше не хотелось, поэтому самым достойным занятием, пришедшим в его голову, была медитация. Старая привычка, обычно восстанавливающая духовную энергию, теперь просто помогала Сычжую очистить голову от тягостных переживаний. За последние дни он совсем потерял контроль над своими мыслями.       Сычжуй удобно расположился на полу, скрестив ноги и прикрыв глаза. Минута неторопливо сменяла минуту. Лань Юань попытался сосредоточиться на успокаивающем шуме ветра и дождя, доносящемся из-за закрытых окон. Его размеренное сердцебиение разливалось по телу, отдавалось в кончиках его пальцев. Он так мечтал опять достичь той гармонии с собственным телом, с собственными мыслями… без золотого ядра это стало невозможно, а Сычжуй не умел не быть заклинателем.       Однако вдруг по блаженной тишине полоснул отчетливый стук, мгновенно вырвавший Сычжуя из спокойного омута медитации. Ему пришлось открыть глаза и обернуться. Гармония, как же! Для него она была утеряна навеки.       Сначала этот стук, доносившийся с обратной стороны двери, был легким и ритмичным, словно непонятно откуда взявшаяся внутри птица своим крохотным клювом просто барабанила по дереву. Однако уже через пару секунд, явно боясь остаться не услышанными, удары вдруг стали сильнее и громче, а промежутки между ними — длиннее. Тогда и стало очевидно, что за дверью стоит человек.       Кто бы это мог быть? Цзинъи уже ушел спать, Цзинь Лин должен был быть на ужине, а Цзян Чэн в случае нужды явно бы вошел в эту комнату, даже не стучась. Сычжуй нехотя поднялся на ноги и подошел к двери, а затем медленно ее открыл. Сначала он никого не увидел: коридор был полностью пуст, едва освещенный огнями масляных ламп. Однако потом слева от себя Лань Юань услышал сдавленный хохот и повернул голову, наконец сумев разглядеть нарушителя своего покоя.       Там стоял Цзинь Лин: он прижался к стене так сильно, будто искренне надеялся с ней слиться. Рот он прикрыл ладонью, чтоб не выдать себя звуком собственного смеха. Щеки Цзинь Лина были алыми, почти в цвет его точки из киновари на лбу, а глаза поблескивали отъявленным весельем.       — А-Лин? — Сычжуй вопросительно выгнул бровь. За последние годы Цзинь Лин никогда не приходил в его покои так часто, как за эту неделю, и в этом было что-то странное и даже тревожное. После покушения что-то между ними навсегда изменилось, но что? Почему теперь каждое взаимодействие стало столь волнительным?       — Да, это я, — ответил Цзинь Лин сквозь смех. Его голос был таким хриплым и елейным, что Сычжуй понял с ужасом и сразу: он пьян. — Это я во всей красе.       И правда пьяный, подумать только! Лань Юань чуть не подавился воздухом от возмущения. Он вышел на коридор, и, торопливо обернувшись, чтобы удостовериться, что их никто не видит, недовольно спросил у Цзинь Лина:       — И сколько же ты выпил?       Цзинь Лин, обхохотавшись вдоволь, убрал руку от лица и расслабленно откинул голову назад, упираясь затылком в стену. Лань Сычжуй не мог отвести от него взгляда. На влажных губах Цзинь Лина играла озорная улыбка; его волосы, блестящие и вьющиеся из-за влажности, были непривычно распущены, а некоторые пряди челки и вовсе прилипли ко красным щекам. Ворот одежд Цзинь Лина был распахнут почти на грани неприличия, будто мгновение назад кому-то пришлось нехотя оторвать свои губы от его шеи и ключиц…       Лань Юань умел прекрасно контролировать как свое тело, так и мысли, однако сейчас он терялся в своих эмоциях. Цзинь Лин стоял перед ним, такой растрепанный, краснощекий и пленительный, такой чудовищно красивый, что у Сычжуя сбилось дыхание и пересохло во рту. «Срочно нужно поспать, — испуганно подумал он. — А то начинаю с ума сходить».       — Я выпил столько, сколько нужно, — твердо ответил ему Цзинь Лин, глядя куда-то в потолок, и облизнулся.       Лань Юань проследил за движением его языка завороженным, голодным взглядом, а потом растерянно проморгался, чтобы избавиться от этого наваждения.       Такого прежде не случалось.       Такого прежде никогда не случалось.       — Ты же знаешь, что тебе еще нельзя пить, — торопливо начал причитать Сычжуй, потому что даже столь невероятная красота не могла отвлечь его от нравоучений. — Это все еще опасно для твоего здоровья. Госпожа Вонг…       Цзинь Лин, лениво оттолкнувшись от стены, подошел вплотную к Лань Сычжую. Всякий намек на прежнее веселье стерся с его лица: он надменно задрал подбородок вверх и вперся в Сычжуя цепким взглядом, будто властный бог, глядевший на своего жалкого последователя. Между ними не было никакой разницы в росте, поэтому их лица оказались прямо напротив друг друга. Цзинь Лин, пытливо прищурившись, резко наклонился вперед и звучно впечатал ладонь в стену прямо рядом с ухом Сычжуя. От его губ пахло горьким рисовым вином.       Лань Юань уставился на него распахнутыми от шока глазами и всем телом вжался в стену. Он не боялся Цзинь Лина. Он боялся себя. Сычжуй вмиг разучился дышать, его с головы до пят охватил невыносимый жар, концентрирующийся внизу живота. Он был готов сцеловать этот пьянящий запах с этих пьянящих губ. Он завидовал стене, в которую уперлась ладонь Цзинь Лина, потому что тоже хотел почувствовать ее тепло, ее вес на своем теле. Порочная реакция организма, с которой Сычжуй не мог ничего сделать, сводила его с ума: он впервые загорелся не только любовью, но и желанием.       Лань Сычжуй не запрещал себе любить, но хотеть… хотеть он себе не позволял никогда. Он догадывался, что с ним способна сделать страсть, поэтому и не желал проверять это на деле. Представь Сычжуй хоть раз, что целует Цзинь Лина не целомудренно и в лоб, а жадно и мокро в губы, касаясь его везде, где заблагорассудится… во что бы он превратился?       Но теперь Сычжуй узнал ответ, и он ему не понравился.       — Не учи меня, — на выдохе сказал Цзинь Лин. Его взгляд был невыносим, будто он упрямо пытался разглядеть что-то в глазах напротив. — Хотя бы ты не учи.       — Ты ведь был на ужине? — тихо спросил Лань Юань. Ему многого стоило сдерживать свои ладони, что будто горели от желания прикоснуться к чужому лицу, поправить прилипшую к виску прядь.       Цзинь Лин горько усмехнулся и резко повернул голову в сторону — что-то явно ему не понравилось, потому что он тут же убрал руку от стены и рывком потянул Сычжуя за собой в его покои. «Обошлось», — с облегчением подумал Сычжуй. Не хватало только, чтобы их увидели в такой позе, так близко друг к другу. Наконец-то он мог дышать.       — Не был я на этом чертовом ужине! — с истеричным смешком ответил Цзинь Лин, спешно задвигая за собой дверь. — Они заперли Фею, представляешь? Да я никогда не сяду за один стол с этими людьми! И, как вижу, ты тоже не загорелся желанием.       Они оказались в закрытой комнате. Теперь-то Лань Юань расслышал чьи-то тяжелые шаги, доносящиеся с коридора, и понял, что они неумолимо приближаются. С тяжелым вздохом он прошелся ладонью по лицу.       — Но это ведь ужин в твою честь, А-Лин. Тебе-то стоило там быть.       Получается, они оба не пошли на ужин, и Сычжуй прекрасно понимал, как это выглядело со стороны для всего ордена Цзинь: их глава где-то скрылся со своим якобы «партнером», пока они организовывали празднество в его честь.       — Мне откровенно плевать, — отмахнулся Цзинь Лин. Он заинтересованно оглядел покои А-Юаня и прыжком уселся на его кровать. Сычжуй остановился прямо возле него.       — Не говори так.       Цзинь Лин закатил глаза. Он явно собирался ответить Сычжую что-то колкое, но не успел: дверь в покои снова отворилась, и на этот раз в нее никто не стучал. «Никогда не ошибаюсь», — кивая самому себе, подумал Сычжуй.       Взбешенный Цзян Чэн влетел в комнату, будто огненный смерч. Его лицо искажала злость, и, когда его яростный взгляд нашел Цзинь Лина, он потрясенно всплеснул руками, будто поражаясь такой вопиющей наглости.       — Привет, дядя, — невинно улыбнулся Цзинь Лин, склонив голову. — Тебя тут очень не хватало.       Глаза и Цзян Чэна, и Лань Юаня полезли на лоб.       — Удивительно, как я не догадался пойти сюда сразу вместо того, чтобы искать тебя в твоих покоях! — взревел Цзян Чэн. — Ты хоть понимаешь, какое неуважение проявляешь к своему ордену?! Совсем страх потерял?!       — Плохо себя чувствую, — пожал плечами Цзинь Лин. Он прижал ладонь к груди, будто насмешливо извинялся. — Вот и не пришел. А что, нельзя было?       Сычжуй хотел провалиться сквозь землю.       Цзян Чэн лишь бешено хватал ртом воздух.       — Если тебе осточертело быть на своем месте, так признай это, как мужчина! — выплюнул он, подходя к Цзинь Лину и хватая его за ворот одежд. — Просто скажи, что не хочешь быть главой этого ордена, а не шляйся по чужим комнатам, как трусливый пес. Почему я веду твою борьбу?! Чего ты хочешь на самом деле?! Скажи мне!       Цзинь Лин упрямо отвел взгляд в сторону, поджав губы. Его дыхание участилось от злости. Затем он силой оторвал руку Цзян Чэна от своих одежд и сдавленно прохрипел:       — Отстань от меня… отстань, небес ради. Хотя бы сегодня.       Цзян Чэн, делая шаг назад, злобно усмехнулся.       — Хорошо, хорошо. Я отстану, а ты просто завтра скажешь это при всех. Хао Судзы очень понравится твоя речь, — прошипел он, разворачиваясь от племянника и уже обращаясь к Сычжую: — Удачи. Он утянет тебя на дно вместе с собой.       Цзян Чэн вышел из комнаты и нарочито громко закрыл за собой дверь, оставляя Цзинь Лина и Лань Сычжуя во все еще трещащей после его присутствия тишине. Казалось, от криков Цзян Чэна замолк даже бесконечный дождь, а еще — что их слышала вся Башня Кои.       Цзинь Лин откинулся назад, уперевшись руками в матрас кровати, и устало закрыл глаза. Сычжуй молча присел рядом с ним. Он знал, что лезть в душу Цзинь Лина бесполезно, если он сам того не позволит, однако именно это и мешало А-Юаню понять, чего тот хочет на самом деле. Цзинь Лин никогда не любил делиться своими проблемами. Но как помочь тому, о чьей боли ты ничего не знаешь?       — Ты согласен с ним? — вдруг подал голос Цзинь Лин. Всеми силами он старался делать вид, что произошедшее никак его не задело. — Будь честен. Я не стану на тебя злиться.       Сычжуй мягко улыбнулся.       — Если тебе от этого станет легче, можешь злиться, — невозмутимо сказал он. Сычжуй любил Цзинь Лина любым: злым и добрым, веселым и печальным. Имело значение лишь то, что это был Цзинь Лин, что это был его внутренний мир и его страхи, выливающиеся в его эмоции.       Когда-то Хангуан-Цзюнь сказал Лань Юаню, что очень просто любить человека, когда он сияет, будто солнце. Истинная любовь — это любить еще и чей-то проливной, неумолимый дождь.       — Злиться на тебя потом выходит боком мне самому, — выдохнул Цзинь Лин. — Еще не дай бог сны опять приснятся…       Сказав это, Цзинь Лин резко прикрыл рот рукой, будто из него только что вырвалось что-то запретное. Его щеки порозовели еще ярче.       — Какие сны? — недоуменно спросил Сычжуй. Он видел сны крайне редко, и если уж ему удавалось запомнить их к утру, то обычно это был всего лишь набор бессвязных сцен без какого-либо смысла. Послушать про сны других Сычжую всегда было интересно, пускай Цзинъи и частенько говорил, что это самое скучное, что только можно рассказывать собеседнику.       Цзинь Лин стыдливо покачал головой.       — Никакие, никакие… — начал оправдываться он.       — А-Лин, ну же, расскажи, — Сычжуй весело ткнул его в бок. Какая удачная возможность перевести тему подвернулась ему под руку!       — Ну… ну… там ты, и обычно я… обычно ты…       — Обычно я — что?       — Умираешь! — вдруг воскликнул Цзинь Лин с такой радостью, что у Сычжуя от удивления аж приоткрылся рот, а брови взметнулись вверх. — Точно, умираешь! Это такие ужасные сны, ох, кошмар, я потом отхожу от них целый день! Даже говорить о них не хочу!       — Ну, ладно, как скажешь…       — Но я всегда пытаюсь тебя спасти! — испуганно добавил Цзинь Лин. — Правда, очень странными способами…       — Я понял, понял, — Сычжуй поднял ладони в воздух, сдаваясь. — Можешь не продолжать.       Они оба смущенно замолчали. Лань Юань пытливо рассматривал свои руки, стараясь унять свой интерес к этой странной реакции, как вдруг он услышал приглушенный смех Цзинь Лина и опять поднял голову.       Сердце его пропустило удар: он увидел в чужих глазах неясный пожар, которого не было до этого. Цзинь Лин смотрел на него с вызовом.       — Ты же понял, что я вру, — ехидно сказал Цзинь Лин, резко переменившись в настроении, — и тебе все равно?       Смелость ударила Лань Сычжую в голову, словно градус.       — Я тоже часто вру. Это дело каждого.       Цзинь Лин резко наклонился вперед, заваливаясь на Сычжуя корпусом. Лань Юань каждой клеточкой ощутил исходящее от него тепло, рассмотрел в глазах напротив сумеречную дымку чего-то темного и бесконтрольного, как возбуждение — и едва не охнул. Цзинь Лин распалял в нем все то, что рациональность тщетно пыталась потушить. Руки Цзинь Лина, ведомые хмелем, потянулись к волосам А-Юаня. Затем он сделал пару незамысловатых движений — и Сычжуй с трепетом почувствовал, как его налобная лента ослабла, а затем и вовсе исчезла, оказавшись в чужих руках.       — Ты же знаешь ее значение, да? — с несерьезным упреком спросил Сычжуй, потому что других мыслей у него в голове не было, потому что если можно было опьянеть лишь от чужого запаха, от вида бледной кожи на шее и алого румянца на щеках, то вот он и узнал, каково это.       Цзинь Лин залился довольным смехом, обматывая налобной лентой свои пальцы и запястье, и выпрямился, отклонившись. А-Юань шумно сглотнул. Это все было так неправильно, это было так красиво.       — Предназначенный судьбой, бла, бла, бла, — улыбнулся Цзинь Лин. — Ну, ничего страшного. Твоя судьба ни о чем не узнает, а я… ну, я же предназначенный тебе судьбой друг! Что, нет?       Где-то в глубине души Лань Сычжую вдруг захотелось совсем по-детски разреветься. Он будто был ребенком, что наблюдал, как кто-то взял его любимую игрушку и начал ломать, отрывая от нее все важные детали. Цзинь Лин сейчас проделывал нечто подобное с его сердцем: каждое его слово было, словно хлесткий удар кнута по голой спине, словно нож в самое сердце.       — Отдай, — серьезно сказал А-Юань. Ситуация резко перестала казаться ему смешной. Тело, может, и довольствовалось этой близостью, но душа не терпела подобных насмешек.       — Забери, — дерзко парировал Цзинь Лин. Распрямив ленту снова, он слабо обвязал ее вокруг своей шеи несколько раз. — Я просто подумал, что такому трусливому псу, как я, полагается ошейник.       У Сычжуя помутился рассудок: его налобная лента на этой шее с двумя свободными концами, ниспадающими на выпирающие ключицы, смотрелась так бесстыдно, что от желания у него задрожали руки. Цзинь Лин открыто издевался: это было видно по его глазам, что горели столь вызывающе. Лань Юань не понимал его, и это непонимание медленно превращалось в холодную злость. Ты женишься, хотел сказать он. Ты и так убьешь меня. Хотя бы сейчас веди себя достойно.       Лань Сычжуй подался к Цзинь Лину, схватил оба конца своей налобной ленты в кулак и потянул их на себя. Цзинь Лин навалился на него, словно безвольная кукла. «Что я делаю?» — пронеслось у Сычжуя в голове.       — Ох, я боюсь тебя, А-Юань, — шутливо сказал Цзинь Лин. Его грудь часто вздымалась. На секунду Сычжую показалось, что он слышит биение его сердца. — Так, как не боюсь никого другого.       — Завтра ведь жалеть будешь, — лишь покачал головой Сычжуй. Он должен был просто забрать свою налобную ленту, только и всего, но вместо этого бессильно замер, притянув к себе Цзинь Лина.       — Буду, — всхлипнул Цзинь Лин. — О том, чего не сделал.       Вдруг он поднял руку в воздух, прямо к лицу Сычжуя — тот успел лишь заметить, как нервно подрагивают его пальцы — а потом Цзинь Лин осторожно и ласково положил ладонь на его щеку. Его большой палец нежно скользнул по скуле Сычжуя и вниз, почти к самым губам. Глаза Цзинь Лина влажно заблестели, а с его губ сорвался судорожный вздох.       — Можно? — несмело спросил он, но в этом уже не было нужды. У Лань Юаня уже не было сил его остановить. Он терялся в ощущениях этой ладони на своем лице, он старался не поддаваться щекой ей навстречу, не ластиться, как истосковавшийся по нежности кот. Сычжуй должен был убрать ладонь Цзинь Лина от своего лица, он должен был напомнить, должен был…       — Можно, — вместо этого кивнул Сычжуй.       — А ведь на самом деле нам нельзя, — прошептал ему Цзинь Лин. Его голос дрожал, пока пальцы оглаживали каждую черту лица А-Юаня. — Ты не должен был соглашаться. Так касаться тебя может только предназначенный тебе судьбой. Как и… трогать твою ленту.       — Тогда остановись.       Лань Юань разжал кулак с налобной лентой и отвернулся, сомкнув губы и переводя дыхание. Нет, он не намерен был играть в эти игры. Его сердце — это все, что у него осталось, чтобы жить, и терять его сейчас ради какой-то блаженной иллюзии и перед Цзинь Лином, который будет поражен своим поведением по утру, было бессмысленно. Что ж они завтра будут делать? Вести себя также, как прежде? Зачем Сычжую это временное счастье?       Сначала Цзинь Лин действительно убрал свою руку, остановившись, но после этого тут же грубо и стремительно обхватил горло Сычжуя ладонью. Большим пальцем, теперь лежавшим на углу чужой челюсти, Цзинь Лин повернул его голову обратно к себе.       — Смотри на меня! — оскалился он. Волна желания охватила тело Лань Юаня, терявшегося в этом упоительном аду. — Смотри на меня и скажи, кого видишь перед собой. Не смей от меня отворачиваться.       Возможно, таким поведением Цзинь Лин пытался сломать волю Лань Сычжуя, стремясь выбить из него эмоции и подмять их под хмельные порывы своего тела, но он не учел одного: Сычжуй сам сломал бы кого угодно, потому что он был слишком горд, чтобы довольствоваться мелочами или подачками. Его глаза блеснули сталью, и он бесстрастно отнял руку Цзинь Лина от своего горла, хотя и хотел вместо этого припасть к ней губами, как он уже сделал когда-то. Тогда А-Юань был честен. Он должен был оставаться честным и сейчас.       — Я вижу человека, который скоро женится, — строго процедил Сычжуй. — И которому хочется поиграться напоследок.       — Поиграться? — обиженно воскликнул Цзинь Лин. — А если и хочу, то что с того? Ты ведь не пытаешься остановить меня от свадьбы.       — А должен?       У Лань Сычжуя разболелась голова: его разум и его тело находились в самом настоящем разладе, ведь желали совершенно противоположного. Слова, вылетевшие из его рта, не только оставили после себя горькое послевкусие, но и явно разозлили Цзинь Лина, потому что он тут же нахмурился и пренебрежительно повел подбородком в бок. Смерив Сычжуя взглядом, полным боли, он вытянул руку в сторону и стал напряженно ждать. Через пару секунд в его руке, ведомый духовной энергией, оказался его меч Суйхуа.       Цзинь Лин, смело глядя Сычжую в глаза, неосторожным движением продел острие меча прямо под налобную ленту у себя на шее — а затем резко ее перерезал. Лоскуты белой ткани безвольно посыпались на его колени, а когда Цзинь Лин встал — упали на пол.       Вместе с обрывками ленты посыпалось все, что удерживало Лань Сычжуя от полного краха.       — Доброй ночи, мой милый А-Юань, — с ядовитой улыбкой сказал Цзинь Лин. Издевательски поклонившись, он выбежал за дверь покоев Сычжуя, оставляя того в открытой настежь комнате.       И без сердца.

***

      Это было самое паршивое утро в жизни Цзинь Лина, ведь, наконец проснувшись, он помнил все, что сделал прошлым вечером.       Когда Цзинь Лин вчера вернулся в свои покои, он разревелся, как маленький ребенок — надрывно и безудержно, с отчаянными криками в подушку. Так он рыдал, пока от этой истерики его не начало подташнивать, но когда Цзинь Лин вдруг совершенно случайно нашел в своем рукаве лоскут налобной ленты Сычжуя, то поток его горьких слез возобновился с новой силой.       Что же он натворил?..       Руки Цзинь Лина до сих пор помнили ощущения кожи Лань Юаня и хранили ее тепло. Он раз за разом прокручивал в голове его бархатистый голос, его вдохи и выдохи, он все еще видел перед собой печаль его лиловых глаз и то разочарование, что загорелось в них в самом конце. Поэтому Цзинь Лин и убежал: он почувствовал каждой клеточкой, что, если останется еще на мгновение, то Сычжуй станет невольным свидетелем его позорного плача.       Стал ли бы А-Юань жалеть его после того, как Цзинь Лин нагрубил ему и порезал его налобную ленту, столь важную и священную, символ его будущей любви? Понял ли бы, что злость Цзинь Лина — это всего лишь его изуродованная, выродившаяся боль? Он не умел проявлять ее иначе. Так его воспитали. Цзян Чэн не научил его облачать свои мысли в правильные слова, вместо этого вручив Цзинь Лину меч, чтобы он высекал свои чувства на близких глубокими ранами.       Ему удалось уснуть лишь тогда, когда за окном рассвело голубое небо и звонкое пение птиц перебило каждую невыносимую мысль в его голове. Засыпая, Цзинь Лин сжимал кусочек налобной ленты клана Лань в своей руке: хоть таким уродливым, мерзким способом он смог почувствовать себя на своем месте. Он смог ответить самому себе, чего хочет.       Цзинь Лин не хотел быть главой ордена. Он не хотел становиться гордостью своего рода, своего поколения, не хотел бороться, не хотел ничего из этого. Он не хотел своей свадьбы, не хотел вечно лгать самому себе, что поступается тем, чем должен; что отец и мать бы гордились им, что дядя будет им гордиться.       Цзинь Лин хотел спокойствия. Хотел любить мир, который его окружает, хотел изучить его вдоль и поперек, заглянуть под каждый зеленый лист, забраться на каждую гору. Хотел набраться смелости и признаться Лань Сычжую в любви, столь сильной, что она никак не позволяет Цзинь Лину жить без него; что в ту ночь, когда А-Юань спас его от смерти, все навсегда изменилось, и эту любовь больше невозможно было подавлять. Плевать, что все невзаимно — он просто хочет перестать всем врать.       Однако с утра, когда Цзинь Лин открыл опухшие от слез глаза и поднял с подушки разламывающуюся от боли голову, его снова обуял липкий страх. Сегодня его ждало собрание ордена, а вчера он наплевательски не явился на ужин. Ему предстояло столкнуться с последствиями каждого своего неправильного действия. С недовольными старейшинами, с дядей. С Сычжуем.       Кое-как помывшись в холодной воде, Цзинь Лин надел опрятные одежды и заплел волосы. Ему все время казалось, что его тело бьет сильнейший озноб, что он снова умирает и ему нужна чья-то духовная энергия, чтобы выжить. Завтракать Цзинь Лин не стал: знал, что любая еда, даже самая любимая, вызовет у него только приступ тошноты.       Башня Кои уже вовсю бодрствовала: коридоры были полны народа, от самых младших адептов до уважаемых гостей. Солнечный свет золотым ручьем лился из открытых окон. Каждый, кто замечал Цзинь Лина, встречал его уважительным поклоном, никак не проявляя своего презрения из-за вчерашнего. Вдалеке Цзинь Лин увидел знакомую фигуру Чжу Гэньсиня и Чжу Мэйфан. Они весело болтали со старейшинами, пока сзади притаилась она.       Хао Судзы.       Цзинь Лин встретился с ней взглядом, и почему-то его тело вмиг покрылось холодным потом.       В его почти затянувшихся ранах вспыхнула призрачная боль: он знал, что ее не было на самом деле, но каждое место, куда в ту проклятую ночь врезалась стрела, вдруг невыносимо загорелось. Эта женщина пыталась его убить. Она на свободе. Он почти умер. Он умер, умер, умер…       Кровь повсюду, кровь выливается из него, он умирает, душа покидает тело, гаснет золотое ядро…       — Цзинь Лин.       Цзинь Лин не мог ответить, потому что разучился понимать слова. От паники его сердце стремилось вырваться из грудной клетки, из этой хрупкой тюрьмы из костей.       — Глава, пора проходить в зал. Вас ждут.       — Господин, с вами все в порядке?       — Говорят, вы женитесь?       Чужие голоса повсюду превращались в голове Цзинь Лина в бессвязный хрип мертвецов. Он каждой клеточкой чувствовал, как они тянут к нему свои костлявые руки, как стремятся вонзить в его плечи свои гнилые зубы. Они его убьют. Кто здесь не мечтал бы его убить? Такие хоть есть?       Цзинь Лин побежал. Он задыхался, и ему казалось, что коридор Башни Кои превратился в темный лес, и сухие ветки ломаются под его ногами, а на деревьях похоронно горланят вороны. Где ему спрятаться? Кто защитит его? Он уже лишил Лань Сычжуя ядра, он оттолкнул Цзян Чэна, он всех убил, убил своими руками, и его ждет лишь смерть.       Внезапно кто-то схватил Цзинь Лина за рукав и потащил на себя. У него не было никаких сил сопротивляться. Вот и все, вот и его конец. Стоило остаться в Облачных Глубинах…       — Нет! — надрывно закричал Цзинь Лин. — Не трогайте меня! Не надо!       — Тише, тише, — мягко зашептал кто-то. Цзинь Лин почти ничего не видел, в его глазах стояла беспросветная темнота, но вдруг он ощутил чьи-то теплые ладони на своих заплаканных щеках. — Дыши. Просто дыши и смотри на меня.       Кто-то бережно вытер слезы со щек Цзинь Лина, не переставая гладить их. Кто-то, кто всегда его спасал.       Руки, что никогда не сделают ему больно. Руки Лань Сычжуя.       Цзинь Лин открыл глаза и увидел перед собой его испуганное лицо. На его лбу не было ленты клана Лань, а под глазами были темные круги, свидетельствующие об очередной бессонной ночи. Как он вообще еще жив?..       — Все хорошо, ты в безопасности, — спокойно сказал Сычжуй. — Все будет хорошо. Иди ко мне. Тебя никто не тронет. Я буду тебя защищать.       Лань Сычжуй прижал голову Цзинь Лина к своей груди, мягко перебирая его волосы, ласково поглаживая его покрытую потом спину, и Цзинь Лин осознал, что дрожит как осиновый лист. Сердцебиение стучало в его висках, в самом горле, но он также услышал размеренный стук сердца А-Юаня сквозь одежды и отдался ему, будто спокойному течению реки. Этот умиротворяющий запах жасмина, свежесть стиранной ткани, незыблемая сила чужого тела — все это усмиряло панику в Цзинь Лине, возвращая его в реальность. Он стал делать глубокие вдохи и выдохи по примеру Лань Юаня, с ним в унисон.       — Вот так, ты молодец, А-Лин, — продолжал шептать Сычжуй. — Не переставай дышать. Слушай мой голос.       Цзинь Лин смог осмотреться: они вдвоем были в непонятном закрытом чулане, узком и тесном, будто гроб. Повсюду были лишь пустые полки да пыль, и освещал это все один-единственный фонарь, горящий за счет чьей-то духовной энергии.       — А-Юань, — растерянно выдохнул Цзинь Лин. — Как ты нашел меня?       — Ты просто бежал по коридору, и я понял, что тебе нужна помощь. Ты… кричал, А-Лин.       И, не услышав в этом родном голосе ни оттенка прошлой злости, ни проблеска обиды за вчерашнее, Цзинь Лин обеими руками обнял Лань Сычжуя и прижал его к себе так бережно и крепко, как свое самое драгоценное в мире сокровище. Его безопасность, его спокойствие — и все это в одном-единственном человеке, который никогда не поворачивался к нему спиной, который сделал для Цзинь Лина столько, что ему и вовек не расплатиться.       — Я не могу пойти туда, — пробурчал куда-то в одежды Сычжуя Цзинь Лин. Он чуть-чуть повернул голову и невесомо коснулся губами ворота А-Юаня. Родной, такой родной…       — Я буду рядом, — успокаивал его ничего не заметивший Сычжуй. — И Цзинъи, и твой дядя. Мы всегда за тебя, ты же знаешь.       — Ты будешь рядом, — повторил его слова Цзинь Лин. — В этом и дело.       Что это было: переполнявшая его любовь или всего лишь последствия панической атаки — Цзинь Лин не знал. Он просто понял, что больше не может ждать, больше не может терпеть. Сейчас — или никогда.       И, подняв голову, он отчаянно прижался дрожащими губами к губам Лань Сычжуя.       Замолкли все звуки, погасли все свечи, остановились все на свете сердца. Это был самый несмелый, неуклюжий поцелуй: всего лишь касание губ, невинное и неаккуратное, однако Цзинь Лин вложил в него все свои чувства и надежды. Он не осмеливался открыть глаз, не позволял себе даже дышать, а рукам — сдвинуться хоть на цунь. Одного ощущения того, что Цзинь Лин целует Лань Сычжуя, было достаточно. Вот и все. Вот и конец лжи.       Цзинь Лин почувствовал, как руки Сычжуя хватают ворот его одежд. Неужели он хочет углубить поцелуй? Неужели он не хочет оттолкнуть Цзинь Лина?       А потом дверь в чулан резко открылась, и на них, стоявших в объятиях друг друга, упал дневной свет.       Цзинь Лин тут же отпрянул. Перед ним стояла Хао Судзы, а позади нее выглядывал Чжу Гэньсинь. Их старческие лица были перекошены от отвращения.       И все закончилось, не успев начаться.       Цзинь Лин умер.       — Я же говорила, — промурлыкала довольная Судзы. Ее голос напоминал скрип металла по стеклу. — А вы не верили мне, господин Чжу. Никто не верил! Что за орден тупиц!       — Я… я… — неразличимо хрипел Гэньсинь. Если Хао Судзы и выглядела счастливой, то вот он явно не ожидал увиденного. Кровь отхлынула от его впалых щек, а глаза вылезли из орбит.       — Пойдемте, нам пора. Старейшины должны узнать как можно скорее. Пускай мальчики продолжают.       Чжу Гэньсинь сдавленно кивнул Судзы и отправился за ней, пока Цзинь Лин и Лань Сычжуй остались стоять, будто два недвижимых камня. Цзинь Лин совсем разучился говорить. Он так и смотрел на открытую дверь и не мог до конца поверить в то, что произошло. Сейчас поднять взгляд на Сычжуя было для него равносильно смерти.       Что я наделал? Что я наделал?       — Пойдем, — спустя мгновение холодно сказал Сычжуй.       — Нет! — отрезал Цинь Лин. Он был в панике. Куда он сейчас пойдет? К своему-то ордену? Что ж за ерунда?       — Пойдем! — снова рявкнул Сычжуй. Цзинь Лин никогда не слышал, чтобы он разговаривал так, а потому от этого жестокого тона встревоженно вздрогнул. — Соглашайся со всем, что я скажу, понятно?       Цзинь Лину не оставалось ничего, кроме как смиренно кивнуть. Он превратился в безвольный манекен, и смотрел куда угодно, только не на Сычжуя.       Они вдвоем бежали по коридорам, теперь кажущимися бесконечными. Ворота в зал, где проходило собрание ордена, были открыты настежь, а из-за них доносился звонкий голос Хао Судзы.       «Дядя ведь тоже там, — испуганно подумал Цзинь Лин. Кровь застыла в его жилах. — Он убьет меня. Он убьет меня».       — Боюсь, подтвердились ваши самые страшные опасения,— громко говорила Судзы. — Наш глава оказался обрезанным рукавом, проводником этой мерзости в мир живых. Вместе со своим дружком из больного ордена Лань он принес эту заразу в наш с вами орден. Вы понимаете, что это значит?       Цзинь Лин хотел расплакаться. Он все испортил. Он потерял все, что имел. Он не нужен ни ордену, ни Сычжую.       — Судзы… — раздался неуверенный голос Гэньсиня.       Лань Юань зашел в зал первым, и все старейшины тут же охнули, увидев его. Цзинь Лин неуверенно остановился прямо в дверях. Ему снова хотелось убежать, только теперь собственные ноги его не слушались и просто приросли к каменному полу.       — Господа, — уверенно начал Сычжуй. — Выслушайте меня, пожалуйста.       Каждый присутствующий на собрании ордена Цзинь смерил Лань Сычжуя взглядом, полным истинной ненависти. Они не раз слыхали истории про второго нефрита ордена Лань и Старейшину Илин, что тоже предавались порочной страсти, противоречащей всем законам природы, и потому их отношение к белым одеждам Ланей за последние четыре года стало предвзятым. Здесь любовь между двумя мужчинами была сравнима с грехом.       — Говори, выродок, — пожала плечами Хао Судзы.       — Господа старейшины и гости ордена Цзинь, — голос Сычжуя был тверд, словно камень. Только чуть сбившееся дыхание выдавало его страх. — Я наслышан о слухах, ходящих обо мне и о главе Цзинь Лине. Также мне известно о его скорой свадьбе с госпожой Чжу Мэйфан.       Цзинь Лин как раз разглядел эту юную девушку в толпе: она смотрела на Сычжуя, как на монстра. Недалеко от нее стоял бледный Цзян Чэн.       — Я любил господина Цзинь Лина с нашей самой первой встречи, — храбро сказал Сычжуй. — Болезнь это или нет, судить лишь вам, но так оно и было. Выстраивая между нами иллюзию дружбы, я всегда мечтал о большем. Цзинь Лин никогда не подозревал о моих чувствах.       — Конечно, это болезнь! — крикнул кто-то из старейшин, перебивая А-Юаня. — И в вашем ордене она уже также распространена, как простуда.       Лань Сычжуй со стойким выражением лица выдержал его слова и продолжил:       — Я отдал за его жизнь свое золотое ядро, потому что мир без него был мне не нужен. Но, вскоре услышав о его свадьбе, я окончательно потерял всякое самообладание. Сегодня я решил поставить на кон нашу дружбу, потому что больше не мог терпеть своих чувств. Мне было прекрасно известно, как господин Цзинь относится к подобным взаимоотношениям, поэтому я всегда сдерживался, но только не сегодня. Сегодня я решил его поцеловать.       Цзинь Лин физически не мог смотреть на шокированные лица старейшин. Все это время он лишь пытался дышать и поэтому вперся взглядом в Цзян Чэна, в своего родного дядю. Его лицо было таким же потрясенным, его губы изумленно приоткрылись, и это добило Цзинь Лина окончательно. Тем временем Лань Сычжуй врал всем, снова стараясь его спасти. Он уничтожал последнее, что имел — свою репутацию, ведь все остальное Цзинь Лин у него уже забрал.       — Вы… это вы его поцеловали? — раздался голос Чжу Гэньсиня.       Сычжуй согласно кивнул ему.       — Вы же видели, господин Чжу, что это я держал его за ворот, а не он меня. Цзинь Лин никогда не проявлял ко мне недостойных знаков внимания. Уверен, сейчас он также переполнен шоком и отвращением, как и вы.       — Это правда, господин Цзинь? — спросил Гэньсинь, поворачиваясь к Цзинь Лину. — Он поцеловал вас без вашего согласия?       — Ложь! — закричала Хао Судзы. — Мальчишка Лань лжет вам прямо в лица!       — Заткнись, Судзы! — зарычал на нее Гэньсинь. — Отвечайте, Цзинь Лин.       Все взгляды устремились к Цзинь Лину, все еще стоящему в дверях, все еще перепуганному и разбитому. Он не умел говорить, он не понимал их языка, он хотел упасть в обморок и умереть. Как он может солгать о таком при всем своем ордене? Как может опорочить честь своего любимого человека?       Лань Сычжуй тоже повернулся к Цзинь Лину. Его лицо было мертвенно бледным, но он незаметно кивнул, на секунду прикрыв глаза. «Соглашайся, давай же».       «Нет, нет, нет, нет…» — все в Цзинь Лине умоляло его этого не делать. Его язык не должен был произносить таких слов.       — Это правда, — вдруг сказал Цзинь Лин. — Это он поцеловал меня. Я бы никогда так себя не опорочил.       Уголок губ Сычжуя пополз вверх, и он вздохнул с облегчением. Цзинь Лина затошнило от отвращения к самому себе.       — Адепты, — громовым голосом заговорил Гэньсинь. — Выведите господина Ланя отсюда сейчас же. Здесь он теперь нежеланный гость.