Маленькая смерть

Энид вздрагивает и просыпается, оглядываясь по сторонам, с правой стороны ей что-то мешает лежать ровно, как будто чьё-то присутствие давит на неё, поэтому она в панике поворачивает голову и наконец понимает — нет, её никто не похищал. Не в этот раз. Она сейчас в своей комнате, левая нога свисает с постели, и Энид осознаёт, что скорее всего она проснулась из-за того, что коснулась пола ногой. Вообще странно, что она ютится на краю собственной постели, а не лежит посередине. Энид смотрит вправо и лишь теперь понимает, почему она оказалась в таком забавном положении. Частично на ней лежит Уэнсдей, её правая нога зажата между их ногами, её рука покоится на груди Энид. Они встречаются взглядами, и тогда голову молнией пробивают воспоминания. — Мой щенок. Холодная кожа трётся о её кожу, но не успокаивает. Тёмные глаза закрыты, голова запрокинута в немом вскрике от удовольствия, пронизывающего всё тело. Ей нужно кончить, нужно, чтобы её госпожа разрешила ей кончить. — Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо. Лицо Энид горит, как ёлка на Рождество. Как ей теперь со всем этим смириться? Она проснулась в одной постели со своей соседкой, и прошлой ночью они занимались сексом, и это был лучший секс в жизни Энид. К счастью, Уэнсдей проявляет инициативу. Она ничего не говорит, у неё снова этот осунувшийся взгляд, хотя Энид уверена, что успела заметить ничто иное как румянец на чужих щеках, Уэнсдей выпутывается и садится. — Энид, — говорит Уэнсдей. Её голос хрипит, ломается, как будто она умирает от жажды. Рот закрыт в попытках прочистить горло. — Дай воды. — У неё по-прежнему хриплый голос, но он звучит чётче и яснее. Энид почти верит в то, что ей становится не по себе, но исключительно из-за прохлады в комнате. Она соскальзывает с постели и берёт бутылки воды, одну передаёт Уэнсдей. Пока Энид пьёт, до неё доходит, что на ней сейчас только ошейник и … больше ничего. И Уэнсдей тоже голая. Энид отворачивается, чтобы сесть на кровати спиной к подруге. Они сидят так вместе, в комнате мёртвая тишина, слышно только шуршание простыней и смычные глотки. Наконец Энид перестаёт колебаться, убирает волосы с лица и просит Уэнсдей снять ошейник. — Хорошо, но почему ты не можешь снять его сама? — Могу, но тебе быстрее и проще, к тому же, ты будешь единственной, кто на меня его надевает и с меня его снимает. Энид чувствует, как под весом Уэнсдей прогибается матрас. — Зачем это делать, если ты сама можешь? К счастью для Энид, Уэнсдей сейчас не видит, как закатились её глаза. — Вообще, по нескольким причинам. Во-первых, кому-то со стороны проще надевать его и снимать. Во-вторых, подобная процедура как бы настраивает и устанавливает порядок. Как будто, вот, его надели, и я больше не Энид, а ты больше не Уэнсдей, и я становлюсь питомцем, а ты моим владельцем. Это знак доверия. В самом начале сеанса это как бы становится доказательством того, что я могу тебе доверять. Ну как бы если ты не можешь на меня даже ошейник нормально надеть, как я тогда буду тебе доверять, слушаться тебя и всё такое. Энид чувствует, как ошейник соскальзывает с неё, поэтому она хватает его пальцами и снимает. Позади Уэнсдей отстраняется и задумчиво хмыкает. — Современные ритуалы немного напоминают традиции древних культур, когда священники надевали на себя маски, чтобы перевоплотиться в духов. — Наверное? — Энид сама не знает, поэтому пожимает плечами и только затем поворачивается. Когда она снова смотрит на голое тело Уэнсдей, она замирает. Смуглые розовенькие соски торчат на её грудях, бледная кожа усыпана отметинами от зубов по всему плечу, на грудях и шее, её губы распухли, а глаза стали почти что чёрными. Энид отворачивается, чтобы не пялиться. — Так что! Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Не думаю, что мне бы понадобилась растяжка, если бы я поспала где-нибудь с часок в таком нелепом положении, но мне нужен душ. — Энид тоже не помешало бы сходить в душ, потому что на ней высох пот, да и всё остальное тоже особого удовольствия не приносит. — Да, мне тоже, но я спрашивала про другое. Укусы. Тебе не больно? Тебе понравилось то, что между нами произошло? Снова повисает тишина, и Энид тут же думает о том, что это была одноразовая акция и больше Уэнсдей её не захочет, не в этом смысле уж точно, и тогда они больше никогда не поцелуются, и ей не удастся найти никого, кто заставит её чувствовать себя так- — Мне вполне понравилось. Особенно, как ты кусалась. Эти синяки будут мне напоминать о том, что было. Если ты не против, мы как-нибудь повторим. Очень скоро. Ох… ох. Энид чувствует, как краснеет и кусает губу. — Может, завтра? Я иду с Йоко в кино, и мне как раз нужно забрать кое-что для нас с тобой.

***

Энид разрывает от ожидания весь день. Она едва смотрит этот дурацкий фильм, на которой они пошли с Йоко, а потом решает вернуться пораньше под предлогом, что Уэнсдей попросила её кое-что забрать из одного магазинчика. Из этого магазинчика она ловко добегает до местного магазинчика зоотоваров, а там уже покупает чёрный поводок и выгравировывает на медальоне имя с помощью специальной машинки. Всё это время она переписывается с Уэнсдей, отправляет ей всякие статьи про питомцев и о том, как за ними надо ухаживать, потом всё это плавно перетекает в обсуждения того, что им обеим нужно от их сеансов. Совсем неудивительно, что когда она попадает в комнату, то тут же бросается на поиски Уэнсдей. Она застаёт её с книгой на постели, и на обложке что-то в духе «Американского психопата» или «Нераскрытых убийств двадцатого года». — Привет, Уэнсдей! Ты уже поужинала? — На часа только семь, и технически это вечер воскресенья. Или Энид слишком отчаянно ждёт нужного времени? Уэнсдей закрывает книгу и откладывает её в сторону, затем встаёт с кровати и говорит: — Да, поужинала. И я готова приступить к сеансу как только ты сама будешь готова. — Она наклоняется и лезет под кровать, достаёт оттуда моток верёвки. Энид выдыхает расслаблено — она не одна хочет поскорее начать. — Да, только я сначала всё соберу и… разденусь. — Энид уже чувствует этот флёр стыда вперемешку с восторгом, и то, что они собираются сейчас натворить, блин, у неё от этого краска приливает к лицу. Она достаёт ошейник из тайника и меняет медальон с «щеночком» на новый чёрный с «Солнышко», который она только что приобрела. Ещё кое-что она достаёт уже из комода. Далее нужно сделать кое-что ещё более стрёмное, и Энид даёт себе время на передышку, чтобы морально подготовиться. Она раздевается и уже голая думает о том, что раздеваться и быть голой рядом с Уэнсдей — дело совсем не привычное. Теперь она хватается за ошейник и поводок и протягивает другой конец Уэнсдей, состроив гримасу уверенности. На самом деле она прикрывается и сутулится, вот и всё. — Держи, — она чуть ли не пищит, а потом отворачивается от Уэнсдей. Она слышит, как Уэнсдей подходит ближе; кровь снова приливает к лицу, потому что холодная рука убирает её волосы в сторону. — Стоп-слово? — Аконит. — Чёрный георгин. А если по какой-то причине нельзя говорить? — Постучать быстро три раза. — Она чувствует, как кожа ошейника обтягивают кожу на шее. Пока ошейник затягивается, она повторяет про себя: «Я солнышко, госпожи Цирцеи любимый питомец». Я солнышко, питомец госпожи Цирцеи. — Не слишком туго? — Энид вытягивает шею и сглатывает. — Да, немного туго. Попробуй просунуть два пальца. — Она чувствует, как слабеет хватка ошейника. Уэнсдей, нет, Цирцея, просовывает средний и указательный палец под него. — Так? — Да. Солнышко чувствует, как рука госпожи Цирцеи соскальзывает вниз, к запястьям. — Руки убери за спину. — Она чувствует, как по спине пробегают мурашки, когда ей приказывают это сделать, а затем — как холодная рука касается её кожи. Солнышко убирает руки за спину и позволяет госпоже делать с ними всё, что она сама захочет. — А теперь будь хорошей девочкой и замри. — Она не против. Она побудет хорошей девочкой и постоит смирно для Цирцеи. Руки её госпожи куда-то деваются, и она готова завыть от нехватки прикосновений. Она могла бы задвигать руками или даже обернуться, чтобы проверить, что происходит у неё за спиной, но она хорошая девочка и продолжает стоять смирно. — Не скули, я просто пошла за верёвкой. — Чудесные холодные руки снова на ней. Солнышко чувствует, как верёвка связывает предплечья. — Слишком туго? Мышцы не передавило? Солнышко качает головой и мычит. Верёвка обёрнута вокруг предплечья четырежды. Таким образом, сзади она образует Т-образную форму. Она чувствует, как натягивается эта верёвка. — Каково тебе? Попробуй подвигать руками. Солнышко пытается развести их в разные стороны, но ничего не выходит, и она только мычит. — Хорошо, — снова наступает пауза, и холодная рука оказывается на голове. — Хорошая девочка? Ты всё это время простояла не шелохнувшись. Хочешь за это что-нибудь? — Цирцея говорит это неуверенно, но на лице Солнышка растягивается самодовольная улыбочка. Она радостно лает. Госпожа шепчет, затаив дыхание. — Серьёзно, ты лаешь? — Конечно, лает! Она же щенок госпожи! Она слышит, как Цирцея отходит в сторону, затем — как шуршит обёртка. — Теперь ты можешь повернуться и подойти за своим лакомством. — Воодушевлённо она вертится и видит свой самый любимый шоколадный батончик в руках Цирцеи! Она хихикает и бросается вперёд, буквально нападая на сладкое, облизывая пальцы госпожи Цирцеи и остатки шоколада на коже. — Я почти дочитала главу, но давай я сначала её дочитаю, а потом мы уже поиграем. — Солнышко жалостливо на это скулит и смотрит самыми грустными на свете глазками. Она-то думала, что играть они начнут уже сейчас. Цирцея вздыхает. — Можешь залезть на кровать и посидеть со мной, только веди себя тихо. — Солнышко лает радостно в ответ и прыгает на кровать, пытаясь не взорваться от своего неугомонного позитива. Госпожа Цирцея закатывает глаза и берётся за книгу. Она садится посреди постели и просит Солнышко подвинуться. Щеночек сначала ждёт-ждёт, но Цирцея больше не даёт никаких команд, вместо этого спокойно открывает книгу. Она думает, что Солнышко сможет просидеть спокойно и не станет её трогать? Она подползает поближе к госпоже и замирает. Никакой реакции. Тогда она лезет под руку и прижимается головой, заскулив. — Я же просила вести себя тихо, Солнышко. — Щеночек воет и продолжает лезть под руку, чтобы его погладили. — Скажи прямо, чего ты хочешь? — Погладь меня, а? — Она поднимает щенячий взгляд и поджимает губу. — Ладно, только перестань скулить. Йеей! Госпожа поднимает руку и начинает гладить её по волосам. Тогда Солнышко выдыхает и кладёт голову на колени Цирцеи. — Сколько рвения, — шепчет Цирцея, и Солнышко в ответ на это хихикает и мычит согласно. Проходит несколько минут, Солнышко вертится на коленях, пока её гладят по волосам и шее. Как же это успокаивает! Ей кажется, что она просто заснёт от таких ухаживаний. Но нет — потому что Цирцея захлопывает резко книгу. Солнышко теряет терпение и начинает скакать на месте. Время поиграть! — Перестань скакать и выбери игрушку. — Повторять дважды не приходится. Солнышко спрыгивает с постели и бросается к шкафу. Аккуратно она заглядывает туда и достаёт розовый вибратор, зажав его в зубах. Щеночек тут же бросается обратно к своей госпоже и бросает вибратор в форме яйца на кровать. — Розовый? Серьёзно? — Солнышко с жадными глазами кивает в ответ. — Ладно, залезай обратно. С чего хочешь начать? — Солнышко залезает на кровать и выпячивает грудь, её сиськи от этого слегка покачиваются. Госпожа Цирцея облизывает губы и берёт вибратор в руку. Она включает его на максимум и опускает вниз. — Тогда начнём. Она опускает руку, в пальцах сжат вибратор, который затем прижимается к самому краешку соска Солнышка, которая улыбается нежно и расплывается от удовольствия, её соски обхаживают приятные вибрации. Потом амплитуда набирает обороты, и Солнышко начинает задыхаться, вибратор скользит по самому кончику соска. — Тебе нравится, мон шио? — Щеночек кивает, и ей нравится, когда Цирцея называет её щеночком по-французски. У неё очень сексуальный акцент. Она задыхается и издаёт протяжный гортанный стон, когда вибратор, настроенный на максимум, прижимается к середине её груди, вмяв сосок. Она так намокает, что ей начинает казаться — с неё течёт. Она хочет заскулить, но вместо этого стонет снова, пока вибратор спускается по её коже вниз, а затем оказывается на соседнем соске. Солнышко хочет трахнуть себя пальцами так сильно, но у неё связаны руки. — Хочешь большего, мон шио? — Солнышко жадно кивает и прикусывает губу, чтобы не говорить. Она видит эту ухмылку на губах госпожи, когда она этот самый вибратор спускает ниже, прямо к её- — Чёрт! Жёлтый! — Солнышко на инстинктах пинает ногой воздух и оказывается на краю кровати. Эта ненормальная ткнула вибратором прямо в клитор на самой высокой скорости! — Убавь его немного. Цирцея замирает, её рот искажается, она немного в шоке. — Я- Да, прости. — Она двигает переключатель ниже, на самую маленькую вибрацию, чтобы он жужжал не так агрессивно, как жужжал до этого. — Хочешь оста-? — Нет, нет, просто всё хорошо, хорошо. Зелёный. — Солнышко перестаёт дышать, а затем уползает на середину кровати. — Тогда повторюсь снова. Прости. Что мне сделать, чтобы исправиться? Щеночек задумывается на минутку, а затем наклоняется, поджав губки. — Поцеловать? — Она мотает головой. — Несколько раз. Она согласно мычит и кивает, сжав губы снова. Цирцея наклоняется к ней осторожно и целует её едва ощутимо. Затем ударяет и снова целует, и только потом по-настоящему целует её уже в губы, и у Цирцеи такие мягкие губы. В прошлый раз этого никто не заметил. Цирцея отстраняется и смотрит Солнышку в глаза. — Я снова установлю вибратор на твоём клиторе. Побудь хорошей девочкой и не рыпайся, ладно? Солнышко неуверенно кивает и пытается инстинктивно задвигать руками, чтобы защититься, но верёвка лишь сильнее вжимается в кожу. Цирцея скорее всего это заметила, потому что теперь её рука на плече щеночка, чтобы тот не рыпался, вибратор — на клиторе. Её тело трясёт, но на этот раз она старается не пинаться и просто задерживает дыхание, а потом дышит рвано. — Хорошая девочка, на этот раз ты всё делаешь правильно. — От такой похвалы хочется завилять хвостиком, и она впадает в экстаз, потому что Цирцея целует её в губы ещё несколько раз. Ей так хорошо, что она не может и не хочет сдерживать своих стонов. — Вот так, хорошая девочка. Тело снова пробивает удовольствием, вибратор трётся, скользит по влажному клитору, вызывая больше вздохов, ахов и стонов, которые срываются с её неугомонных губ. Старания Цирцеи вызывали внутри неё знакомое чувство. Дыхание рваное, она всё чаще чувствует, как задыхается. — Какая хорошая девочка. Вытерпишь ещё? — Она кивает, и затем вибратор начинает долбить её сильнее. Близко. Она очень близко. Она жмурит глаза и стонет, и задыхается, и вся натягивается. — Солнышко, мон шио, посмотри на меня. — Солнышко заставляет себя приоткрыть глаза наполовину, но отказывается открывать их полностью. Она смотрит на свою госпожу и кивает. — Хорошая девочка. А теперь открой глаза и смотри на меня, мон шио. Хочу, чтобы ты смотрела. — Она кивает, её тело пронзает иглой, давлением. Солнышко чувствует, как вибрации становятся сильнее, вибратор прижат к её клитору и больше никуда не двигается. Она задерживает дыхание. Веки наливаются свинцом, но она лежит с открытыми глазами. Она снова делает вдох и старается спрятать лицо, но пальцы хватают её за подбородок, заставляя смотреть в глаза госпожи. Она делает ещё один вдох. Давление. Она делает ещё один, ещё один вдох! И взрывается, глаза зажмуриваются. Она чувствует волну за волной, внутри неё раскатывается удовольствие, она пищит, воздуха не хватает в лёгких, и она пытается свернуться, но пальцы держат подбородок. Затем она слышит эти слова, и эти слова вынуждают её вернуться в реальность, в собственное тело. Она трясётся от удовольствия. — Хорошая девочка, вот так, хорошая девочка. Мон шио хорошо себя вела. Какой цвет, Солнышко? — Не хватает чего-то ещё. — Зелёный. — Хорошая девочка, хочешь глотнуть воды прежде, чем мы продолжим? — Да, прошу. — Она чувствует, как госпожа Цирцея встаёт с постели и наконец открывает глаза снова. Госпожа хватает бутылку воды и помогает ей попить из неё. Затем она ставит её обратно на стол и начинает раздеваться. Она поворачивается к своему питомцу, у которого в этот момент просто отваливается всё. Госпожа Цирцея очень красивая, когда раздета, но дыхание перехватывает не от этого, а от вида фиолетовых синяков, оставленных на её шее. Это она, Солнышко, покусала свою госпожу прошлой ночью. Госпожа сама хотела, чтобы Солнышко кусалось и оставляло на ней отметины. — Сейчас мы с тобой поиграем, Солнышко. Я постараюсь довести тебя до оргазма столько раз, сколько смогу, а потом уже ты доведёшь до оргазма меня. Ты поняла? — Солнышко кивает и скулит. — Ляг на спину. Слушаться команду неловко, руки по-прежнему связаны за спиной, плечи перетянуло. Но это не имеет значения, потому что госпожа перекидывает ногу над её головой, перед глазами раскрывается вид на её липкую киску с аккуратно выбритым кустиком волос прямо над лоном. Щеночек облизывает губы, он дождаться не может, когда ему уже разрешат приступить. Госпожа насаживается бёдрам, чтобы Солнышку не пришлось тянуться. — Можешь приступать. — Она тянутся вперёд, её язык скользит по половым губам с обожанием. Уэнсдей просто божественна на вкус. Госпожа Цирцея стонет неожиданно громко. — Ооо, какая хорошая девочка! — Солнышко собой гордится, потому что из-за неё госпожа так громко стонет! В эту игру, оказывается, очень легко играть. Как вдруг в её щёлку пролезает что-то, и глаза резко распахиваются. Вибратор! Она как-то забыла о нём, потому что его выключили после первого оргазма. Она чувствует вальсирующие вибрации и стонет прямо в киску у своего лица, потому что вибратор переключают на самую быструю скорость. Солнышко это как-нибудь переживёт. То есть, это конечно всё чересчур, но пока не перебор. Она щёлкает язычком по клитору госпожи и слышит, как госпожа задыхается от удовольствия. Да, она и не так умеет. Она чувствует губы на своём клиторе, затем язык, потом — поцелуй, щедрые засосы, и о боже, она ещё более чувствительна, чем была до этого! Уэнсдей-Цирцея облизывает и целует её киску, и такого она не могла себе представить даже в самых влажных снах! Она чувствует, как давление внутри достигает опасной высоты. Она должна работать быстрее. Солнышко погружается глубже в киску Цирцеи. Она толкается языком к проходу, жадно вылизывает всё, что попадается под язык, сосёт клитор, делает всё, чтобы заставить её кончить раньше. Это работает! Цирцея задыхается и стонет над нею, а затем отстраняется, чтобы отдышаться. Затем язык и губы снова обхватывают её клитор, и Цирцея стонет, вибрации теребят её клитор. Солнышко роняет голову и стонет восторженно, потому что её снова накрывает волнами удовольствия. У неё ватная голова, и ей всего лишь нужно… нужно… Глаза носятся вокруг, затем снова зацикливаются на киски Уэнсдей. Точно, ей нужно это. Господи, как сложно соображать, когда вибратор долбит твою киску, а губы Уэнсдей массируют чувствительный клитор! Ей нужно что-то, чтобы не отставать. Что бы такое придумать! Она кусает губу, оргазм, но в этот раз менее ощутимый, пронзает тело. У неё же есть зубки! Солнышко впивается клыками во внутреннюю сторону бедра так близко, как только это возможно, к киске Цирцеи. Рот госпожи отстраняется, она кричит: — Да! — Это вырывается из её лёгких. Она не теряет ни секунды и кусается снова, только чуть в стороне от первой отметины, а затем прицеливается к клитору. Она его сосёт и лижет отчаянно, а затем кусает бедро снова. Уэнсдей стонет всё громче и громче, пока в комнате не становится резко тихо. Ноги трясутся, сок начинает течь прямо на лицо. Наконец-то! Она смогла! Проходит несколько секунд, прежде чем госпожа Цирцея убирает руки и вытаскивает вибратор, выключая. В следующую секунду они обе хватают ртами воздух, чтобы заполнить лёгкие. Боже, Энид так устала, что ей просто хочется закрыть глаза и уснуть. Но что-то касается её плеча, её трясут за плечо. — Эй, не спи! Нужно тебя развязать. Точно, вот почему у неё так ноют руки. Энид привстаёт достаточно, так что Уэнсдей хватает места для манёвра: она развязывает узел и снимает верёвки, освобождая плечи. Она поднимает руки над головой и потом просто валится на кровать снова. — Энид, как ты себя чувствуешь? — Я устала, мне хорошо, хочу обниматься. — Повисает пауза, затем больше не холодные руки обнимают её, чужое тело прижимается к её спине. — Где-нибудь болит? — Начинает казаться, что Уэнсдей за неё переживает. — Мне немного тяжко. Надо поспать. — Она бормочет это и кладёт руку на руку подруги. — Ммм, пледик. Она пинает пододеяльники, пока ноги не оказываются под ними. Она чувствует, как Уэнсдей накрывает их обеих. — Спокойной ночи, Уэнсд. Она уже почти проваливается в сон, но слышит, как Уэнсдей вроде бы желает ей спокойной ночи в ответ. На следующее утро она просыпается, окутанная объятиями Уэнсдей, и понимает, что ошейник по-прежнему висит на её шее.