Наблюдая за звездами

Отец дает ему имя Говос, и в имени этом заключены и радость от рождения первенца-сына, и безграничная любовь... И надежда на лучшее. Ребенок родился непривычно-тихим и неподвижным: не заорал вместе с первым вдохом, не вцепился голодно и жадно в материнскую грудь — даже глаза не открыл, испугав и мать, и отца, и принимавшую роды колдунью. Мать потом ему скажет: “Мы очень боялись, что ты умрешь, и отец твой молил и духов, и демонов, он рычал на соседей раненым тигром и любил тебя с первых дней.” Наверное, она даже не солжет. Говос, пусть и с трудом, но может представить отца — смазанную фигуру, тень без лица, громкий рычащий голос и пинки под ребра — защищающим свою семью от нападок соседей. В конце концов, много лун после, его отец действительно будет носить других детей на руках и обнимать на людях новую женщину — и будет их защищать от любых угроз. В первую очередь, от самого Говоса, безотцовщины, демонического отродья. Ксиири. Никому не пожелаешь подобного родства, пусть и трижды разорванного и забытого — кровь у них все равно общая. Злой рок так просто не обмануть. Посланный духами ребенок оказался отродьем демонов, а выносившая его женщина — сосудом, исполненным порчи… и лучше бы им никогда больше с обманутым отцом и мужем не видеться и не заговаривать. Наверное, так правильно. Наверное, так было нужно. Отец бросил их, отрекся от них, взял другое имя, как только Говосу исполнилось четыре — и если в детстве тот еще верил, что отец однажды одумается и вернется… Спустя время до него дошло, что все эти четыре года отец просто искал другую женщину, неиспорченную скверной — и согласную стать для него женой. Все знают, что его сын, долгожданный и вымоленный у духов первенец, не умер в младенчестве, а все же открыл глаза. Не осталось места ни для молитв, ни для надежд: злые духи, верно, подменили плод в чреве, и вместо крепкого, полного жизни ребенка, родилось… это. Глаза Говоса не черные, как у матери, и не серые, как у отца — но водянисто-розовые, с каждым днем все набиравшие зловеще-кровавый цвет. Волосы Говоса — бесцветное серебро, губительный снег, превращающий ласковые, полные дичи горы в промерзшие насквозь гиблые земли. Так не должно быть — человеческие дети должны брыкаться и кричать с первым же вдохом, должны жадно искать материнскую грудь, должны смотреть на мир глазами нормального цвета, и волосы их должны быть темными, точно плодородная почва, или огненными, точно осенние листья. Все остальные — дети чужаков и демонов, предвестники бед и несчастий. Ксиири — и еще десятки других слов-проклятий, от которых никогда не избавиться и не отмыться. Говос, по словам матери и “добрых” соседей, не справился ни с одним из пунктов. Ему и выжить-то повезло лишь потому, что цвет глаз и волос проявился, когда мир духов уже “не примет душу обратно”. Родители попросту не рискнули его убить, не оправдываясь обычаем и благородной жертвой. Возможно, зря. Возможно, они бы сумели скрыть рождение ксиири, приплатив колдунье и закопав за деревенской оградой кости, — и дальше жить счастливо, не склоняясь под грузом осуждения и отвержения. Имя — все, что осталось у него от отца и, если бы Говос мог, он отказался бы и от этого… Но он не может. Он всего лишь сын крестьянина, которому никто не решится передать свое ремесло. Он всего лишь слабый ребенок, с рождения отмеченный зимой и смертью. Он всего лишь ксиири, пустое место, воплощение бед и несчастий, с которым никто и никогда не заговорит без особой нужды. Которого даже родная мать лишний раз предпочитает не замечать: моет где-то полы, побирается и приносит раз в несколько дней монеты на выпивку и дурман — и ладно. Говос — человек, которого не существует. Его имя если и произносят, то почти как ругательство — таким же тоном, с такой же злобой, как и “нищий”, “безотцовщина”, “отродье”, “ксиири” и десяток проклятий хуже. После он узнает, что если бы родился в местах южнее — его бы обрядили в шелка и посадили на цепь, перебили бы кости и загнали под кожу сок священных деревьев. Его считали бы посредником между живыми и духами, с которым нельзя заговаривать без правильных ритуалов и подношений, которому нельзя смотреть в глаза, которого никогда нельзя касаться — и называть по имени. Если бы он родился еще дальше — скормили бы океану или оставили духам гор. Но ни в четыре, ни в восемь, ни в десять он об этом еще не знает. А потом… ну, он учит эти обычаи с тем же равнодушием, что и любые другие. Его они больше не касаются. Он служит ордену Кинку. Просто на некоторых землях ему следует покрывать голову и закрывать лицо — чтобы не было… неприятностей на переговорах. Но в восемь лет Говос ничего о таком не знает — и ему везет, что он решает пойти именно в орден Кинку. Впрочем, в любой другой храм он бы попросту не дошел. Он идет к Кинку, потому что надеется сменить статус, сменить касту, изменить судьбу — и потому что, как и любой мальчишка, жаждет подвигов и приключений. Он мечтает превратиться из безотцовщины и деревенщины Говоса в кого-то другого. В благородного воина, в охотника на злых духов, в защитника слабых и угнетенных… Он не знает, не хочет верить, что никто в здравом уме не возьмет такого ученика — как не знает, что мастер Кусе взял его не из сострадания, но для того, чтобы натаскать на нем собственного ребенка, точно охотничьего сокола. К счастью, Шен всего этого тоже тогда не знал. Шен вообще ничего не знал — и потому Говос ему поверил. Шен зовет его по имени, но без злости, без страха, без осуждения: ласково, дружелюбно и так тепло, что нет-нет, а попадает что-то под веки и застревает меж ребрами. Шен никогда не называет деревенщиной и безродным, никогда не спрашивает ни о матери, ни об отце — и Говос за это искренне благодарен. Он остается необласканным крестьянским мальчишкой, предвестником бед и несчастий — он навсегда им останется, — но с Шеном легко об этом на время забыть, поверить в любовь и заботу. Ему никогда не будет достаточно ласки, — но каждую вырванную у судьбы крупицу доброты и тепла он бережно хранит возле сердца. К счастью, Шен никогда не был жаден — и щедро делится собственным светом. И Говосу больше не нужен ни далекий, забывший о первенце отец, ни мать, заметившая его пропажу лишь спустя долгие месяцы тяжелого обучения, — ни все остальные люди, не связанные обетами ордена Кинку. Проходит несколько долгих, наполненных и счастьем, и горечью, и трудом (но все-таки больше счастьем) лет, прежде чем Говос умирает — и вместо него рождается Юсан. Юсан — имя, данное учителем. Высшая награда, признание талантов и ценности ученика… Знак, что он что-то большее, чем прикормленный из странной блажи безродный щенок. Он перерождается, по локоть вымазанный в чужой крови и с сердцем, полным горечи и сожалений: он отпиливает танцовщице ногу, чтобы та могла жить; он отпускает умирать человека с требухой наружу, чтобы спасти тех, у кого больше шансов; он режет, кромсает и снова режет, пуская кровь, гной и доставая осколки кости, пока мир не превращается в мешанину из бурой грязи, боли и смерти. Он убивает в себе наивного, искреннего и простодушного Говоса, чтобы стать сильнее — и лучше. Он рождается, как и все новорожденные, измазанный кровью, переполненный страданиями и болью, глотающий жадно воздух... И в этот раз он кричит. “Юсан, — говорит ему мастер Кусе. — Клянись нести с гордостью имя, достойное Ока Сумрака.” И Юсан клянется, и Юсан старается быть достойным, не обращая внимания ни на кровь и другую грязь, ни на чужие перетекающие в хрип крики, ни на собственные слезы, равно полные скорби и счастья. Он не оплакивает себя-прошлого — нечего там оплакивать, будет только лучше, если о существовании Говоса-деревенщины, безотцовщины и ксиири забудут и никогда больше не рискнут вспоминать. Удавки на горле, золотой цепи и удушающего шелка он еще не чувствует. Шен не слышал, как мастер Кусе дал Говосу новое имя. Шен не слышал, как мастер размышлял вслух о смене наследника. Поэтому Шен искренне за Говоса… за Юсана рад — и стискивает в горячих объятиях, и ерошит забранные в косу волосы и шепчет куда-то в макушку: — Я рад, Юсан, теперь ты свободен от прошлого, теперь ты можешь отбросить всю боль и горечь, и никто не посмеет тебе о них напоминать. Я не позволю им. Обещаю. Говос на это бы разрыдался и рассказал бы всю правду — и о тяжелом выборе, и об уроке весов, и о сомнениях мастера Кусе на счет родного сына… Юсан молчит. Ему не хочется расстраивать Шена. Ему не хочется предать доверие мастера. Ему не хочется снова стать Говосом. Поэтому он учится лгать молчанием — и убеждать себя, что делает это во благо. И это первый в его новой жизни урок. Юсан — не Говос, шарахающийся теней, страшащийся в глубине души вскинутых рук и злых окриков. Юсан — не тот человек, который умеет нравиться… но теперь он и не хочет нравиться. Он хочет, чтобы его уважали — или хотя бы боялись. Внешность ему помогает — а еще умение, статус и дурная, бьющая через край сила. Юсан выше прошлого-себя статусом и может позволить себе раскрыться таким, каким его прежде видел лишь Шен: хитрым и злоязыким, не лишенным ни надменности, ни гордыни — а еще искренним с близкими, верным и преданным им всей душой, справедливым и милосердным… Даже если милосердие это со стороны неотличимо от жестокости. Он идейный — и идеальный практически — сын Ионии и послушник Кинку. Неудивительно, что мастер Кусе предпочитает родному сыну такого ученика. Но ни мастер, ни Юсан этого никому не показывают прямо. Еще рано. Если Говос молчал из страха, Юсан молчит из нежелания раскрывать свои слабости и преимущества. Если на Говоса предпочитали не обращать внимания, то Юсан не обращает внимания на других людей сам. Вчерашние обидчики, не знающие, но чувствующие возможные перемены в иерархии ордена, приносят ему дары, пытаются притереться… но Юсан помнит и обиды, и добро. Говос умер для общества, но все еще сидит где-то глубоко внутри Юсана, и шепчет, и плачется, и жаждет мести. Юсан молчит. Юсан просчитывает и запоминает. Изменяются все. Не меняется только Шен. Шен зовет его новым именем, но относится все так же тепло. Не как к сопернику, но как к близкому другу, как к брату, как к… Как раньше, но будто острее, ярче, сильнее и… Ну, они выросли. Говос Шеном восхищался как божеством. Юсан любит Шена как человека — и родственную душу. Ради Шена Юсан готов лгать и притворяться даже перед учителем, ради Шена Юсан готов сбегать по ночам и предавать все учение. Ради Шена Юсан готов взрезать ноксианцам — и всем остальным — глотки. Он убивает — и он готов умереть. Однажды Юсан действительно умирает, чтобы Шен продолжал жить, не предавая ни себя, ни свою совесть. Юсан умирает — и вместо него появляется Зед. Юсан вырывает наживо сердце и бьется в агонии, под злым смехом и громкими словами пряча страх и отчаянное желание все повернуть назад, пока еще не слишком поздно — и никто не замечает его агонии. В глубине души ему отчаянно хочется, чтобы Шен догадался, раскрыл обман, содрал с его лица все маски и все слои лжи… Но Шен не видит. Он разучился видеть — или просто не хочет смотреть. Зед — воплощенная тьма, предательство, демон в человеческом теле, ксиири… и нет больше никого, кто рискнет назвать его таковым в лицо. Кроме глупцов и самоубийц, но их перестал считать еще Юсан. Он отвергает и имя, данное отцом, и имя, данное учителем: это больно, но рождение всегда причиняет боль. Перерождение — тоже. Зед создает себя сам — он разом и дерево, и древесный ткач. Он отсекает все лишнее, забивает поглубже и страхи, и сожаления… и теплые чувства, лишь намек на которые тут же его убьет. Потому что так нужно. Потому что Шен должен стать настоящим Оком Сумрака — и должен сохранять в собственных силах уверенность. Ему не нужны человеческие привязанности — и не нужны лишние сомнения в сердце. А Зед… Зед сможет подобное пережить. Ему не впервой вызывать страх и ненависть. Ему не впервой менять ради высшего блага судьбу и кожу. Это — форма его любви.