Наблюдая за звездами

Под ногами тихо шуршат нагретые камни, в воздухе терпко и сладковато тянет кленовой листвой — и кто-то, наверное, был бы счастлив в этот час между закатом и сумерками умереть. Зед умирать не хочет. Он слой за слоем отрезает от себя все, что когда-то делало его Юсаном, истинным ионийцем — он отказывается от чести (сохраняя в сердце веру в собственную правоту), отвергает традиции. Отвергает не милосердие — между милосердием и справедливостью никогда не стояло знака равенства, — но уважение к жизни. К смерти — тоже. Земли Ионии осквернены, они пробудились от зыбкого мирного сна — и теперь жаждут крови, жаждут смерти, жаждут насилия, как желали их тысячи лет назад… только теперь Иония ранена. Ее не излечить ни молитвами, ни реками крови, но Зед все равно нужных молитв не знает… А достаточно крови даже ему не по силам пролить. Наверное, если бы на почти каждом локте земли не лежало по трупу, Иония бы успокоилась. Но Зед тратить время на достойные похороны вражеских мертвецов тем более не собирается. Ноксианцы сжигают мертвых. Ионийцы… по-разному, смотря где — и смотря кого. Но захватчики и убийцы не достойны ни небесного, ни подземного погребения. Пусть звери растащат их кости, пусть травы пожрут их растерзанную, разбросанную всюду плоть — никто не вспомнит о них, не проведет сквозь мир духов, не принесет подношений. Им стоило остаться в Ноксусе. Им стоит бежать, пока еще могут. Зед смотрит, чуть щурясь, на узкий горный перевал. Скоро сюда придет армия, и, наверное, проще будет обрушить на них гнев гор, чем идти в честный — почти, магия тени не может быть честной — бой… А потом он смотрит чуть в сторону — и видит человека в одеждах цвета грозы и шторма. Тот глядит на горизонт, туда, где пыль вздымается сотнями ног, закованных в чужеземный металл. Что же, кажется, обрушить скалы будет неправильно. Придется сначала поговорить. Зед шагает сквозь тени короткими рывками — бережет силы и дает время себя заметить. Человек оборачивается через плечо — и предупреждающе кладет на мечи ладони. — Зачем ты здесь, Зед из янлеев? Зед мог бы смолчать, мог бы уйти, мог бы пустить чужую кровь горлом, но… Нет. Он иониец и знает, что на самом деле означает этот вопрос. — Ради убийства, — равнодушно отвечает Зед, складывая на груди руки. Мужчина отворачивается, но ладоней не убирает. Впрочем, и не сжимает крепче. — Ноксианцев — или же?.. — Зависит не от меня. Это — предупреждение, почти угроза, Зед не будет просто стоять и ждать смерти. Разве что, после войны. Разве что, если напротив него будет Шен. Всем остальным стоит держаться подальше. Незнакомец вновь оборачивается, склоняет по-птичьи голову и смотрит как-то… Неопределенно. Насторожено и внимательно, но почти без ненависти. Больше с вежливым удивлением. — За предательство пусть тебя судят те, кого ты предал. Мой клан не связан ни кровью, ни клятвами с орденом Кинку. Я просто хочу сохранить жизни своих людей, — и отпускает клинки, отворачиваясь и закладывая руки за спину. Он молчит, и в молчании этом звенит настороженность и нежелание драться без необходимости. Зед понимает — и уважает это. Он не будет бить первым. И на него самого едва ли сейчас нападут. Поэтому Зед позволяет себе чуть расслабиться — и наблюдать. — В нескольких днях отсюда начинаются мирные поселения, и в каждом из них почти не осталось воинов. Это — единственная сохранившаяся дорога. Ноксианцев нельзя по ней пропустить, — равнодушно говорит мечник, пока Зед пытается распознать узоры на его оружии и одеждах. Они кажутся смутно знакомыми — возможно, в погоне за Демоном Кинку проходили через родные для этого воина земли. Возможно, Юсан его даже знал — но сейчас не может вспомнить ни имени, ни лица. И не нужно. Мечник наконец поворачивается полностью, складывает на груди руки в традиционном для этих мест жесте — и склоняется на несколько градусов, не опуская головы и не отводя взгляд. Пусть Зед сейчас в маске, но… так правильно. Приличия соблюдены. — Помощь теней не будет лишней, — говорит незнакомец не моргая и держа спину идеально ровной. — Но достаточно будет и невмешательства. Зед на это смеется, звонко, нахально и зло, хотя маска наверняка все звуки искажает и глушит. — Тени соскучились по ноксианской крови. И незнакомо-знакомый мечник неожиданно отражает скрытый за маской оскал. Сражение вовсе не похоже на обычные, приличные конфликты между кланами. Ноксианцы никогда не сражались благородно, и воины Ионии платят им той же монетой. Это похоже на бойню. Тени взрезают вражескую броню, точно бумагу — и ионийский металл с ионийской же магией не отстают. Защитников перевала мало — их никогда и не будет много, — но достаточно. Им есть что защищать и за что умирать. Ноксианцы бегут, но никто их не преследует. Некому. На открытом пространстве ионицы будут уязвимы. По крайней мере, в этот раз. Потери и среди янлеев, и среди местных… терпимы. Конечно, лучше бы их не было вовсе. И еще лучше, если бы и вторжения не случилось. Но как есть, так есть. Крови так много, что она просочилась даже сквозь маску, и Зед уже тянется ее снять… Но останавливает руку на полпути и неловко скребет пальцами вмятину на нагруднике. Он не один. Недавний знакомец подходит к нему, чуть хромая. С потемневшего лилово-серого шелка не капает — течет — кровь, но Зед не обращает на это внимания. Он кивает и отворачивается в сторону горизонта. — Ты не сражаешься, — говорит Зед в пустоту, со странной смесью уважения и опасения. — Ты убиваешь. Краем глаза он видит, как мечник морщится, будто бы от зубной боли, и отвечает, сухо и жестко: — Да. Потому что лишь так убивать не придется моей семье. — Красотка-жена, пожилые родители и неспособные держать оружие дети? Зед не знает, зачем спрашивает. Ему все равно, и он не ждет ответа. Но ему отвечают — тихо, точно шуршит под промасленной кожей — или горным ветром — старый камень. — Брат. "Несмотря ни на что, он не должен стать убийцей," — не говорит, кричит чужое молчание. И Зед не расспрашивает. Лишь молча кивает, прощается принятым на юге Навори жестом и исчезает в тенях. Ему понятна подобная мотивация. Слишком.

***

В Пласидиуме непривычно людно — и непривычно тихо. Кажется, будто из каждой деревни, с каждой горы и удаленного островка пришли люди — и пришли не спорить, не голосить, но молчать и слушать. Зед пришел тоже, и Тени пришли вместе с ним… Но в Пласидиуме янлеям делать нечего. Слишком горячие головы, слишком сомнительные взгляды и способности — Зед не обманывается на их счет. На каждый десяток его последователей едва ли найдется хотя бы один искренне жаждущий только мира и всеобщего блага. Большинство из них хотят мести, силы — или не хотят уже ничего. Будет лучше, если все остальные кланы и ордена Ионии будут считать Теней сильными, целостными, преданными идее и не лишенными истинно ионийского благородства. Зед такую видимость создать сможет. Поэтому Зед здесь один, а янлеи остались в дне пешего пути от Пласидиума. Не то чтобы кто-то из них был этим фактом разочарован. Разве что Каин попытался прокрасться следом, но быстро был пойман и отправлен обратно. Не без боя, конечно: Каин брыкался, кусался и вдохновенно поливал окружающих бранью. Зед предпочел не вслушиваться, лишь отметил, что ионийских ругательств в его речи стало больше. Возможно, Зед даже не сдержался и похвалил. Может быть именно поэтому — от удивления, а не осознания, Каин заткнулся и согласился тихонечко посидеть-подождать Зеда несколько дней. Зед, если честно, и сам с радостью бы остался, но… но Исконные Земли перерождаются в нечто новое. У них появляется лидер. Не правитель, но военачальник. Не спустившийся с гор или вышедший из лесов монах-воин — но обычная женщина, никогда прежде не бравшая в руки оружия. Ирелия Зан. Символ перерождения — и надежды. Зед не особо верит в слухи о ней, но Пласидиум выстоял, а сыновья и дочери каждого из народов тянутся за Ирелией… И, может быть, что-то в ней правда есть. Он должен увидеть сам — и рассказать ученикам увиденное правильными словами. Ирелия — тонкая, хрупкая... Даже не девушка — девочка, хотя иные в ее возрасте уже рожают детей и выходят замуж. У Ирелии тело танцовщицы и взгляд убийцы, нежные руки вчерашнего ребенка — и летящие вслед их движениям клинки. Ирелия говорит на языке Навори, и слова ее повторяют тут же на рихан и лолтал, и, может быть, где-то в толпе переводят вполголса на менее распространенные диалекты. Так правильно. Ирелия — символ войны, перекованное из мирной безделицы оружие. И все ионийцы сейчас таковы. Ее слушают, за ней идут, потому что она молода и яростна, а у старцев нет ни смелости, ни безрассудства, ни внутреннего огня, чтобы говорить без страха и вести без сожалений. Ирелия говорит: "Не важно откуда ты, не важно кто твои родители и ты сам, не важно, в чем ты виновен и неповинен, Исконные Земли — наш общий дом." И люди идут к ней (не-люди, наверное, тоже) — склоняются, кладут к ее стопам оружие и клянутся идти до конца. Не знать жалости и не знать милосердия — потому что захватчикам эти слова неведомы. Это собрание — глупость и фарс: от начала вторжения прошел не год и не два, но... Если это поможет обрести слабакам силу, а трусам — смелость, пусть так. Если Ирелия, превратившая расколотый герб в оружие, а танец — в способ убийства, в самом деле сможет перековать отчаяние в надежду… Зед пойдет за ней в первых рядах. В конце концов, именно ради этого — и еще ради Шена, но об этом лучше не думать и не вспоминать, — Юсан обрезал волосы, отрекся от имени и впустил в душу и тело Тьму. Зед пришел в Пласидиум с оружием в ножнах и с закрытым маской лицом — но пришел не как вор, преступник или убийца, но как такой же иониец, как и все остальные. Никто не решился его прогнать, и пусть Зед ощущает чужие страх и презрение кожей, ему давно уже все равно. Он пришел сюда, не таясь и не страшась клинка в спину, чтобы напомнить и себе, и прочим, что все еще не превратился в одержимого жаждой крови и смерти демона. Что все еще человек — и сын своей родины. Что он все еще способен разговаривать и договариваться — и что хочет это делать. Ирелия — слишком рано повзрослевшая женщина в еще по-детски нежном и хрупком теле — могла бы прогнать его, и Зед не стал бы спорить. Но она смотрит в его сторону с такой же решимостью, с такой же теплой улыбкой и хитрым взглядом, как и на всех остальных. И Зед не уходит как только решение важных вопросов окончательно перетекает в воодушевляющие лозунги. Наоборот, подходит поближе — Ирелия говорит красиво и правильно, и ему есть, что из ее речи запомнить… Когда очередь до него наконец доходит, Ирелия вдруг смотрит сквозь маску прямо в его глаза — и куда-то неизмеримо глубже — и произносит, размеренно и четко: — Ноксианцы — не люди. Они не щадят ни стариков, ни детей, ни женщин, ни раненых — и мы не должны никого щадить. "Это не преступление, — говорит она взглядом и тоном голоса. — Никто из нас не убийцы. Даже ты." Зед понимает, зачем она так говорит и почему — и годы назад он бы многое отдал за эти слова, но… Сейчас его передергивает. Хорошо, что он не снял маску — слишком отвык сохранять лицо. Он прикусывает до крови губы и едва останавливает ставший уже машинальным жест. Каина нет здесь — не нужно ни надвигать на его глаза капюшон, ни прятать за спину. Но рука все равно в эту сторону дергается. Хорошо, что он не взял Каина. Не стоит ученику появляться в Пласидиуме, пока он не покроет свое имя славой и не закутается в чужие почтение и страх. В то, что война однажды закончится, Зед не верит.

***

— Сынок, не ходил бы ты туда, — скрипуче шепчет опершийся на узловатую палку старик. — Гиблые места. Иссушающий ветер. Демоны — и их слуги. Зед на это лишь мрачно хмыкает и поправляет двумя пальцами намотанный на лицо платок. Не ему, мастеру-тени, страшиться гиблых мест. И не ему, бывшему ученику Ока Сумрака, избегать демонов. Он отказался от духовного клинка и светлых мантр, но он все еще помнит. Слишком хорошо помнит — а умеет и знает теперь даже больше. Но старик — местный сумасшедший? Просто потерявший семью на старости лет человек? — все продолжает: — Ни зверь не пробежит, ни птица не пролетит. И человеку там не пройти. Охотники туда уж давно не ходят, а дичи все равно нет. Захватчики пройти пытались — и тоже, нет их. Только косточки. И грызет их ветер, губительный ветер, иссушающий ветер, зимний. И колдун, да. Колдуна опасайся, ветер ему подчиняется. Демон, не человек. Злобный, что ноксианская армия. Зед мог бы его успокоить, мог бы и разозлиться, пустить кровь излишне говорливым горлом… Но он молчит и продолжает идти. Не просто так он здесь и сейчас оказался. Именно туда, именно к "злобному демону-колдуну" ему и надо. Зеду есть, что тому предложить. Спокойная, мирная природа неуловимо и оттого внезапно меняется. Ни птиц, ни зверей в самом деле нет — лишь вывороченные с корнями деревья и посеченные ветром — когтями? металлом? — камни. Лет десять назад он, верно бы, испугался. Но лет десять назад он еще не был Зедом — да и Юсаном не был. Не знал ни войны, ни искусства жестокости. Сейчас ему не страшнее, чем в любой другой день. Даже любопытно. Поднявшийся ветер доносит жутковатые трели флейты. Чуть треснувшей — звук искажен, — но погребальные гимны все равно считываются. Наверное, это предупреждение — первое и последнее. Приглашение развернуться и убежать. Зед ухмыляется, вновь поправляет платок и перехватывает удобнее сумку с жалобно звякнувшими подношениями. Он идет на звук, недолго и обычным, не теневым шагом: дает время себя рассмотреть и скрывает при том способности. Зед знает: тот, кого он ищет, лишь кажется расслабленным и беззащитным. Его цель — настоящий параноик с плещущей через край силой и привычкой сначала бить насмерть, и лишь потом разбираться. Опасный, но Зеду такой союзник и нужен. Солнце едва успевает пройти четвертинку часа, как он добирается до скрюченного, выгоревшего дерева. Возможно, раньше это был клен. Сейчас это чужая скамья. Человек перед ним не отрывается от флейты, лишь бросает острый и настороженный взгляд и по-змеиному плавно поводит всем телом, сбивая удобней ножны. Зед останавливается. Не достает оружие, но раскрывает пустые руки. Под его рукавами десяток кинжалов, и нужно всего лишь легкое движение кисти, чтоб их достать… Но Зед не движется. Человек, такой же предатель и ксиири, как и сам Зед, ухмыляется и отнимает флейту от губ. — У Теней все настолько плохо, что из лучших в Ионии предателей и убийц они превратились в обычных охотников за наживой? Зед насмешливо фыркает, скалится под платком и откидывает выцветший капюшон, обнажая глаза и волосы. — Нет. Я пришел не за твоей головой, Ясуо. Тот склоняет по-птичьи голову, и Зеду кажется, что когда-то давно он этот жест где-то видел… Наверное, в прошлой жизни. Так давно, что уже не важно. — Тогда зачем? И Зеду на мгновение даже кажется, что Ясуо звучит… Обиженно. Кое-кто очевидно подсел на острые ощущения и пляски со смертью — но не Зеду его осуждать. Под чужим настороженным взглядом он тянется к сумке — и красноречиво встряхивает. Переливчатый звон стекла и стук глины явно звучит для Ясуо музыкой поприятнее, чем трели надтреснутой флейты. — Для начала… Здесь на одного слишком много — и слишком мало для всего ордена. Из Ясуо замечательный собутыльник: внимательный слушатель с неплохим чувством юмора и десятком ни к чему не обязывающих историй в запасе… На памяти Зеда лучше лишь мечники вуджу — но тех, кажется, вырезали подчистую еще в самом начале войны. Только, конечно же, ни один из них не расслаблен по-настоящему. Тени ворочаются под кожей Зеда, кинжалы легко царапают кожу рук — и знание, что он все еще смертельно опасен не может не успокаивать. Трюков Ясуо Зед не знает — слишком уж мало выживших, а свидетели предпочитали бежать или падать в землю лицом. Но не сомневается — Ясуо тоже не беззащитен. Зед даже не уверен, действительно ли сможет вовремя среагировать и отбиться от ветра, но гонит от себя эти мысли. Проверять он в любом случае не планирует. — Они называют нас убийцами так, будто бы это — оскорбление, — Зед произносит это на пробу, когда чувствует, что Ясуо не против слушать… Но вместо одобрительного кивка или очередной истории Зед ловит взгляд — жесткий и ледяной. Ясуо вдруг подбирается, точно готовый к нападению горный кот — и как горный кот скалится и шипит: — Оставь эти сказки тем, кто в них нуждается. Зед пожимает плечами, пытаясь удержать лицо и не показать искреннего удивления — он был уверен, что Ясуо, циничный, не знающий жалости ни к ионийцам, ни к ноксианцам, давно уже принял собственную природу. Свою жажду крови и смерти. Жажду разрушать старые кости. — Я убил своего наставника, потому что считал это правильным. Разве ты поступил иначе? Ясуо вскидывается, стискивает до побелевших костяшек меч… а затем выдыхает, шумно и зло, и палец за пальцем разжимает ладонь. И молчит. Только где-то вдали, в посеченных стихией скалах, ветер завывает на полтона злее. — Нам есть что предложить друг другу. Сила. Знания. Помощь. Общие враги. Ясуо чуть склоняет к плечу голову, ухмыляется яростно и мечтательно… А затем единым стремительным движением выхватывает меч и поддевает острием бечевку последней невскрытой фляги. Зед не движется и не вздрагивает — он рассчитал расстояние чужого удара верно. Между ним и смертельной сталью полторы ладони — хотя ветру, наверное, было бы все равно. Но ветер Ясуо не призывает. — Я уже ответил, Зед. Ищи кого-то другого. Зед пожимает плечами, поднимается на ноги за удар сердца — и отступает еще на полшага. — Я не буду бить в спину, — равнодушно бросает Ясуо, нарочито-увлеченно играя мечом с флягой. — Потому — и лишь потому — что ты принес мне выпить и назвал по имени. "Потому что ты тоже ксиири." Но это никто и никогда вслух не скажет. — Мы еще поговорим, Ясуо. Зед произносит это лишь для того, чтобы оставить за собой последнее слово, — и уходит сквозь тени не оборачиваясь. Он не особо рассчитывал на успех, но попробовать стоило. Жаль. Ноксус напал на Ионию неизмеримо давно, но это — не единственная война. Любой иониец ведет свою собственную войну. Зед тоже. И, видимо, как любой иониец, он обречен вести ее в одиночестве.