Наблюдая за звездами

Говос обожает читать — это Шен понимает еще до того, как сам Говос читать окончательно научился. Ему, безродному, пригодному лишь к самой черной работе, никто и не думал давать хоть какие-то знания; и сейчас, когда не знать ни чтения, ни письма ему стало неприлично… Говос дорвался. Даже когда читал он лишь по слогам и вслух, когда путал знаки, какие малые дети не путают, взгляд его стремился прочь от притч и сказок в сторону стеллажей с чем-то, по мнению Говоса, интересней. Шен, каждый из тех свитков переписавший хотя бы раз, считал их тоскливой мутью. Но Говоса, кажется, все устраивало, и, когда выдавалось время, он упрямо откладывал в сторону и кинжалы, и чернила, и притчи для самых маленьких — и брал порой такие тексты, какие и Шен не всегда понимал. И спрашивал значения слов, и выписывал на запястье незнакомые знаки, чтобы запомнить и не забыть. И в эти моменты Шен не мог им, всклокоченным, до локтей вымазанным в чернилах, не восхищаться. Отец, кажется, тягу к знаниям одобрял. Сначала молчал, закрывал глаза, “не замечал” очевидного… А затем вдруг за обедом улыбнулся тонко, и бросил на Шена разочарованный взгляд. Ему не нужно было произносить ни звука вслух: и так было ясно, что хоть толику рвения Говоса он жаждал бы видеть в собственном преемнике и сыне. И Шен этот урок понял. Читать они начали вместе.

***

Когда Говос вывалил ранним утром на постель Шена — и на самого Шена тоже — с полдюжины свитков, Шен даже не нашел в себе сил сопротивляться. Он мог бы и отмахнуться от Говоса, и спихнуть свитки, и отвернуться к стене, но… что-то в чужих глазах, красных не только и не сколько от рождения, сколько от недосыпа, Шена остановило. — Смотри, — прошептал Говос жадно и почти лихорадочно. — Я нашел интересный шифр. Шен, едва разлепив глаза и проморгавшись, развернул один свиток, глянул вскользь по нарисованным соцветиям не то глицинии, не то акации — и ничего не понял. — Ну, цветы. И? При чем тут шифры вообще? И зевнул широко, откинулся обратно на свернутое одеяло, закрыв лицо от рассветных лучей плотной бумагой. Свиток с лица его Говос сорвал стремительно, но бережно. — Шифр цветов, вот что. Везде разный, но всегда в чем-то схожий: так враги объявляли войну, так возлюбленные враждующих кланов договаривались о встрече, так женщины, которым не позволено ни читать, ни писать, говорили друг другу о том, что на сердце… Понимания это едва ли добавило — Шен все еще слишком хотел спать и никак не мог понять, почему открытие друга не могло подождать хотя бы до вечера… — Не понял, да? Так можно переговариваться даже на виду. Даже… — Тут он заговорщицки понизил голос, и никогда и ничем хорошим такой переход не заканчивался. — На уроках. Шен, наверное, буркнул что-то условно-согласное и наконец отвернулся к стене. Через час он не обнаружил в комнате ни Говоса, ни свитков — только какой-то полевой цветок, по одной из полусотни трактовок значащий добрые пожелания.

***

На выспавшийся мозг идея выглядела намного лучше. Это оказалось хорошим развлечением, отличной игрой и разминкой для ума: они менялись цветами, живыми ли, нарисованными, написанными ли — и пытались истолковать значения до того, как кто-то из наставников нежелательно заинтересуется. Меняли трактовки, меняли цвета растений: и какой-нибудь листик сегодня мог значить насмешку, а завтра — шутливое признание в любви. А потом Говос вывалил на циновку Шена без малого половину куста любимой отцовской акации — белой, и пару веточек нежно-розовой — и на время пришлось отвлечься переписыванием библиотеки. А затем — уже Шен — нашел новый шифр. И игра забылась, как и желание уточнить, что в тот день означал ободранный куст, кроме проблем от Мастера.

***

Шен забыл о цветах, но Гово… Юсан теперь, кажется, не совсем. Шен, по крайней мере, не раз и не два находил в своих вещах розовые гроздья акации — и, хотя Юсан делал вид, что ничего не понимает, глаза его блестели насмешливо и заговорчески. Значения цветов Шен забыл тоже — действительно важные знания скрыли под собой эту память, а Золотой Демон… Не оставил он времени на детские игры. Юсан, кажется, понял что-то свое — и однажды, когда они оба устали настолько, что ни выпустить из пальцев скальпель, ни смыть кровь с рук не осталось никаких сил, запахнул плотно полог походного шатра, подошел с мрачной решимостью… И заложил Шену за ухо гроздь акации — пурпурную от природы, красноватую от человеческой крови. — Можешь ударить, — сказал он, опускаясь на грязный пол и разжимая стиснутые шеновы пальцы. — И мы забудем. И поцеловал их так, что места для двойной трактовки совсем не осталось. Желания ударить и позабыть — тоже.

***

Когда Юсан ушел, Шену хотелось выть на луну лютым волком. Когда он нашел на своем столе записку, выть уже сил не осталось. "Акация. Желтая." Ни словом больше, ни словом меньше — но Шену больше не требовалось. Записку он смял и бросил в огонь без всяческих сожалений — так и не узнав, что буквы дрожали не из-за непролитых слез, а потому что Юсан не научился писать ложь уверенно. Тот, кто вернулся спустя два года, Юсаном уже не был.

***

Зед умеет убивать — и убивать по-разному. Клинком ли, ядом — или же словом, сказанным нужным тоном, дурной памятью, вернувшейся невовремя, насмешками над обычаями. Зед подходит на дистанцию удара и еще ладони — смотрит глазами Говоса, кривит губы в усмешках Юсана, раздирает душу обещаниями, губительно-жестокими из-за их невозможности. Даже предательство и убийство можно простить — но нельзя простить того, кто даже не пытается объясниться и не просит прощения. Шен уже давно не знает, что у Юсана… Зеда может быть в голове. И знать не особо хочет. Иногда Зед ему пишет. Иногда эти письма даже доходят, не пройдя десятки рук. И в этих случаях к письмам всегда издевательски приколота акация — отцветшая, пожелтевшая и облетевшая, так что не понять ни цвета, ни значения. Шен и не уверен, что ему это знание еще нужно. Но иногда, полными тьмы и холода вечерами, ему интересно: это Зед издевается нечитаемыми посланиями, или вместо него это делают время и расстояние.

***

Зед раздражает его еще больше, пока они вместе охотятся на Золотого Демона. Зед раздражает и взглядами, и звучанием голоса, и приближением почти на границу удара в горло. Зед выглядит так, будто бы знает что-то, что Шену пока не ясно — и ждет, когда до Шена это понимание дойдет. Но играть в чужие, по-детски жестокие игры Шен зарекся еще в далекие двадцать. Зед уходит, и они оба делают вид, что Шен отпустил его исключительно из благодарности и усталости… Свежая, едва распустившаяся акация издевательски смотрит на Шена с пилтоверской мягкой подушки в снятом им номере. Шен усмехается, колко, почти истерично-зло… Но не выкидывает, закладывает между страниц плотного иноземного дневника. Однажды Зеду придется сказать ему это все словами и вслух. В конце концов, Шен шифр цветов ещё в юности "позабыл".