Наблюдая за звездами

У Шена не было — и не могло быть — матери. Оку Сумрака не следует искать привязанностей сердца: никому из верхушки Кинку не следует, но Оку Сумрака — особенно. Да и мало ли женщин почтут за честь принять благодатный дождь и взрастить драгоценного наследника, будущего посредника между духами? Нет, отец мог бы взять в дом жену — так же, как для самого Шена он подыскал невесту… но Мастер Кусе никогда не слыл тем, кто способен на нежные чувства. Даже — особенно — к семье. Шен старается не думать, не проявлять сомнений и сыновьего непочтения, но нет-нет, а просачиваются в его закаленное тренировками и медитациями сердце дурные мысли. У Шена нет и не может быть матери… но иногда ему кажется, что у него не было и отца. В конце концов, он не помнит, когда в последний раз называл Кусе иначе, чем Мастером или Учителем. А потом даже так называть станет некого.

***

У Шена не было и не могло быть матери, но влияние безымянной чаши, в которой годы назад взросло семя, оказалось сильней, чем должно. Шен мало похож на отца… нет, внешне сходство очевидно: тот же разрез глаз, почти та же рыжина волос, да и черты лица и сложение тела не оставляют сомнений в родстве… Но характером и талантом Шен, очевидно, в мать. Точнее, их полным отсуствием. Ему не достает жесткости и решительности, когда требуется действовать стремительно. Не достает гибкости и терпения, когда следует брать свое измором. Не хватает и сил, хотя духи наделили его достаточно щедро… Шен — плохой наследник. Но Мастер Кусе не стал пробовать снова. Он взял в ученики Говоса, наделил его новым именем, стал считать вторым среди равных наследников… но если на Шена он попросту не смотрел, то на Говоса-Юсана если и смотрит — то с едва скрытой брезгливостью. Шен знает, что Мастер Кусе обещает Юсану власть и силу — потому что и самому Шену он обещает то же. Как кузнецы иногда куют два клинка вместо одного и скрещивают их друг с другом, пока один не сломается, так и отец… Нет. Шен это видит, но видеть не хочет. И признавать — ни перед собой, ни перед названным братом — не станет тоже. А потом станет не перед кем — и незачем — признавать.

***

“Недостаток таланта восполняй усидчивостью, недостаток силы восполняй постоянством, недостаток скорости — большим временем.” Так говорил Шену Учитель Кусе. Поэтому Шен тренировался дольше и усердней, поэтому вместо сильных, стремительных техник он привык бить слабо, но в одну точку. Поэтому он ложился позже всех и вставал раньше всех, чтобы успеть завершить все задания вовремя. И Говос поступал также. Врожденного дара у Говоса было, наверное, больше, но учиться основам он начал тогда, когда многие уже заканчивают большую часть обучения… Они были почти равны — и дополняли друг друга, как две скорлупки одного ореха. Ночные бдения и предрассветные тренировки они делили так же, как делили радости и печали, наказания и похвалу… Если Учитель считал их похвалы достойными. Чаще, конечно, они делили наказания. Не всегда справедливые, но не детям учить родителей и не ученикам сомневаться в наставниках. — Отец, верно, не любит меня, — едва слышно сказал Шен во время очередной ночи без сна, но Говос все равно это услышал. У них обоих горели спины от просоленных ивовых прутьев, ныли колени от долгого сидения на гальке в сэйдза, Говосу досталось даже больше… Шен совсем не имел права ныть и жаловаться. Но Говос, простолюдин, сын отца, который бросил, сын матери, которая забыла, всеми гонимый, лишенный любой защиты, ответил: — Сливы у дорог могут сбросить едва завязавшиеся плоды, сливы в садах вырастят их до зрелости. Мастер Кусе благороден — он не словом, но делом покажет свою любовь. И Шен не осмелился разбивать его веру. Годы спустя Юсан, второй после наследника ученик Ока Сумрака, разочаруется сам. Шен не будет говорить о свой тоске вслух, но Юсан будет читать его, точно книгу — и в один из вечеров, полных горечи по несбыточному, он скажет Шену уже другое. Он будет целовать Шену пальцы, перебирать бледно-ржавые волосы и шептать, что неважно, любит ли Мастер Кусе своего сына, потому что Юсан любит и никогда не перестанет любить. А потому некому станет клясться Шену в любви.

***

У Шена не было и не могло быть матери. Он не знает, что такое “мать”, да и что такое “отец” представляет смутно. У него нет близких, которые могли бы его научить, могли бы показать ему иное. Родители Евнай всегда были к дочери холодны и расписали всю ее жизнь от рождения и до смерти — и даже срыв помолвки не повлиял на ее судьбу существенно. У Юсан… Зеда родителей не было вовсе. Поэтому сейчас, когда ему надо бы или подобрать слова утешения, или приказать подобрать сопли, Шен… не знает, что правильно сделать — и как. Он смотрит на одинокую девочку, спрятавшуюся от случайных взглядов в кроне кривого дерева, и почти въяве видит на ее месте себя почти целую жизнь назад. У Акали Джмен Тети, дочери и наследницы Кулака Тени, есть мать. Ее отец… не существенней, чем была мать Шена. Но материнской любви Акали не знает так же, как Шен не ведал отцовской. Наверное, это бремя всех, кто родился в семьях верхушки Кинку. Акали едва минуло десять весен, но печаль уже поселилась в глубине ее глаз. Ее спина перенапряжена, ее плечи готовы вылететь из суставов — так широко разведены, — ее глаза всегда прищурены, и глядит она недоверчиво и пытливо. Шен видит в языке ее тела — как годы назад видел и в Юсане, и в собственном отражении — и жажду тепла, и мечту о касаниях не учительской палки, но нежной родительской руки… замечает и шипастые ростки агрессии и жесткости, за которыми вскоре спрячется мягкое, алчущее любви сердце. — Мать меня не любит. Мать меня не видит, — тихо рычит Акали в полопавшуюся от времени кору. — Это я должна стать Кулаком Тени. Я должна быть ее гордостью! Я, а не… Шену не достает жесткости и решительности, когда требуется действовать стремительно. Не достает гибкости и терпения, когда следует брать свое измором… но сейчас он об этом будто бы забывает. Забывает о том, что земля не должна пить слез — ничего, кроме дождя и крови; что Око Сумрака не должно испытывать чувств и обрастать привязанностями сердца. Забывает и то, что не должно вмешиваться в обучение чужих учеников. Он залезает на соседнюю ветку. — Майюм Джомен Тети — сложный человек, — говорит Шен, намеренно не смотря на влажные щеки Акали. — Даже Оку Сумрака не увидеть, что у нее на сердце. Акали прекращает плакать, утирает стремительно слезы краешком рукава — и смотрит на Шена злобным волчонком… или, скорей, еще не научившейся лгать лисицей. — В Кинку вообще все слепые, — Акали фыркает и поджимает губы, становясь точь в точь как мать. Или как Юсан. Шена от этого сходства внутренне передергивает, но он Око Сумрака и виду не подает. Если в ней и есть что-то похожее на Юсана, то следует… — На севере Навори говорят: “Крылатки клена не ведают, с какого дерева их сорвал ветер. Но они все равно вырастают в прекрасные клены.” Не важно, что твоя ма… Акали снова зло фыркает, отмахивается от слов утешения, не позволив их даже закончить: — А на юге Шон-Сянь говорят, что горные львицы будут сражаться за своих котят с яростью десяти львов, а чужих — без сожалений придушат во время голода. И раз уж мы в Шон-Сянь, а не в Навори, почему бы моей матери быть не безмозглым кленом, а защищающей своих котят львицей? Нет, в Акали нет ничего от лисицы. Ее слова подобны тигриным когтям, и сама она вскорости станет тигрицей. Юсан почти не умел общаться с младшими, но умел жонглировать словами. Шен не умеет ни того, ни другого. Нечего было пытаться влезть в чужую кожу. Нужно было вообще пройти мимо… Но Оку Сумрака нельзя отступить, раз уж вмешался в течение судеб и времени. — Ты права, — говорит он, перестав пытаться играть красивыми строками. — Твоя мать не клен и не горная львица. Шен снимает маску и смотрит на Акали прямо, точно на взрослую. И продолжает, как взрослой: — Она в самом деле может тебя не любить. Акали, явно ожидавшая совсем другого и готовая начать горячо спорить и убеждать, что нет, вовсе меня не любят, шумно захлопывает рот и моргает широко открытыми глазами. — Да не… Не может… — Акали звучит неуверенно, будто хочет, но не может ни согласиться с чужими словами, ни поверить в собственные. — Разве мать не должна любить своего ребенка? Разве не должна возвышать его среди прочих? — А она возвышает? — Спрашивает Шен, прекрасно зная ответ. Акали ответ знает тоже — и потому молчит. — Майюм Джомен Тети — сложный человек. Никому не узнать, что у нее на сердце. Тебе решать, что о ее мыслях и чувствах думать, тебе ошибаться, тебе верить — и тебе с этим мнением жить. Он уходит, надеясь, что не разрушил вмешательством хрупкий баланс между матерью и дочерью… Или, хотя бы, что это баланс, который стоило потревожить. Четыре луны спустя, на очередном совете, Майюм Джомен Тети глухо рычит о совсем отбившейся от рук дочери. Четыре луны спустя, после очередного совета, Акали Джомен Тети тихо просит Шена об ученичестве. Шен, сам не зная зачем, отвечает согласием. Шен получает возможность стать лучшим Мастером, чем был Кусе. Лучшим Учителем, чем была Майюм. Лучшим родителем, если Акали того пожелает.