Наблюдая за звездами

Шен медитирует. Шен смотрит в себя — и себя создает-сознает как зеркало, и зеркало ставит напротив себя. И так создает коридор из вечностей и пустотностей. Дым курений вьется, вплетается в каждый из миражей, и сам Шен — дым, и мираж, и отражающее само себя зеркало… Его не существует ни в чем. Он существует во всем. И во всех мирах — умерших и нерожденных. Где-то в другом, давно мертвом мире Шену десять, и он видит смерть. Он приветствует ее, потому что так правильно, так необходимо. Он смотрит, как досмерти пытают его отца. Это обряд инициации, древний, давно забытый — и лицо Шена остается недвижимым, а сердце спокойным, даже когда в его руку вкладывают ритуальный нож, а горячая кровь пачкает руки. "Такану, — вспоминает вдруг Шен давно мертвое, потерявшее смысл слово. — Смерть человечности, отречение от мирских корней." Он мог бы кричать от скорби и ужаса, но он не имеет права. Он не имеет чувств. Он проходит такану с достоинством. Он ни взглядом, ни дрожанием ресниц не выдает эмоций. Слезы не подступают к его глазам. Ему подносят отвар из отнимающих голос и чувства давно вымерших в Ионии трав, но он отмахивается. Ему не нужна помощь — и не нужно потакать остаткам слабости. Шену десять, и отныне он — Око Сумрака. У него не должно быть привязанностей сердца. У него их никогда не будет, как не будет детей и жены. Сердце его пожертвовано духам, его кровь отдана земле — такова цена странствия меж мирами, такова цена посвящения. Шен ищет в себе отголоски хоть каких-то эмоций… Их нет. Их не стало еще задолго до посвящения. Шен роется в памяти, и вспоминает, что перед великим такану кандидат должен не раз и не два убить в себе все человеческое. Убить свое сердце, не вырезав из груди. Свою первую жертву, своего единственного слугу и друга, Шен принес в жертву уже давно. Так давно, что не может вспомнить и имени… да и лицо не находит в памяти. Лишь горящие благоговением бледно-алые глаза и серебристо-лунные волосы. Шен смотрит на замытые следы отцовской крови. Долго, так долго, что та высыхает очередным мазком бурого на древнем камне. Шен чувствует одинокую каплю на ресницах. Надо было согласиться на цветы тьмы. Тогда бы соленой воды он не чувствовал хотя бы кожей. Шен смаргивает ее — и смаргивает не-свою жизнь. И переходит к следующей. Он смотрит дальше — еще один мир, еще одно время, и там Юсан — изгнанный годы назад предатель — склоняется перед ним, неизменно скалясь под маской. Притворяется, будто бы хочет пасть на колени… И швыряет под ноги Шену отрезанную голову Ока Сумрака. Его отца. Его… теперь предшественника. — Приказывай, брат, — шепчет Юсан так вкрадчиво и горячо, что Шену становится сложно держать лицо, особенно после долгих лет разлуки. — Теперь ты Мастер Кинку. Ты Око Сумрака. И ты зряч. Ты ведь видишь?.. Шен отгоняет непрошенные мысли о нахальных губах и умелых пальцах, о том, кто был ближе возлюбленного, ближе брата, пока не предал, не поддался древнейшей тьме, пока не ушел в изгнание, не сказав ему ни слова прощания… И собирает ци не для ласки, но для удара: — Вижу, — говорит Шен, разрезая своими словами свое же сердце. — Предателя и отступника. И бьет духовным мечом — разбивая фигуру Юсана на тысячи скалящихся теней. — Хорошо, — смеется голосом Юсана освобожденная тьма, бесплотная тень, красноглазый демон в облике человека, и смех этот подобен звону разбитого зеркала… или сердца. — Значит зови меня Зед. Шен не отвечает ему. Слишком больно — даже больней, чем было в его реальности. Шен отворачивается. Шен отступает во тьму, и под ноги ему все попадаются не-его времена и судьбы… Шен останавливается — и видит храм. А затем ему видится Зед — постаревший, разбитый, с отчаянием на впервые за годы обнаженном перед ним лице… и Шен, видевший сотни возможных в других вероятностях зверств, впервые пугается по-настоящему. Зед сидит на полу, сгорбившись и невидяще глядя на какого-то монстра. Шен трогает остаточные энергии — и с трудом удерживает равновесие... Нет, не удерживает, и видимо, Зед… Юсан это чувствует. — Я не убил его тогда, — Зед говорит глухо, размеренно, точно смертник или инициированное и прошедшее подлинную такану Око Сумрака. — Потому что не смог захотеть лишней крови. Сделка казалось выгодной — имя Кинку не страдает, Кусе уходит в подполье и получает силу, ты... Шен не хочет его слышать. Шен хочет сбежать и зажать уши. Шен остается на месте и не движется ни единым мускулом. — …Никогда не узнаешь, кем и каким на самом деле был твой отец. А я собираю отряд и выбиваю ноксианцев из нашего дома, а затем ритуально пускаю себе кровь горлом. Последнее изменилось, потому что оставлять Кусе живым и дорвавшимся до власти... И я не хотел умирать, Шен. И сейчас я убил твоего отца, потому что все еще хочу жить. Но из твоих рук я приму смерть. И складывает медленно на каменный пол все оружие, снимает броню — и поднимает голову. Надменно. И чтобы удобней было перерезать глотку. Шен вырывается из лап этой реальности, хоть и успел краем глаза увидеть итог — кровь на плитах, повисшая на недорезанных жилах голова Зеда, его братишки-Говоса, его любви-Юсана… и когтистая лапа ноксианского волчонка, торчащая из шеновой груди с зажатым меж пальцев сердцем. Ощущения гадкие. Шен жмурится, но дым продолжает виться, а отражения в зеркальном коридоре — разбиваться и множиться. "Я готов на это ради тебя, — обманчиво веселым голосом говорит храбрящийся соученик, седовласый слуга без отца и матери, имя которого Шен уже тысячи лет как забыл. — Ты лучший ученик, ты достоин титула Ока, так будет правильно. Для меня, безродного, будет честью стать твоей первой жертвой, подготовить тебя к подлинной такане." "Ради тебя и ради Ионии, это стоило сделать, — мурлычет вчерашний юноша Юсан, сбросив маску и опустившись на оба колена в грязь. — Приказывай, Око, и я стану твоей Тенью, я принесу к твоим ногам головы наших врагов, если ты это мне позволишь." "Я сделал это ради себя, — хрипит Зед, прижимая ладонь к взрезанному горлу. — потому что эгоистично хотел для нас... Для тебя свободы. Или хотя бы счастья. Глупо, да, но… кто… умен в… двадцать?" И в каждом из миров тот, кто зовет себя ныне Зед, умирает, смотря на своего убийцу с таким обожанием, что Шену становится жутко. И стыдно. Совсем чуть-чуть. И хорошо, что его Зед, Мастер Тени из его родной реальности, совершенно другой человек — и таких страстных чувств определенно никогда к нему не испытывал. Только по-детски наивную нежность, слишком быстро превратившуюся в беспричинную злобу и жажду силы. Догорает палочка благовоний. Шен заворачивает зеркала в ткань. Жаль… мир, в котором не было ни предательств, ни смерти, ни войны, Шен так и не смог найти. Может, к лучшему.