Наблюдая за звездами

Шен плотно прижимается спиной к стене и замирает, почти не дыша. Не раздается ни звука — только заполошно стучит в ушах собственное сердце. Шен нащупывает в слоях одежд духовный кинжал, крепко сжимает и дышит беззвучно на счет. Он проделывал это не раз. Он справится. Шен скользит по теням старого храма, избегая лунного света и пристально вглядываясь в темноту. Храм Кинку спит, но по коридорам бродит охрана — и у Шена будут проблемы, если он сейчас попадется. Он снова дышит на счет и выбрасывает из головы эти мысли. Он уже близко — и не чувствует чужого присутствия. Шен проскальзывает по широким пустым коридорам, спускается по старым ступеням белого камня — и доходит, наконец, до не самой приметной арки. Кухня пуста. Шен осторожно ступает меж столов, обходит по широкой дуге погасший очаг — повара любят оставлять рядом с ним посуду — и достает кинжал. Крепко сжимает рукоять, тихо просит духов о помощи — и прищуривается. Вовремя: лезвие вспыхивает бледно-голубым светом, неярким и слабым, но все равно режущим с непривычки. Шен моргает, настраиваясь на иное видение, и вглядывается в сизо-синие очертания окружения. Духовную магию используют для иного, как и магическое зрение, но… Шен думает обо всем этом, как об очередной тренировке, и совесть его молчит. Шен беззвучно открывает один из шкафов и пристально вглядывается во тьму, подсвечивая кинжалом. Отставляет в сторону склянки с травами и мешки с мукой и наконец-то находит то, за чем пришел. Завернутые в рисовую бумагу орехи в меду, блюдо с покрытым карамелью кизилом, брикеты спрессованных перемолотых семечек… Шен сглатывает слюну. У Ока Сумрака не должно быть слабостей и сердечных привязанностей, пристрастия и эмоции для них — запретная роскошь… но Шен же еще не Око. Да и разве плохо, что ему нравится сладкое? Никто не заметит, если он возьмет совсем чуточку... Шен закидывает в рот пару ягод, прячет за пазуху несколько свертков с орехами, нугой и халвой… И замечает ее. Мягкую, влажноватую от медовой пропитки пахлаву. В горах между Навори и Шон-Сянь не очень-то много ореховых деревьев. Здесь не выращивают сахарный тростник, а ягоды и фрукты всегда мелкие и почти нестерпимо кислые. Местные пчелы слишком рьяно охраняют свой мед — а цветы растут слишком высоко и редко, чтобы можно было есть их засахаренные лепестки все лето. Но в храме Кинку сладости — еще большая редкость, чем в любом из селений поблизости. И готовят их только на праздники и для высоких гостей… Шен, конечно же, поступает совсем неправильно. Но иного шанса еще долго не представится… И если орехи и ягоды будут и после, то пахлаву… Ее здесь почти не готовят, чаще выменивают у торговцев, и Шен… не удерживается. В несколько сильных росчерков кинжала отрезает себе пару кусочков, заворачивает в бумагу — и надежно прячет под слоями одежд. Он не дурак, он не будет есть ее прямо здесь — да и всю сразу не станет есть тоже. В его комнате достаточно тайников. Шен осторожно ставит все банки на место — вроде бы точно так же, как они стояли до — и прикрывает дверцу. Кинжал перестает светиться, а Шен с силой моргает, перестраиваясь на обычное зрение. Ему еще пригодятся силы на обратный путь. Он уходит так же бесшумно и незаметно, как и пришел, держится тени и старается не оборачиваться лихорадочно. Вновь приоткрывшуюся дверцу шкафчика Шен не замечает.

***

Шен широко зевает и трет глаза слегка липкими пальцами. Он не успел омыть руки, но ел свою добычу аккуратно — на лице или рукавах следов не должно остаться. Спал он мало, но ему не впервой проводить несколько дней на ногах. Шен хрустит шеей, поводит плечами, чешет щеку и бровь — и тут же принимает одобряемую позу. Распахиваются двери — и в тренировочный сад медленно проходит от… Мастер Кусе. Шепотки учеников затихают, и все они замирают каменными статуями. Шен — во главе их всех. Он чуть задирает подбородок и щурится в сторону выползающих из-за гор лучей солнца. Мастер Кусе проходит мимо рядов, не обращая внимания ни на Шена, ни на кого-то еще. Отец выглядит величественно и недостижимо в своих роскошных одеждах Ока Сумрака. Он идет плавно, не издавая никаких звуков, и Шен… Однажды он тоже сможет двигаться и выглядеть вот так. Наконец, Мастер Кусе замирает и оглядывает всех учеников ничего не выражающим взглядом. Шен ловит тень этого взгляда и… И вдруг понимает, что отец в ярости. Всей шеновой выдержки хватает, чтобы не сглотнуть слюну и не выдать себя сбившимся дыханием или биением сердца. — Прежде чем мы начнем сегодня, — говорит его оте… нет, Мастер, ледяным тоном. — Я напомню о том, что в Кинку делают с ворами достаточно глупыми, чтобы оставить следы. Шен — покрытая льдом долинная река, промерзшая насквозь скала, беззвездные небеса. Его лицо ничего не выражает и неподвижно, его тело не выказывает признаков страха и беспокойства… но в душе у него не шторм и не буря. Страх. Он прокололся. И отец, разумеется, скоро его вычислит, если еще этого не сделал. — Кто сделал то, что сделано? Никто не движется с места. Никто не рискует навлечь на себя гнев Мастера, хотя Шен почти уверен — не один он нарушил парочку правил прошедшей ночью. Мастер Кусе ждет несколько мгновений, пристально вглядываясь в сонные лица учеников… а затем вздыхает — и хлестко бьет сложенным веером по собственной ладони. — Хорошо, — наконец произносит Мастер, чеканя каждое слово. — Никто не жаждет признаться. Что ж… Шен с силой моргает и жмурится, чтобы не выдать свой страх взглядом. — Говос! От окрика Шен вздрагивает — и недоуменно смотрит то на отца, то на самый конец шеренги. И он такой очевидно не один. Шен выше многих учеников, и потому светлую макушку и сонное лицо Говоса видит достаточно хорошо. Говос учился меньше всех, он еще не умеет контролировать тело и скрывать эмоции — и Шен с легкостью читает его удивление, непонимание и благоговение. Вот сейчас Мастер прикажет Говосу указать на виновника, и тогда уже никто не доверит тому свою спину… Но Мастер поступает не так, как Шен от него ждет. — Десять ударов. Говос замирает, — даже издали Шен видит на его вечно чумазом лице неверие и ужас, — и вдруг прикрывает глаза и покорно склоняет голову. Никто не говорит ни слова. Шен чувствует себя сто крат ужасней — Говос ему, конечно, не особо нравится, но... Вор — не Говос. И не Говос оставил следы, какими бы они ни были. Шен стискивает зубы и крепко сжимает кулаки, когда видит как старшие посвященные грубо хватают Говоса и выталкивают из шеренги. Его тело действует само собой — Шен выходит вперед и произносит, громко и четко: — Это я сделал. Не Говос, и не кто-то еще. Мастер Кусе холодно щурится и поджимает губы. На Шена он смотрит мрачно и жестко. Как на ничтожество. Впрочем, Шен и есть ничтожество. — Это меняет дело, — цедит Мастер сквозь зубы и взмахивает левой рукой. — Десять ударов — Шен, двадцать — Говос. — Что?! — Вскрикивает Шен, на мгновение позабыв о сыновьей и ученической покорности. — Почему? Мастер кривится, точно от зубной боли, и вновь бьет сложенным веером по ладони. — Потому что ты опоздал, Шен. Твоя слабость, твоя нерешительность, твоя… трусость — все это однажды станет причиной страданий невинных. И твоих тоже. И отворачивается, давая отмашку увести их во двор наказаний. Шен долго смотрит на отцовскую спину, и резко смахивает с себя чужие руки. Он пойдет сам. Тихо шипит на посвященных, гордо задирает голову и расправляет плечи, надменно и твердо смотря вперед. И все же… Шен не удерживается, качает при ходьбе головой — и краем глаза замечает, что Говос вторит его нарочито-храбрым движениям.

***

— Прости, — едва слышно, одними губами произносит Шен в чужую спину. Говос не отвечает, хотя наверняка услышал, лишь неловко натягивает на уже покрасневшие плечи накидку. Его спина непривычно сгорблена, а самого Говоса шатает из стороны в сторону, но Шен подавляет в своей душе жалость. Все произошедшее — его вина, и делать все хуже неуместным сочувствием будет неправильно. Поэтому Шен одевается сам и старается на Говоса не смотреть. Он достаточно погружен в себя и не замечает, что Говос подходит ближе, тянется пальцами к его плечу — и обрывает движение. — Ничего не случилось, Шен. Бывало и хуже. Чужой голос тих и полон какой-то неясной усталости. Шену… действительно жаль. Но если Мастер решил преподать ему такой жестокий урок, то Шен его примет безропотно. — Ты пострадал из-за меня. Говос на это лишь пожимает плечами, слегка морщась от нахлынувшей боли, и деланно-беззаботно улыбается. — Но ты же признался. Мог скрыть, но признался. Говорю же, ничего не случилось. И отстраняется, отступает на пару шагов, очевидно собираясь уйти по своим делам… И вот этого Шен ему позволить не может. Он не знает еще, что именно хочет сделать, но больше не позволит собственной нерешительности привести к тому, о чем он будет жалеть. — Постой, — бросает он в чужую сгорбленную спину. — Пойдем со мной. Говос замирает и медленно оборачивается — и на лице его удивление пополам с обезоруживающей доверчивостью. Шен проглатывает едва родившиеся слова и молча идет в свою комнату. Говос безмолвной, бесшумной тенью следует за ним.

***

— Вкушно, — бубнит Говос, набив рот чуть заветрившейся пахлавой. — Штоит тово. Шен внимательно смотрит на чужие вымазанные в медовом сиропе губы, на дрожащий при глотках кадык и… Ну, ему совсем не жалко своей добычи. Это действительно того стоит. Говос шумно глотает, быстро облизывает губы и тянется к кизилу в карамели. — Знаешь… Никогда, такого не пробовал. Шен чувствует странный стыд и смущение, будто бы стал свидетелем чего-то беспомощно-личного. Но виду, разумеется, не подает. Просто кивает — и продолжает грызть свои орехи в меду. Говос быстро облизывает от липкой карамели пальцы и бросает на Шена лукавый взгляд. — О, я тут понял... Я ведь теперь соучастник преступления, Шен. Шен замирает, забыв про жевание, и шумно сглатывает. — Хаа, я шучу, Шен. Убери эту рожу, — и проводит чистыми пальцами по лбу Шена. — Спасибо. — Никаких обид? — Спрашивает сам для себя неожиданно Шен, внимательно следя за чужими кизилово-красными глазами. — Никаких обид, — Говос деловито кивает и берет еще один кусочек пахлавы. — Если в следующий раз позовешь с собой. И ухмыляется так, что Шену совсем не хочется ему отказать. Будто бы он вообще собирался. Теперь у них одна запретная любовь на двоих.