Крепкая семья

Был тот редкий случай, когда у Вольфганга дёргался глаз. Стоя за громоздким компьютером, «дедушкой» айфонов, айпадов и ноутбуков, он наблюдал за прыжками красных и зелёных свечей. Ему не нравился «медвежий тренд», который обычно длился не менее двух месяцев, прежде чем стать «бычьим». Он означал, что его «Ауди», «БМВ», «Опели» и так далее продадут процентов на десять-двадцать ДЕШЕВЛЕ. Компания от этого бы не пострадала, однако копейка берегла рубль, а цент — доллар, и некое «провисание» Вольфганг представлял как проигрыш всеобщего масштаба. Свой личный проигрыш. Он знал, что на пути к победе будут не особо удачные раунды, что это нормально, иначе быть не может, но не мирился с тем, что он НЕ ИДЕАЛЕН. Свечи-картинки представлялись ему женщинами с плетями, ударяющими его по спине. По обыкновению, садист был неразрывно и мазохистом, а самые гадкие на свете вещи, проникая в него через его бизнес, проникали в его же представления о сексе и любви. А ещё он не знал, что делать с чертовкой. Его младшей дочерью. Не нравилась она ему, не нра-ви-лась. Наверное, он был женат на своей работе, на своём заводе, на европейской экономике, на автомобилях, и в этом полигамном браке оставалось всё меньше даже не любви, а элементарной, мизерной отдачи жене и двум детям, в особенности Хилдегэйрд. Ладно бы у него были сыновья! Он бы взялся за них, обучил всем этим свечам, трендам, заново прошёл бы с ними путь от рабочего, копающегося под грязным капотом автомобиля, до крупного бизнесмена. Он бы почувствовал, что это его дети! Ну а если кто-то из них не будет обладать достаточным умом… что ж, главное, что ребёнок — парень, мужчина, а значит, у него по определению больше мозгов, идей, ловкости, хитрости, деловой хватки, ничего страшного, он всему может обучиться чуть позже. Ежели и через время в нём не проклюнутся задатки лидера, можно научить его хотя бы рекламе. И Вольфганг посвятил добрые пятнадцать минут, без женщины довёвшие его до физического оргазма, размышлениям о том, как абстрактный сын рекламирует втридорога автозапчасти. Ему приходили на ум фразы и слоганы инфоцыган, что называется, «до того, как это стало мейнстримом», всякого рода: «Парни, вы издеваетесь? Хватит ходить на работу пешком. Каждый из вас заслуживает хороший автомобиль», «Я недавно стал папой. Я люблю свою жену и детей и дарю им то, что должен дарить семье настоящий мужчина. Порше всего за доллар!..» — И бла-бла-бла… — глянул на картинку-зазывалу Вольфганг. Ему даром не нужны были ни «Порше» в золотых рамочках, ни четыре штуки настенных часов, показывающих время в разных уголках мира, ни изображения рубля, доллара и евро на таких паспорту, которые, казалось, помещали под рамку великие художники, а не мелкие рабочие за пару долларов. Всё это было уловками, работающими на психологическую готовность отдать богачу предпоследнее — свои копейки/ центы и последнее — свою душу, когда в этом или похожем кабинете (с той же атрибутикой) появлялся простак, «не мамонт», ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верящий в то, что «Порше» когда-никогда можно было приобрести за один доллар. Лох воображал, что что-то да понимает в этой жизни, чувствовал, что его дурят, восклицал: «Порше» не может стоить доллар, я слышал, он стоит от трёхсот тысяч до двадцати миллионов!», и начальники, такие, как Вольфганг, деланно восхищались его проницательностью, слегка трогали за плечо (НЛП, один из «якорей»), подмигивали (НЛП-2), отстукивали собственное разоблачение ребром ладони (НЛП-3) и говорили: «Конечно, конечно, в обычных автосалонах хотят поиметь ваши деньги, а машина по любой цене не оправдала бы ваших надежд. У нас вы можете инвестировать всего один доллар и получить прибыль в размере не то, что «Порше», а…» И тут даже без уточняющего вопроса лох, увидев искренний интерес к себе, горящие глаза (НЛП-4), прижатую к груди руку (НЛП-5), сам расскажет, на что ему нужны бешеные деньги. Ну, там, наесться, напиться, попробовать американское мороженое со съедобной золотой обёрткой аль восточного тараканчика, одеться и обуться (лохам всегда не хватало одежды к своей низкой самооценке и взамен лохмотьям, а деловитые мальчики, помощники «Вольфгангов», без капли смущения неделями щеголяли в одних и тех же типа богатых, помятых пиджачках); после удовлетворения низших потребностей Маслоу — выплатить кредиты, выучить детей, оплатить операции родным и близким. Важно — и совсем несложно — было выслушать, не говоря «Но», дабы не сеять сомнений. На последние умные вопросы перед потерей лохом рассудка отвечать тоже вопросами. И всё будет в шоколаде. … М-мда… Грустно, по-настоящему грустно, что у Вольфганга не сын, не сыновья, а две дочери. Две проблемы. Три — вместе с жёнушкой. Одну дочь ему никогда не было жаль, и представлялось всё больше возможностей для её спаивания, а после — газлайтинга по отношению к ней и её матери. Риту он в какой-то степени уважал, она была умнее, проницательней, но тем и более неудобной: она заслоняла собой Хилдегэйрд. В дурном настроении Вольфганг вернулся домой. — Дебра, — спросил он сухо жену, глядя на часы, — где это шляется Хилдегэйрд? — Гуляет с молодым человеком, — сдержанно ответила Дебра. Вольфганг вскипел. Он стукнул кулаком по столу так, что часть еды упала на пол. К столу подбежала приходящая куховарка, которая была не частью семьи, а именно обслуживающим персоналом с частичной занятостью. Дебра не знала, куда именно отправилась дочь, за что муж упрекнул её, понимая, что он ненормален точно так же, как понимал, что сейчас правда на его стороне, ведь любой НОРМАЛЬНЫЙ мужчина тоже был бы недоволен, что мать не знает, куда делась дочь. А Рита — просто язва. Хамила, не договаривала, вероятно, зная местечки, где могла быть Хил. Да Господи, конечно, знала! — Э… — Вольфганг задержал за руку куховарку. — Элли. — Послушай, Элли, не скажешь ли ты мне… может быть, ты видела, в какую сторону упорхнула наша бабочка? — Хилдегэйрд? — Хилдегэйрд. Хилдегэйрд. — Ну… Я видела, что она… — куховарка «сдала» Хилдегэйрд, хотя куда точно та направилась, не знала. Слышала обрывки разговора с Ритой. Видела, как Хил садилась на мотоцикле вместе с «кажется, Халлбйорном, таким юным симпатичным парнем». Вольфганг отметил, что не просил субьективную характеристику этого паршивца. Он сам способен о нём сказать. Он думал, что Хил вообще не явится. Но бабочка прилетела к двенадцати ночи. Прямо не бабочка, а Золушка! Вольфганг расспросил её, краснощёкую и довольную, где это она была, и дал пощёчину, заверив, что после его руки может быть удар ремнём. — У меня на заводе дела идут не так, как я хочу! И какой бардак, какой разлад дома! — выкрикнул бизнесмен. — Ты и причиняешь этот разлад! — крикнула в ответ Дебра, чем рассердила мужа ещё сильнее. — Ты виноват, Вольф! Глава семейства без разбора кинулся на обеих дочерей. Дебра заступилась за них и прикрыла их грудью. Завязалась потасовка. Девочки завизжали и бросились было в свои комнаты, но потом каждая стала тянуть за руку отца, стараясь защитить мать. Тот, однако, вырвался и ударил жену в солнечное сплетение. Дебра упала. Вольфганг пришёл в себя. — Что с тобой, чёрт побери? Ты пьян! — закричала Дебра. — Или нет? Или ты спиваешь только Хил? Вольфганг встретился взглядом с Хилдегэйрд. — Я больше не буду пить. Я дала обещание человеку, которого очень люблю… себе, — произнесла Хил и гордо ушла в свою комнату. Вслед за ней, кинув ледяной взгляд на отца, ушла Рита. — Прости меня, прости, — Вольфганг обнял Дебру и даже почувствовал к ней сожаление и подобие любви. После этого они даже провели ночь вместе. Наутро Хилдегэйрд сама зашла к Вольфгангу. — Доброе утро, папа, — сказала она, стоя на пороге в его кабинете, когда он собирал чёрный портфель на работу. — Доброе утро, Хил, — он не прогнал её, хотя ожидал этого от себя. — Прости меня за вчерашнее. Просто… не приезжай так поздно. Твой парень лихач, не хотел бы, чтобы ты разбилась. И вообще будь с ним осторожной. — Я осторожна, — то ли сказала правду, то ли соврала Хил. — Папа, я иду на концерт. У меня есть билеты на концерт «Queen». Два билета. Нам их подарили. У Вольфганга округлились глаза. — ДВА БИЛЕТА НА «QUEEN»! — воскликнул он, рассматривая золотисто-белые буквы с элегантными чёрными буквами. — Ты порвёшь билеты и не пустишь меня?! — испугалась дочь. — С ним поедешь? — спросил Вольфганг. — Его зовут Халлбйорн Штольц. — По мне, так хоть Линкольн. Недобрый парень. — Зато ты очень добрый! Хил прикрикнула на отца, а тот прикрикнул на Хил. Они чуть было не подрались, но быстро успокоились. — Ты импульсивная, — отметил Вольфганг, а про себя добавил: «Как я. Значит, это МОЯ дочь. Мой ребёнок». Куда-то ушла его фантазия о сыне или сыновьях. Но он знал, что ненадолго. Он чувствовал, что душевно болен, то мучаясь от болезни, то находя её удобной. Вольфганг был разным. И сегодня утром влез в шкуру добряка-семьянина. Эта роль лучше прочих настроила его на работу, вселила оптимизм и даже натолкнула на некоторые «автомобильные мысли». Они пришлись как нельзя кстати, потому что в этот день с Вольфгангом собирался заключить контракт некий… — Швагенвагенс. — Как? — переспросил секретаршу Вольфганг. Высокий, сухой, с бело-жёлтыми волосами, весь из себя, авторитарный мужчина возник перед начальником автомобильного завода как из-под земли. — Густав Швагенвагенс, — он протянул жилистую ладонь. — Вольфганг Хархалис-Винтерхальтер. Пожатие руки Швагенвагенсу было не самым приятным эпизодом в жизни Вольфганга, однако вскоре он понял, что у него с Густавом много общего. Он не сказал сам себе прямо: «Мы тираны», но разговор, начавшись с покупки Густавом лучшего автомобиля года, сам собой перешёл к детям. — У меня растёт дочь, Лидия. Надеюсь, я выращу из неё человека, — произнёс Густав, попивая кофе. Он бы не отказался от алкоголя, но теперь ему представилась возможность чаще бывать за рулём — не какого-то, а собственного авто. — Человека? Может быть, может быть… Знаете ли, я считаю, что мужчины способней женщин. Густав, заранее выбрав роль абьюзера над мальчиком и роль эдакого снисходительного обожателя «онажедочери», которая в особенных случаях (и этот случай представился через много лет, когда Лидия прикрыла Себастьяна) тоже заслуживала неуважения и наказания, мог бы обидеться. Но в том, что касалось обиды, Густав, как и Вольфганг, был травмированным человеком с перевёрнутым миром, поэтому по-своему понял речь бизнесмена. — Конечно, — ухмыльнулся он. — Но, знаете ли, речь не столько в поле, сколько в послушании. В покорности ради намеченной нами, старшими и мудрыми людьми, цели. Как я понимаю, вам не повезло с дочерьми. — Вы зрите в корень. — Значит, сделка состоялась? — резко спросил Густав. Он как будто соскочил с одной темы на другую. На самом же деле эти двое человек всё время говорили как о сделке, так и о детях, а вопрос Густава был задан и о том, и о другом. «Значит, сделка состоялась?» — эти слова прозвучали как будто из уст дьявола. Вольфганг понял то, что можно было понять, лишь будучи на одной волне с Густавом. — Конечно, мистер Швагенвагенс. В тот день неуважение, непринятие Швагенвагенсом членов их семей стало бесповоротной нормой, будто бы подписанной с покупкой автомобиля, несмотря на то, что через несколько месяцев Швагенвагенса и Хархалис-Винтерхальтера разделяло уже приличное расстояние — путь, который предстоял в будущем ни о чём не подозревающую Хилдегэйрд. Так случилось, что Хил, накануне концерта выйдя подышать свежим воздухом без Хала (тому «подвернулась халтурка», он бы пошёл на свидание, если б не работа). Она вышла из дома под вечер, за минуту до того, как недовольный отец вначале выговаривал матери о трудностях работы, будто бы она была в них виновата, а затем сменил гнев на милость. Рита кинула вслед Хил: «Погоди, может, я выйду с тобой?», но Хил отрицательно помотала головой и поскакала из дома на аллею, как лань. О, как хорошо было на той аллее! Идти вдоль пустых и с целующимися парочками скамеек, прислушиваться к чьему-то пению, наблюдать игру заходящего солнца на ветвях деревьев. Хил подпрыгивала и плясала, идя по аллее и сворачивая к лесопарку. В лесопарке Хил испугалась пары нетрезвых людей и решила, что лучше пристроится, покурить у гаражей небогатых людей. Она достала сигарету и сразу вспомнила об обещании. «Ты же обещала только не пить. Ты никому не обещала не курить» — услышала Хилдегэйрд чёрта на левом плече. — Иди нафиг, — ответила она ему. Пачка сигарет вместе с зажигалкой полетели в урну. — Так гораздо лучше, — улыбнулась Хилдегэйрд. Она была так довольна и счастлива мелкими улучшениями в жизни, что не заметила, какой поднялся ветер. Ей дуло в уши, в голову и в шею. Подходя к дому, Хил почувствовала комок в горле. С комка началась её болезнь, усложнившееся ОРВИ. Хилдегэйрд не могла разговаривать. Она общалась с Ритой жестами и записками. Изредка в комнату заходила мама, но в остальное время её как будто не было в жизни девочек. Однако даже минуты её общения, её взгляда были монетами в копилке выздоровления Хил. На следующее утро зазвонил домашний телефон Хархалис-Винтерхальтер. Вольфганг недовольно произнёс «Это тот твой парень, Хил» и снисходительно разрешил дочери поговорить с ним. Он не сообразил, что она не может. — Я поговорю с ним, — Рита вопросительно кивнула Хил. Хилдегэйрд молча согласилась. — Алло! — Рита говорила, а Хил вслушивалась в речь любимого. — Алло, Хил? Это ты? — Нет, это Рита. — Рита, позови, пожалуйста, Хилдегэйрд. — Она рядом со мной. Она заболела и не может говорить. С минуту Халлбйорн, что называется, тупил. Он никак не мог понять, что с больным гордом Хилдегэйрд с ним не поговорит, и всё просил передать ему трубку. Рита сдалась и протянула трубку Хил. Та, еле приподнявшись на постели, засопела и прохрипела: — Хал… А-а! — боль пронзила горло. — Кхххха… Мне хольно ховолить. — Как же так? Выздоравливай! — Я не хнаю, смоху ли пойти на «Qu…» А-а-а! Больхо, больхо… Хилдегэйрд сунула трубку Рите. — А ты не верил! Она не может говорить, ясно? — Послушай, Рита… Можно я тебя кое-что спрошу? — Спроси. А я подумаю! — Хилдегэйрд не пила в последнее время? После нашего свидания. — Чего-о? — Хил не пила после нашего последнего свидания? — Какое это имеет значение? — Значит, пила… — Блядь! — ругнулась Рита, испугавшись своего сквернословия. Она повертела головой, словно у стен были уши. (А они и вправду были).– Хилдегэйрд болеет. Разве ты не понял? — Понял, — буркнул Халлбйорн. — Я бы хотел пойти с ней на концерт. — Нужно будет смотреть на самочувствие моей сестры. Всё, пока. — А… — Пока. Рита пощупала горячий лоб Хил, дала ей лекарство, вкусный сироп насыщенного клубничного оттенка, со вкусом тоже клубники, кинула взгляд на телефон и сказала очень уверенно: — Тебе не нужно встречаться с Халлбйорном, если ты планируешь серьёзные отношения. Серьёзные отношения должны быть крепки в горе и в радости. А я стала свидетельницей поведения твоего молодого человека в горе. Ты болеешь — он сомневается в тебе. А если случится что-то хуже, чем болезнь? — Не накаркай, прошу. — Я не каркаю. Горя тебе не желаю, — Рита прижала руку к груди. — Просто подумай: близкий ли это для тебя человек? — У меня трое близких людей, — подумала Хилдегэйрд. — Я сама, ты и Хал. — А?.. — начала было спрашивать Рита. — С отцом всё ясно, — горько ответила Хил. — А где наша мама? Ну где она? — задала она вопрос, на который и у Риты не было готового ответа. Накануне встречи Хилдегэйрд и Халлбйорна Вольфганг дал дочери лекарство. «Держи, это успокаивающий чай. Ты будешь чувствовать себя лучше. И кашель пройдёт» — ухмыльнувшись, сказал отец. Хилдегэйрд выпила напиток, и дом поплыл у неё перед глазами. Рита поняла, что отец что-то подсыпал младшей сестре, и не впервые стала на её защиту. — Я подам на тебя в суд, подонок! — не боясь ни статуса, ни связей, ни денег биологического папы, крикнула Рита. В тот день они с Хил покинули родительский дом. Рита действительно хотела дать ход делу, но ей не хватало юридических знаний, она плохо понимала, за что браться в первую очередь. Единственное что она сразу сделала, так это нашла комнату для себя и — в соседнем доме — комнату для сестры и её парня. Рита оплатила комнаты и оплатила приём у врача для Хил. То, что выявил врач, позволило Рите подать в суд на отца, но всё, что ей удалось получить, это некую сумму от него, фальшивые извинения и страх, что ни одна из дочерей больше не думает ему подчиняться. — Как это прискорбно! — съязвила на это Рита, помахав перед носом пачкой денег. — Они, конечно, смердят тобой, папочка. Но они всё равно нам помогут! Халлбйорн с испугом смотрел на Хилдегэйрд. Он видел в ней то любовь всей жизни, то алкашку, которая стала такой не по своей воле, но… нужно ли ему с ней возиться? Он почувствовал, что ему нужно в каком-то смысле быть нянькой, а это было не то, что привлекало его на пути ко взрослой жизни. Про себя пожимая плечами, Хал так же мысленно сплюнул на асфальт и пока поплыл по течению, то есть оставался с Хилдегэйрд и, кстати, не смотрел ни на одну из других девчонок. Собственно… он никогда, встречаясь с Хил, не смотрел ни на кого другого, да и до Хил он не был каким-нибудь шлюханом: так, была пара интрижек, участниц которых невозможно теперь разыскать при всём желании. — Ты не нарушила своё обещание, — сказал парень, глядя в окно снятой комнаты на вид мусорных контейнеров. Он усмехнулся. Эти контейнеры ассоциировались у него не с дырой, в которую он попал с какой-то пьяной девицей, хотя эту мысль подсовывал ему не то воистину пьяный нейрон в уныло сером мозге, не то сидящий на левом плече чёрт, а с ЖИЗНЬЮ. Простые люди живут себе, стараются, по крайней мере, жить, а не существовать, что-то едят, пьют, покупают бумагу для самых разных нужд, лекарства и всё такое, а потом честно относят использованное на мусорку. — Не нарушила. И не нарушу. — Так мы идём на концерт? Хотя кроме концерта дел было по горло, Хил ответила: — Да! Она искренне верила, что её молодость не окажется загубленной.