Крепкая семья

Взрослый Чес, приближаясь к зрелому возрасту, но ощущая себя подростком, правда, сегодня не столько счастливым, сколько замученным, травмированным, уставшим, слушал «Show must go on», теребя чёрные наушники с черепом на переключателе. Он вспоминал… И он воочию видел события, свидетелем которых ещё не был, но уже присутствовал при них как маленький, не сформировавшийся до конца организм. Судьба, или Вселенная, или некий эгрегор подкидывал ему картинку за картинкой, заставляя не просто видеть, а проживать их. Тучная, пропитая женщина, гнавшая сына на завод, швыряющая в него бутылки, вопрощающая, где это он шлялся, не обратившая в первый раз внимания на его друга, когда-то была иной. У неё не раз появлялись силы не пить, и Глэм… Глэм, Себастьян… Себастьян, Глэм, не важно… однажды стал для неё не ночным раздражителем, не нарушителем её сомнительного покоя, а лучшим другом, верным помощником сына и символом юношеского стремления прожить жизнь лучше. Однако с той поры было столько утеряно!.. Иной раз казалось, что было утеряно ещё больше, чем в жизни от первого свидания с Халлбйорном до первой встречи Чеса и Глэма. Часть переживаний была доступна Чесу в письмах, отчасти он слышал о них в трезвых материных признаниях, частично же он не знал о них, пока они не открылись ему видениями. … Хал долго возился с мотоциклом, а потом по обыкновению кинул шлем в руки Хил, и она поймала его, как мяч. — Покедова, съёмная комнатка! Мы едем отдыха-а-ать! — непринуждённо закричал Хал, чувствуя, как его девочка запрыгивает сзади на мотоцикл и прижимается к его ягодицам и спине. Словно секс втроём с мотоциклом. — Еху! Он врубил «Guns N’ Roses», песню «You could be mine» на всю катушку. Он мчал со своей любимой подружкой, будто бы спасая её от тирана-отца, от дуры-матери, от алкоголизма, от всего на свете дурного, угоняя от зла по широким проспектам и узким улочкам, по иссохшему каналу, соединяющему два больших района и — в зависимости от времени года и погоды — два небольших водоёма. Сегодня в канале из всей воды была одна большая лужа. Халлбйорн попал в неё, и брызги полетели из-под колёс на невидимое зло под вопль «And I'll le-е-еave you lyin' on the bed». — Я тебя люблю! Я тебя обожаю! — кричал Хал. Хил отвечала его искренности, его любви. Эти двое удачно припарковали мотоцикл и, оставаясь личностями, слились с НЕВООБРАЗИМО ГИГАНСТКОЙ толпой квиноманов. Уже в зале, похожем на бесконечное ночное небо, звёзды которого должны были вот-вот появиться, пара встретилась с ребятами из бара. Они сделали комплимент Хилдегэйрд, и та поверила, что реально классно выглядит в джинсах, крутой, хоть и не новой белой футболке с рисунком и нарочито рваной джинсовой куртке. — Вот мы и живём вместе! — обрадовался Халлбйорн. — Да… — произнесла Хилдегэйрд. Она не поняла, Хал радуется или хочет обрадовать её. Она вообще понимала, что им нужно пересмотреть отношения, но что именно, если всё вроде бы (не считая ситуации с отцом) шло хорошо? Сумерки, плавно перетёкшие в вечер, и ночь, растянувшаяся своей энергией, своим шумом, своей неповторимостью до утра, подарила Хилдегэйрд любовь всей жизни. Ни Халлбйорн, ни незадачливые любовнички, ни пьяницы-приятели (впрочем, и в плюс, и в минус будущего существования Хил, алкоголизм её проявлялся в затворничестве, в скукоте, в недоверии к людям, пьянствующие приятели были редкими товарищами по несчастью), ни кто-либо среди рок-музыкантов величайшего уровня не смог стать для Хил тем же самым, кем стал для неё ФРЕДДИ МЕРКЬЮРИ. Он явился к ней ангелом-хранителем, опорой и поддержкой и поднял её на небеса. Хилдегэйрд было не важно, что у легендарного певца куда-то делись крылья и что, в отличии от красной королевской мантии и золотой короны, нимб он забыл. Один взгляд его карих глаз, чёрные ресницы и веки, подведённые фиолетовым карандашом, и его великолепные усы, и мужественные скулы стоили того, чтобы жить. Просто ЖИТЬ. Кто-то любил Фредди, и посвятил своей любви плакаты, которые держал по одиночке или с одержимыми друзьями над зрительным залом, кто-то орал, кричал, визжал, а Хил на концерте своей мечты, на концерте, лучше которого не было ни в прошлом, ни в будущем, поначалу стояла скромно, потупившись, довольствовавшись малым. Но потом и её «прорвало». Человек, коснувшийся её разума и души, подаривший уже «Богемскую рапсодию», как кукловод, если только есть в мире кукловоды, предпочитающие подтянутые шахматные брюки и жёлтый, с нашивками, жакет, равно как и розовый наряд эффектной тётеньки-брюнетки, взял в своё управление её ноги и руки. Хилдегэйрд, Халлбйорн и все-все-все, кто был в зале, отстукивали самую известную в мире мелодию. Два удара ногами — невоообразимый гул по залу! Один хлопок — точно взрыв аплодисментов, охвативший весь мир! Топ — топ — хлоп. Топ — топ — хлоп. Топ — топ — хлоп. Топ — топ — хлоп. Под этот ритм Хил хотелось одновременно и находиться в зале среди тысяч других зрителей, и отправиться куда-нибудь в одно из европейских поселений, застрявших архитектурой в прошлых веках, и вдыхать, вдыхать запахи сочной травы, заниматься земледелием или быть пастушкой в очаровательном голубом платьице, в общем, начать новую жизнь. Хил окутало очарованием слов первого куплета: — «Buddy, you're a boy, make a big noise Playing in the street, gonna be a big man someday. You got mud on your face, you big disgrace Kicking your can all over the place, singin'». А потом она кричала вместе со всеми, подбадриваемая «Кам он! Кам он!» самим Фредди Меркьюри, и Брайаном Мэйем, и Джоном Диконом, и Роджером Тейлором: — «We will, we will rock you. We will, we will ROCK YOU». И снова! И снова! И снова! А потом тысячи рук взмывали вверх и хлопали над головами, мечтая дотянуться до звёзд: «Radio goo goo. Radio ga ga». Хил хлопала активно и усиленно, а ещё смеялась истории возникновения песни. Малыш Роджера Тейлора, бегая среди участников «Queen», дразнился: «Radio Ca-Ca», «Radio Ca-Ca». Устами младенца глаголила истина, поэтому из шутки и выросла ПЕСНЯ. Ну не славный ли малый?! «Radio goo (хлоп) goo (хлоп). Radio ga (хлоп) ga (хлоп)». И ещё раз, и ещё раз! «Queen» заставили людей больше, чем просто размяться, как в спортзале, больше, чем покайфовать. Они, приведя в движение их разум, настроив их мысли на самое сокровенное, необходимое, привели в движение их выносливые ноги и рабочие руки. Самые разные личности, слившись с фантастической рок-четвёркой, мысленно уже шли к родным людям, к автобусам, везущим к родным людям, в города мечты, на мероприятия, где прежде постеснялись бы появиться; подписывали контракты мечты, выписывали чеки на долгожданные покупки, побеждали в соревнованиях, изготовляли сувениры и всякие полезные вещи, садились за борт самолёта; осознали, что руки и ноги даны им не просто так; и некоторые из них даже спустя годы, узнав о человеке по имени Ник Вуйчич, живущем без рук и без ног, но с успехом, не пожалели, не умалили опыта, данного им на концерте, и бесконечно благодарили группу за сильнейшую мотивацию. Вот что сделали «Queen». … Спустя годы судьба известнейшего певца, его воля к жизни, когда тот умирал от СПИДа, вытянули Хилдегэйрд из дурмана. — Б-ба?.. — спросила она, хрюкнув и произведя ещё пару неприличных, с запахом, звуков. Она могла напиться до такого состояния, что ей бы мерещилось, как сын привёл домой педика или — не лучше — девочку, которую бы жарил у неё, матери, на глазах. Но когда вместе с фигурой сына в комнатке трейлера с надоевшим телевизором возникла фигура какого-то белобрысого скитальца, Хил хватило дури кинуть в них бутылкой, но хватило также ума (во многом потому, что со звоном стекла в голове прозвучал голос Фредди: «Что ты делаешь? Нельзя») понять, что никакой это не гей, а обычный мальчик, новый друг его сына. Что ж, если у него появился друг, значит, ребята справятся со всем, на что у неё не хватает ни сил, ни смелости. Не хватает и никогда больше не хватит. Хилдегэйрд провалилась в сон — один из тревожных снов перед периодом её более-менее счастливой зрелой жизни, организованной сыном. Она слышала, как сын ЗАЩИТИЛ ЕЁ, пьяную, непотребную, дурную, всё гнавшую и гнавшую его на завод, перед новым другом, когда тот объявил её «просто ужасной», и она знала, что он прав. Хил снились ожившие пивные и водочные бутылки, разбитые стаканы с кровью раненых от них людей и какой-то клоун с длинными жёлтыми волосами, по пояс голый, перевязанный розовыми лентами, орущий: «WE'RE NOT GONNA TAKE IT!!!» Слух улавливал занятия Чеса рок-музыкой, а разум, пьяный, да, и не такой, как раньше, не мог не напомнить Хил о том, что она, чёрт побери, была классной рок-девчонкой! Дэниел Снайдер стал для Чеса тем, кем для Хил был Фредди Меркьюри. А новенький беленький худой мальчик был для него тем, кем для Хил… был… была… был… кто?.. — Никто. Ближе, чем первый парень и сестра, у Хил до Чеса никого никогда не было.