Крепкая семья

Хал считал, что дела идут неплохо, даже когда в холодильнике лежали только яблоки, картошка, колбаса и творог со сливками. Когда из всего осталась одна картошка, он пожарил половину и купил безалкогольного пива. — Пей сам, я не хочу, — сказала Хилдегэйрд. — Чё? — в значении «Почему?» легкомысленно спросил Хал. — Ладно уж, пиво со мной можно. — У нас плохо с деньгами. Ты не понимаешь этого? — Не дави на меня, — тут же встал в позу Халлбйорн. — Я не давлю на тебя. Просто у тебя нет стабильной работы! — Ой, у тебя тоже. Хал отхлебнул пива. Хил зудела над ним, как муха: мы бедные, бедные, бедные, проедаем последние деньги, он пива зачем-то купил, он тратит на бензин. Не в первый раз Хил заводила пластинку насчёт работы на заводе. — Сдался тебе этот завод. Может, это ты туда пойдёшь? — Я-а… — Или ты ничего не умеешь? Умеешь только на мозги капать? Хил поднесла палец к губам. Прикусила палец. Покусала губу. — Завод — это шанс выпутаться из бедности. Шанс жить. Я хочу жить с тобой. Хилдегэйрд сказала об этом с такой надеждой, на которую Халлбйорн не мог не ответить мягкостью и любовью — в той мере, в какой умел любить. — В холодильнике скоро мышь повесится… — Милая моя, я не оставлю нас без денег. — Хал вскочил с кресла, на котором только что развалился, как пузатый король, с лёгкостью мальчишки, готового рваться в бой семейной жизни. — Я пойду работать. Может быть, на завод. Я всё понимаю. Просто… не дави на меня, о`кей? — Да, — мягко произнесла Хил. — Хал, давай никогда-никогда не ссориться. В мире без того много несчастий. — Ох… Моя бяка! Моя бука! Моя родная! Вот что мне с тобой делать? — Любить. Халлбйорн обнял её. Хилдегэйрд, поморщившись непонятно отчего, ответила на его объятия. Ей не было противно. Она не подозревала парня в будущем обмане или лени. Просто… что-то было не так. — Что? — спросил Хил, обеспокоившись. — Я не знаю. Такое чувство… Что в этом доме есть кто-то третий. Хал поднял бровь и хохотнул. — Привидение с мото-о-ором. Вжух! Вжух! — он сымитировал движение и звук от байкера и заводящегося им мотоцикла. — Ну… Вот такое у меня чувство… Вдруг возникло… — Девушка почесала голову и пожала плечами. — Ладно, я поеду. — Куда? — Если у меня всё получится, НЕ на завод. — А?.. — Чуть не забыл! — Хал, дёрнувшись было в мир за дверями дома, туда, где нужно было пробиваться в люди, добиваться чего-то, узнавать, знакомиться, вкалывать, учиться пить мало и не пьянея, одним словом, вертеться, прильнул к губам Хил, поцеловал её по-взрослому, с желанием, страстью, но и ответственностью, а потом совершенно по-детски чмокнул в щеку и убежал тоже, как дитя, которое обязательно вернётся к «матери». Вначале Халлбйорн поехал на «барахолку», к которой бы в жизни ни приблизилась брезгливая интеллигенция вроде папаши его девушки. Там он выбрал светлые джинсы с толстой тканью, с «сатанинскими», как бы сказали его (его «родаков», точнее) некогда отдалённо знакомые религиозные фанатики, прорезями, приобрёл чёрно-розовую футболку (задолго до популярности эмо), серебристую цепь и поверх нового прикида надел свою байкерскую куртку. Он думал, ему придётся продать её, как папе Карло, только не для Буратино, а для Хил, и не ради одной луковицы, а ради хотя бы того, что было у них неделю назад. Но дела пошли успешнее. Вот уже несколько дней Халлбйорн присматривался к местным ребятам, сколачивающим музыкальные группы подобно трём поросятам, строящим дома. Кто-то, своеобразные Ниф-Ниф и Нуф-Нуф, создавал такие группы, которые попросту не «взлетали», другие вместо Волка вполне себе разрушали критики, а третьи… Третьи Хал искал и, кажется, нашёл. Он уже был заочно знаком с Бджоргом Хагеном, парнишкой-неформалом, записавшим первую песню не где-то, а в Осло, в свои тогда-то четырнадцать лет! Одно время ребята даже жили рядом! Этот факт несколько заинтересовал Бджорга, а значит, начало общению и сотрудничеству было положено, а дальше всё должно было пойти как по маслу. С Бджоргом был заодно, готовый кинуться в огонь и в воду и скрутить могучими руками медные трубы, крепыш-барабанщик Гереон Либерт. Гереон был брюссельским парнем, оттого некоторые называли его Капустой, и иногда можно было услышать между рядов тусовщиков «Спроси у Капусты», «Кликни Капусту, может, он знает», но это был уникальный случай, когда эффектное среди друзей прозвище не взлетело бы на сцене. Нет, Гереон Либерт должен был оставаться Гереоном Либертом — и точка. — Значит, ты к нам, Халлбйорн? Хал, — спросил Гереон спустя пять минут душевного разговора и с Халом, и с Бджоргом. Кто откуда, кто что умеет, кто как справляется с волнением перед выступлением; в общем-то, никто, как выяснилось, не «парился», а от лёгкого, беспроблемного творческого волнения каждый ловил лишь кайф. — Вроде того, — улыбнулся Хал. — За дружбу народов. И за рок. — За дружбу народов и за рок! — в один голос повторили двое друзей, принимая в свою компанию третьего. — Молодой женатик? — спросил Гереон, приводя друзей к фургону-жилищу, фургону — репетиционной сцене, фургону — обителю музыкальных инструментов. — Да нет. — Но собираешься жениться? — С чего ты взял? — Так, опыт. Я, говорят, бывалый. Могу кое-что считывать по лицам, по телодвижениям. Если б у меня было чуть меньше морали и совести, я бы купил хрустальный шар и заделался гадалкой. Ха-ха! — звучно хохотнул он. — Ты взялся монетизировать творчество, потому что хочешь заработать денег, чтобы помочь себе и любимой девушке. Она беременна. Халлбйорн закашлялся так, словно подавился чаем. — Послушай, Гереон… — откашлявшись, сказал он. — Ты что-то неправильно читаешь по людям. Моя Хил не бе-ре-мен-на. — Хил? Клёвое имя. — Хилдегэйрд. Не важно. Она не беременна, но у нас реально херовое положение дел, и… упс. — Осторожно. — Прости. Прости. Но я же не уронил твой барабан, всё о`кей! Короче, у нас реально хрень с деньгами. Хрень… — Хрень зарождается в голове, — кинул Бджорг. — Приятель, я надеюсь, твои тексты не будут содержать столько низменных слов! — Мечтай, — добродушно сказал Халлбйорн. — Мои тексты будут САМЫМИ низменными, и в этом будет наша фишка. Только, бро, я хочу сказать, что мне хоть и важны деньги, но я иду в музыку и именно в музыку, потому что люблю её (чуть меньше, чем Хил, но больше, чем мотоциклы) и хочу получать деньги за то, что люблю. Понимаете? Бджорг и Гереон переглянулись, кивнули Халлбйорну, позволили лёгкие улыбки, настроились на позитив, интерес, внимание и снова кивнули — давай, мол, жги. Халлбйорн начал с того, что поменял название группы. Она называлась «Lachen», а стала «Lachen and pornfilme». Бджорг и Гереон округлили глаза, но приняли «маркетинговый ход». Халлбйорн понимал, что Хилдегэйрд будет иметь ему мозги, выговаривать за новую одежду в первые дни, поэтому под обещание приумножить сумму взял в долг деньги у Бджорга. Гереон напрягся, думая, отдаст ли Хал долг его другу, и вскоре убедился, что Халу можно верить. Халлбйорн не исчез. Он не скрывал своего адреса. Он сказал Хагену и Либерту, что с удовольствием познакомит их с Хилдегэйрд. — Она моя женщина. Она, Господи боже, чёрт побери, значит для меня больше, чем Мэри Остин для Фредди Меркьюри. Бджорг был поражён чистой, сильной любовью нового друга. Гереон же сузил глаза, отозвал в сторонку Халлбйорна, когда Бджорг ушёл к тусовщикам поговорить о гитарах, и спросил: — Послушай, Хал, у тебя были или есть проблемы с алкоголем? Халлбйорн признался, что любит, во всяком случае, любил выпить. С виноватой усмешкой добавил: — Гереон, дружище, я в завязке. И моя Хил… Она тоже обещала не пить. Но я ведь попал в группу, в ВАШУ, в НАШУ группу, а не на сходку ЗОЖников. Так что, надеюсь, меня не будут винить за прошлое. — За прошлое — нет. А насчёт настоящего… посмотрим. У тебя меняется настроение. Ты говоришь про хрень и низменные вещи, а потом — высокопарные речи о любви. Я боюсь… — А ты не бойся. Всё будет о`кей, — Хал сложил колечком большой и указательный пальцы. Всё шло так, как задумал Халлбйорн. Название «Lachen and pornfilme» привлекало народ больше, чем «Lachen». Халлбйорн и Бджорг терзали и любили электрогитары, Гереон отрывался на барабанах. Пел чаще всего Халлбйорн. У него был низкий, с каким-то прорывающимся звоном, привлекательный голос. У Бджорга был лирический баритон, также находивший отклик в сердцах слушателей. Приходился по вкусу народу и почти бас Гереона. Появились пищащие девчонки. Парни с пивом и без пива, высокие и среднего роста, неформалы и с «нормальным видком», стягивались чаще всего к этому безбашенному трио. В том, что писал и пел Хал, находили много смысла. Годами позже Халлбйорн назвал бы это явление СПГС — синдромом поиска глубинного смысла, но заветы «Пикабу» и «Дзена» существовали во всех глубинных смыслах в другом мире. Халлбйорн сочинял и пел сольно или с ребятами на разные не высокоморальные темы. Как некая героиня, условно Хил, ебёт мозг повесившейся в холодильнике мышью, а он зарабатывает как может: «Что имеешь мозг, скажи-ка мне, малыш? Я хочу по-настоящему понять. Где ты видишь, что на полках сдохла мышь? Успокойся, только слово дай сказать. Играю в группе я, Тебе принёс бабло. Завод и вуз — ХЕРНЯ Для тех, кому не повезло. Играть продолжу я, Объездим целый мир. Твой стресс так заебал. Пойдём. Купил презерватив». После трёх куплетов подобного бреда, претендующего на смысл, Халлбйорн выпил двести грамм водки и написал песню о семидесятых: о том, как хотел бы видеть повсюду рокерское и рок-н-ролльное веселье, а не унылые рожи и притворство интеллигенции. Он рифмовал слова «рок» и «рот», приправляя их глаголами, которые Гереон, как и другие подобные по смыслу части речи, любил называть низменными, но против которых не возражал. Он, как и Бджорг, где-то офигевал, где-то пожимал плечами, но исполнительно бил в барабаны. Бджорг и Халлбйорн насиловали — без обещания жениться –электрогитары. По сравнению с их действом микрофон, расположенный между ног неистово танцующегося или лежащего на сцене того иль иного рок-музыканта (от никому не известного Ганса из Германии, Бьорна из Швеции, мистера Смита из США, желающего сменить гендерную принадлежность Марка до Фредди Меркьюри), был актом посвящения в монахи. — Я реально приношу бабло, — сказал он парням из своей группы, а затем Хилдегэйрд, выложив перед ней хорошую сумму. — А ты говоришь «завод, завод». Хил округлила глаза. В её взгляде читались и радость, и не ушедшие ещё переживания за будущее. Она прямо сказала, что за будущее только начинает переживать. Ей кажется, что впереди самые тяжёлые времена. — В крайнем случае нам помогут родители, — тихо сказала она. — Девочка, ты охуела, — сказал Халлбйорн потрясающе нежно. «Нежный мат» — вот как можно было назвать его голос, который пленил местный народ и всё добавлял известности группе. — Я лучше пересекусь с твоим ёбнутым «дедом» (по-английски он произнёс «daddy» с такой интонацией, будто говорит «grandfather»), чем буду просить что-то у своих родаков. Знаешь, им нахуй не очень приятно, что я… — Что ты пил? — Ну… да. — Твои родители лучше моих. Хилдегэйрд подошла к окну и заплакала. Халлбйорн протянул слюну между зубов, как иной парень, раздражающийся от женских слёз, а затем встал рядом с Хил и обнял её, уткнулся в её волосы. Вдыхая запах её напряжённых волос, сложенных в простую причёску, он думал, что всё реально должно быть охуенно. Надо только задержаться в «Lachen and pornfilme» — и всё будет за-Я-бись. (FUck yoursElf) Пользуясь «нежным матом», Хал тянул вместе с Бджоргом и Гереоном: «Я скучаю, малыш, по тебе, в ёбаной Англии. Я не могу без тебя в мире жить в жгучей Австралии. Я скучаю, малыш, по тебе, в городе Бремене. Чтоб всё не пошло по… — тут он делал многозначительную паузу, — где взять нам времени? Знаешь, Я. О тебе. Думаю. Знаешь, Я. О тебе. Думаю…» Он брал образ Хил, дорабатывал его до абстрактного образа девушки, в которой поклонники, но в основном поклонницы могли узнать себя — домашнюю ли тихоню, светскую ли «оторву». Приправлял это матерком. И выдавал неплохой материал. Он миксовал любовь, радость, скуку, переживания с бренностью бытия, серость с проблесками света. А потом приумножал и выдавал столько света, что все нахуй слепли! Он е-ба-шил! Сцены и цены росли. «Lachen and pornfilme» заслуживала уже даже чего-то большего московских Лужников. Во всяком случае, так думал самый прорывистый, самый нахальный участник, самый новый участник группы. Хал, Бджорг и Гереон видели уже далеко не один плакат с названием группы и своими именами. Хилдегэйрд познакомилась с парнями из группы. Она заварила и налила им чая, организовала стол на общие деньги. У всех потекли слюнки от видов чипсов (спустя годы те, кто помнил ту встречу и был жив, провёл параллель с богатством чипсов из второй части «Отеля Трансильвании») и морепродуктов. Бджорг добродушно, но глуповато смеялся, а Гереон серьёзно сказал, что она будет хорошей женой, только, вероятно, ей придётся приструнять пылкого Хала. — Пылкого? — спросил Бджорг. — Гер, ты что… проверял его пылкость? — А ты разве нет? Хилдегэйрд замерла, будто услышала страшный разговор, а потом засмеялась с ребятами над темой надуманного гейства и сказала: — Больше всех Халу доверилась и Хала проверила я. Так что завидуйте, радужные парни! — Тут она поиграла со словами «guy» и «gay». Она погрустнела: — А знаете, когда всё радужно, потом радуга может исчезнуть и… –… с ней исчезнет сундук лепреконского золота, — закончил Бджорг. — Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Дальше Хал была весёлой и лёгкой. Хал, Бджорг и Гереон — тоже. Но хорошее действительно закончилось, когда мэр города, ссылаясь на несколько разных законов, и двое местных отвратительнейших людей (мужик и баба, оба — с разными фамилиями на одну букву «М»), бдящих за моральным обликом населения, пообещали штрафы и геенну огненную всем свободолюбивым творцам, цитата — «В особенности «Lachen and pornfilme». Нескольких повстанцев оштрафовали на крупные суммы. Эти ребята приуныли и думали теперь не о пении, а о том, где ещё подработать, в какой банк пойти за кредитом, дабы жить. Просто жить! Они были благодарны, что им не испортили биографии, что у них не отобрали документы. Им оставалось тихое возмущение, хотя само словосочетание «тихое возмущение» звучало как оксюморон. «Lachen and pornfilme» играли в закрытых клубах. Но на клубы устраивали рейды. Не каждый хозяин заведения соглашался на контракт с рок-, точнее даже, рок-панк-группой, известной «частушечными» мотивами, рождёнными из-под пера солиста. У группы появились «голые» дни, которые нельзя было заполнять ничегонеделанием, как в старые добрые времена, когда тебе всё или почти всё разжёвывают и кладут в рот папа с мамой. — То есть у нас опять нет денег? — спросила Хил, когда Хал пришёл после очередной неудачи. — «Нет», «нет». «Нет», «нет». Заладила. Заработай! Или ты будешь меня гнать на завод? — Я не очень хорошо себя чувствую, — призналась Хил. — Зато я, блядь, охуенно! — Хал хлопнул себя по пустым карманам. То есть в карманах были пара монет и ключи от дома, формально их нельзя было считать пустыми. Он обратил внимание, что его девушка действительно какая-то уставшая, бледная, почти зелёная, хотя мало что делала по дому. — Ладно, ложись. Подумаем, чё можно сделать. Работать надо, чё. Я согласен с тобой… У Хала в запасе было много новых идей, но все они — насчёт стихов и музыки. А стихи и музыку ему запретили. Тогда он попробовал сунуться к другим группам, которые ещё не боялись выступать. Таковых оказалось немного, и у них хватало своих поэтов. Один раз Халлбйорн, однако, заработал у них, но почувствовал, что так он изменяет Бджоргу и Гереону, становится шлюхой. Нет, предавать друзей он больше не собирался. Спустя некоторое время в гости к Хилу и Халу постучался Гереон. На своих могучих плечах он буквально принёс мешки со всяким добром. Если бы он был в красном одеянии, а в не в джинсах и белой футболке с чёрным черепом, а мешок был бы тоже красным, а не серым, он бы сошёл за Санта Клауса. Он, подобно волшебнику, оставил мешок у друга и его девушки и без лишних слов положил на их стол две крупных купюры, а также газету с объявлениями о работе. — Спасибо, дружище, — коротко сказал Халлбйорн. Он попросил Гереона остаться, но тот не мог. — Прости, друг. Я всегда буду помнить «Lachen and pornfilme», то, что делал для нас Бджорг, то, что сделал ты (с тобой мы офигеть как поднялись, да?), но теперь мы простые рабочие. Занимаемся музыкой и стихами тихонько у себя. Может, ещё настанут светлые времена, а? Хал неопределённо хмыкнул. — История циклична, — пожала плечами Хил. — Кстати, Гер. Понимаешь, когда нужны были деньги, я пошёл… — Я не сержусь и не считаю тебя предателем за то, что ты написал стихи о девушке в яблочном повидле для группы «An apple», — улыбнулся Гереон. — Ох, так ты знаешь… Спасибо, Гереон. За всё спасибо. — Ладно, пока. — Пока. Халлбйорну стало легче на душе. С каким-никаким позитивом он первым делом стал читать газету, а потом только вместе с Хил тронул дары Гереона. — Ух ты! Здесь написано, что можно выиграть автомобиль! — У Халлбйорна заблестели глаза. — Ох, — произнесла Хилдегэйрд, которая на сей раз хотела сменить пластинку «Завода» на «Грузчика». — Где это объявление? Покажи. Она взяла газету. — Хм. А это интересно. Хал, я думала, это лохотрон. А здесь какой-то… — Хил сощурилась, — Гус-тав Шва-ген-ва-генс, дал же бог фамилию, мотивирует выигрышем автомобиля. Если ничего не выигрываешь, всё равно дают работу. А ты справишься с автомобилями, потому что ты справляешься с мотоциклами. — Её взгляд скользнул ниже. — Блядь! — Не ругайся, — сказал Халлбйорн так, словно не ему принадлежали тексты почти всех песен «Lachen and pornfilme». — Что? Хал побледнела. Она снова стала такой, какой была недавно, когда ей нездоровилось. — Мужик этот страшный? Хил кивнула. Густав Швагенвагенсен вправду выглядел устрашающе, будто бы он был создан для подлостей и, судя по его дорогому костюму и надменному лицу, управления людьми. Но Хил поразило другое. Речь шла об автомобильной компании отца. Хил сказала об этом любимому. Хал вздохнул. — Отца так отца. Я должен был догадаться, что вакансия связана с его фирмой, с чьей же ещё? Он ведь у тебя крутая шишка. Хил сжала нижнюю губу большим и указательным пальцами и осторожно сказала: — Хил, милый, ты можешь выбрать любую работу. И я. И я тоже работать буду. А то в самом деле… что я тут расселась, как королевишна? — Она окинула взглядом дом. — Прости, что я критиковала… «Lachen and pornfilme». — Да не критиковала ты, — озабоченно вставил Халлбйорн, просматривая другие объявления и возвращаясь к «выигрышу автомобиля». — Будь кем хочешь. — Она постаралась не добавить «Лишь бы у нас были деньги». — Есть и другие работы. Где не нужно общаться с моим отцом. Хотя фирма моего отца настолько крупная, что, возможно, ты поговоришь только в отделе кадров и с рабочими ребятами. Да! Именно так! На это раз Хилдегэйрд ошиблась. Когда Халлбйорн решился прийти на работу по «выигрышу автомобиля», его вовсе не в отделе кадров, а в своём изысканном кабинете встретил сам Вольфганг Винтерхальтер. Владелец компании был полон решимости. Создавалось впечатление, что он ожидал именно Халлбйорна. — Здравствуй, Халлбйорн Штольц. Видишь, я запомнил как тебя зовут. — Здравствуйте, мистер Винтерхальтер. — Хм. У тебя память не хуже моей. А ведь я тебя ждал! Я хотел с тобой поговорить! Отвечаю на вопрос, который вижу в твоих глазах. Нет, я ничего не спланировал. Просто я верил, что ситуация с деньгами какой бы то ни было цепочкой приведёт тебя ко мне. Это случилось немного позже, чем я ожидал. Халл наморщил лоб. — Мой друг принёс мне газету, в которой я увидел объявление. Я понял, что пойду в вашу компанию. Если вы против, я найду другую работу. Ваша вакансия была не единственной. — И зачем-то ляпнул, сказал, не мог удержать в себе: — Вы не любите свою дочь. Вольфганг сверкнул глазами. Халл съёжился, подумав, что «свёкр» сейчас убьёт его. — Нет, — признался Вольфганг. — Да. И нет. Нет. И да. Я расскажу тебе кое-что. Тебе, отвратительная помойная крыса! Тебе, не имеющему интеллигентности в крови. — Я не из высокого общества, я матерщиник, но в жизни не называл никого помойной крысой. — Знаю про мат. Слышал твою группу, — скривился Вольфганг. Халл подумал, что отец его девушки похож на хмурый лимон и зачем-то представил, как на натюрморте, лежащие рядом подгнившие лимон и апельсин. Вольфганг зашагал по кабинету. Он не мог говорить спокойно ни секунды. — Меня в детстве бил отец. Вернер Винтерхальтер. Дедушка Хилдегэйрд и Риты. Не знаю, что это за проклятие!!! Но я знаю, что если дед бьёт отца, отец бьёт сына. У меня сложилось несколько по-другому — я отец не сына, а двух дочерей. И… Хил я действительно не люблю или люблю не так сильно, как Риту. Меня разрывают противоречивые чувства. Это страшно. — Пройдите курс лечения у психотерапевта, — смело произнёс Халлбйорн. — Какой ты умный! Думаешь, я никогда ни к кому не ходил и не закладывал доллары? Дед бьёт отца. Отец бьёт сына. Сын бьёт своего сына. Целая династия! Бьют! Ненавидят! Любят и ненавидят! Ненавидят и бьют! Это мантра. Программа. Грёбаную программу не исправят девяносто девять из ста шарлатанов. И мало что сделает один из ста умников с красным дипломом психолога, как, впрочем, и психотерапевта. Я лечился. Я пил лекарства. Я много работаю! И не могу позволить отдых самому себе, иначе тут всё прогорит. Я… Я ненавижу тебя, потому что ты из низших слоёв общества, но ты лучше меня. Я ненавижу тебя, потому что ты помоечник, отобравший У МЕНЯ дочь. — Подобравший, — поправил Вольфганга Халл. — Я увидел, как тёзка Моцарта выбрасывает что-то из окна. Пригляделся — девушка. Красивая! — «Красивая», — криво усмехнулся Вольфганг. — Рита… красивая блондинка. Я знаю, что Хил рождена от меня, но она как приблуда. Она совершенно не похожа на меня. — Это очень хорошо, — радовался Хал. — Знаете, мне ничего от вас лично не нужно. И Хил тоже. У меня не так много времени, чтобы бесконечно слушать о ваших детских травмах, уж извините. И нам с Хил не нужны слова о вашей ненависти, как и слова — только слова — о вашей любви. Нам достаточно нашей с ней любви. «Помоечной», если хотите. Короче… Я могу идти? Мне оформляться, работать или как? Вольфганг остановил Хала. — Если кто-то узнает о том, что я тебе сообщил, я перекрою тебе кислород. — Сильнее мэра и культурных шишек? — не испугался Халлбйорн. — Сильнее, — пообещал Вольфганг. — Если ты будешь молчать и особенно не станешь, говоря вашим языком, трепаться моей дочери, будешь работать. Парни посмотрят, что ты можешь. Ты ведь разбираешься в мотоциклах? — Да. — С ними и будешь иметь дело. Мастеров по автомобилям нам хватает, а вот по мотоциклам — не поверишь, нет. Мне даже интересно, каков ты в деле. Халлбйорн вышел из главного кабинета всей автомобильной компании под завистливые и удивлённые взгляды секретарш. Знали бы они, что завидовать нечему! А ежели они знают о переменчивом характере, возможно, психической болезни владельца компании, что их держит подле него? Неужели высокая зарплата? Или?.. «Секретутки» — подумал Халлбйорн, поворачивая к отделу кадров. Ни одна из них не подняла свои сочные ягодицы, дабы проводить его. Вольфганг заперся на ключ, ответил на пару звонков, а на третий почти крикнул «Меня нет!», опустился в зеркало и достал таблетки, в этикетках которых не все обычные люди, но любой фармацевт угадал бы нейролептики и транквилизаторы. Вольфганг выпил по две таблетки из двух флаконов и, подобно алкоголю, выдудлил наспех сделанную смесь из валерианы, пиона и пустырника. Ему было плохо, но стало лучше. Немного.