Гранатовый вкус гвоздики. Возраст гордости

      И всё-таки зима пришла и в этот город. Она триумфально притащила за собой короткий день и быстро текущее время. Не успел гражданин хороший с первого подъезда откопать из-под сугробов свой синий пэжо и укатить в точку «бэ», как авто снова нужно было выкапывать, чтобы вернуться к первому подъезду. Не успело выйти сонное дитя на первые пары под тёмными сумерками, как уже оно плелось с последней лекции всё под теми же сумерками обратно домой. Сутки стали измеряться двумя мерами: перекур и обед. Зимой хватает три перекура, чтобы наступил перерыв на обед, и два перекура после, чтобы уйти домой.       Время пролетало как щелчок, и утро с вечером зажимали в крепкие тиски световой день.       Прижав нос к окну, Ник с паникой отмечал, что всего успел-то сделать, что проснуться и умыться, а уже минул час. В календаре он зачеркнул число. 10 ноября. Осталось полтора месяца. Им с Костей. Его отъезд стучал вечерами по окнам и... Всё-таки Канада.              «Школа при российском посольстве дала разрешение на работу без отработки в университете. Выслали билеты на самолёт. 9 января вылетаю в Монреаль»       Ники прижал телефон с сообщением  к сердцу, зажмурился. Так быстро, так скоро и к этому никогда не привыкнешь. И да, там, в Канаде, у Кости действительно есть будущее, перспективы, цели. Ему надо, отпускать его надо, но...       «Сегодня с отчимом кухню увозим из квартиры в гараж. Приходи. Без тебя я завяну ❤️»       «Тут кое-какие пластинки остались. Не забудь их забрать как придёшь 😌💋»       «Теперь будем вместе ездить в «Монреаль» на трамвае. Только что продал машину 🙉🚉»       Это происходило. Переход от одной жизни к другой. Об этом Костя излагал лишь короткими сообщениями, — знал, что лично не скажет, с глазу на глаз, изящно обнимая ручку Ники перед поцелуем, — не сможет признать, что день за днём разбираешь прошлое как пазлы и сжигаешь частицы той, прежней жизни, безвозвратно.       Не готов. Ни к чему: вывезти плиту из кухни — ведь Ники так любит, когда они ужинают вместе, зеркало убрать из ванной — ведь после душа им обоим нравится смотреться в него и находить, что неизбежно становятся похожи друг на друга. Один лишь стол в углу, личный уголок счастья Субботина, оставался на своём месте. До победного конца.       Зима. Каким-то чудом Ник отыскал в ней что-то действительно хорошее. Пробки. О, какое это блаженство — знать, что, выйдя из дома, ты утром и вечером можешь встать на дороге в старый добрый затор на час или два. От того с утра Софья Павловна, ставшая за последнее время более надменной и сухой, не успевала сыну присесть разговорами на уши. Пробки, она опаздывает. Вечером, по той же причине, ранее бежавший с открытыми ручками к маме, Никитушка убегал из дома раньше времени, покуда мать только разворачивалась для чтения нотаций.       — Потом мам, пробки.       Он чуял её фальшивую заботливость и прятался от минутного столкновения взглядами на пороге.       Соня своего не упускала. Быстро выскочив из кухни с кружкой кипятка, она неслась на лестничную площадку и убегающему сыну в спину кричала свои наставления так, что слышала вся округа:       — Пока ты живёшь в этом доме, в моей квартире, ты должен, слышишь, обязан быть в час ночи. Уясни это раз и на...       Издевательски дверь подъезда хлопнула Толмачёва-младшего по спине, выталкивая на улицу. Нет, всё это не жизнь — вечно контролировать то минутную, то часовую стрелку попеременно, и бежать домой, чтобы вернуться секунда в секунду. Бояться, что мать узнала. Всё это нельзя. Нельзя.       Однажды с утра Ник взял футляр с саксофоном, бросил туда сменное бельё, и, не сказав родителям ни слова, покинул квартиру. Навсегда. До завтра. Уже такой промежуток как «сутки» казался ему вечностью.       Мам, пап, простите.       Он прошёл через родной двор и вдруг остановился, обернулся. Грудь сжала необычная боль, наполовину приятная. Она бывает у всех, когда одна семья заканчивается и начинается другая. Ты вырастаешь, и первый взмах крыльями он всегда нахальный, болезненный. Но лететь надо, без этого жизни нет. Нет. Крепко Ник сжал ручку футляра. Ветер тянул его за волосы назад, морозный воздух, проникавший через ноздри, кружил голову. Без сожалений, надо взмахнуть. Быстро парень пересёк арку, нырнул в один двор, затем в другой и зашагал быстрее. В левой руке — саксофон, в правой — связка ключей: от подъезда, от первого замка, от второго («не нажимай на него, плавно, как я учил») и от сердца. Четвёртый Ники хранил особенно бережно, грея в кулачке как расцветающий бутон. Уже не сын, а чей-то любовник.       Ах, Костя. Застать бы его сейчас спящим. В том редком состоянии ребячества и божественной невинности, когда, руки и ноги его обняв, хочется стать огромной частью сна. Проникнуться им: сесть холодным сугробом у ног и любоваться тем, как временами мило под щёку Кося подгребает подушку и по-ангельски держит руки перед собой. Мычит иногда от сладкого сна и елозит как будто ищет кого-то. Лучшее зрелище, которое Ник мог смотреть в пятичасовой версии, не прерываясь на рекламу. Или да! Можно ведь раздеться до гола, аккуратно лечь под боком Коси, не разбудить его и, крепко обняв, зарыть нос в его ключицах, а утром долго, не открыв глаза, целоваться и думать, что это ещё не реальность, а сон. От своей идеи Ник захохотал и ловко заскочил в подъезд, всегда безошибочно угаданный.       Соседи, подпитавшись сплетнями за месяц вдоволь, Костика перестали замечать. Не здоровались, помощи его не просили, вопросов не задавали. Все решили, что квартира на четвёртом этаже пустует. И чёрт с ним. Кто-то туда всё ещё ходит, таскает на подошве снег да грязь, поэтому каждый раз Никита чувствовал в спину долгие взгляды постояльцев дома.       — Дверью не хлопай! Здесь люди живут! — на его «добрый день» отозвалась милая старушка, хвалившая ещё в августе парнишку за музыкальные способности. Он прошмыгнул теперь мимо, быстро затопал по лестнице наверх. А она тянула свою голову и голосом догоняла. — И всё ходит сюда, и ходит. Что, дома своего нет? Куда только родители смотрят... Раздолбаи одни вокруг.       Парень спрятался в одежду, ушёл в себя, стараясь не побрякивать ключами. Урок истории, параграф пятый — гонения. Старушка всё ещё бранилась, взявшись выметать пыль незваного гостя со ступеней, а гость засвистел марш сегодняшнего дня и любовно, «как ладошкой холодной под одежду», повернул ключ в замке. Дверца щёлкнула, тихо охнула. Добро пожаловать домой.       В квартире Субботина с раннего утра никого не было. Чисто, почти пусто. Остаток вещей стоял в трёх небольших коробках в углу, где некогда был шкаф, вешалкой для одежды служила теперь дверь ванной. Не сняв куртки, Ники на носочках прошёл до букета кремовых гвоздик в хрустальной вазе. Вздрогнул, краешком губ поцеловав один цветок. Ещё такие свежие, хотя он их принёс неделю назад. Запах щекочет ноздри и сколько памяти способен воскресить один мягкий бутон: с перрона вокзала в кофейню погреться, пешком домой и «пять секунд, я за хлебом», а в руках уже цветы и нетерпеливое мычание на весь подъезд от первой до последней ступени.  Никита поднял глаза к потолку, спиной прижался к голой балконной двери. В этот отъезд Кости шторы исчезли из квартиры в первую очередь. Теперь окна покрывала тоненькая первая изморозь, которую ещё можно сдуть теплом своего дыхания. Пусть всё будет как на витрине: солнца лучи и тайный ночной свет заглядывают с улицы, соседние дома смотрят случайно, а тут они: оба двое в постели, на кухне, в прихожей. Тепло от ладони Толмачёва распространилось от одного края до другого, сделав стекло совершенно прозрачным. Скулы Ники дёрнула ностальгическая улыбка. Сюда когда-то входил мальчик — стоял, мялся и ни одной пуговицы не мог расстегнуть, пока не будут наглухо задёрнуты шторы, — ни полоски света, пожалуйста. Был ли тот мальчик или его выдумали? Пускай его не было. Никогда.       Он был теперь синонимом слову «счастье», когда, включив случайную пластинку в проигрывателе, начал безошибочно подпевать ей и взбивать на кухне тесто на быструю руку для картофельных лепёшек по старинному еврейскому рецепту семьи Рубановых-Толмачёвых. Пирожково-букетный период. Ушёл в Субботина, вернусь не скоро. В те редкие моменты совместного ужина, которые устраивал Толмачёв, Костя становился его огромной частью: хрустел котлетами приготовления Ники и закрывал от блаженства глаза, дегустируя суп «по рецепту тёти Лары». Когда один пробует еду другого — это что-то большее, чем любовь. Это то семейное, что ушло из жизни Ники с начала зимы. Семья, которую он перестал чувствовать вчера — это был первый ужин, когда мама не сказала никому «приятного аппетита», а отец задумчиво молчал и ел так неспешно, что разогревал суп дважды. Родная квартира стала остывать.       А как же здесь тепло. В неофициальном пристанище. Квартира двадцать пять. Вдоволь Никита отрепетировал свою программу для завтрашнего вечера на саксофоне, отложил для себя ещё пару пластинок Кости в сторону, переслушал их. Подходило время вечернее. Обед был готов, ужин приближался к состоянию золотистой корочки. Ник успел подремать, с полуулыбкой  глядя на фрегат под стеклом на столе, проснулся и, испугавшись, что проспал Косю, побежал в магазин за вином. Но Костя не явился. Не отвечал на звонки, сообщения, и, когда небо покрылось тёмно-синими сумерками, он всё ещё был где-то. Не дома.  Ник сжимал нервно руки свои. Он с кем-то. В трагичные исходы Толмачёв не верил. Да и, разве, можно? Это же Костя: одной рукой Бог его карает, другой по голове гладит. Увольнение уже было, значит всё, хватит на его век страданий. С кем-то. Чёрт. Толмачёв покусывал губы, мерил комнату шагами и холодел от неведомой опасности. Ещё один дозвон и — тишина. Да, это всё-таки могло случиться — где-то прямо в этот момент Константину лучше, чем с неопытным, капризным, идиотским мальчишкой Никитой. Как там звали последнего? Мирослав?  А сколько парней из клуба за все годы положили глаз на угрюмого джентльмена Субботина. Свободолюбивый лакомый кусок. Сколько их там, сотни, записавших его номер телефона? С хитрой наглостью ждут, чтобы урвать шанс увидеться с ним, провести ночь, кому-то и часа хватит на всю жизнь. Ведь скорый отъезд из страны такая заманчивая причина — встретиться, познакомиться. Напоследок. Ник сел на кровать и стал раскачиваться туда-сюда, сотрясаясь от живости своих представлений. Ревновать некрасиво и он обещал Косте так больше не дурковать — бывшие есть бывшие, забылось. Но его всё ещё нет. Соврал. Толмачёв зажмурился. Дважды его кулак нанёс одеялу увечья. Костя мог утаить в своём послужном списке человек пять. Тех пять эпизодов, о которых по праздникам, но ёкает его сердце. Пятеро особенных, тайных. Они есть у всех , они... С Костей. Тесно в дурной голове переплелись разные ощущения. Колючие мурашки раздражали спину Ники, но мягкое приятное тепло опускалось до самого низа его тела. Извинительно ладони прижались к одеялу и веки Толмачёва медленно сомкнулись. Явился образ Кости: как наяву стоит он перед кем-то на коленях и снизу- вверх влюблённо смотрит в чьи-то глаза: зелёные, голубые, чёрные, медовые. Но среди них нет карих. Он с кем-то из той пятёрки лучших. Или со всеми сразу. Одновременно. Не с Ники. Стало жарко дышать — чертовски приятно. Ник расстегнул две пуговицы рубашки. Жар. Нет, это не температура. Это внутри горит. Глубоко. Нарастает ревность как нечто тёплое: она странно похожа на влюблённость — слепая и нежная. Нервные окончания язвительно сильно дрожали от образа неверного Коси. То от злости, то от удовольствия. О, как его хочется вернуть. Сейчас. К себе. Завоевать, взять силой, приковать к себе, обойтись с его телом страстно, нежно. Руки Толмачёва крепко сжали одеяло. О, эта ревность. В ней ты понимаешь, что от любви, действительно, сходят с ума.       Пришёл Субботин лишь поздним вечером, ближе к девяти. Быстро Ник заполз на кровати под покрывало, закрылся им до самой макушки и обидчиво отвернулся к стене.       Не включая свет, Костя заметил, как его кровать дышит. Улыбнулся. На кухонный стол приземлились пакеты с продуктами.       — Не делай вид, что спишь. Тебя из дома выгнали? Время девять, а ты здесь.       Ники качнулся на своих внутренних демонятах. Злость, она только-только утихла, исчезла, но стоило явиться лёгким интонациям в бархатном голосе, как всё былое проснулось.       — Время девять, а тебя ещё нет здесь. И где ты шлялся весь день? — гаркнул парень из-под одеяла.       Костя нахмурил брови. Твёрдый тон мужчины. На Ники это не похоже. Субботин хотел было снять с себя рубашку, освободиться от туго затянутого пояса на брюках, хитрым движением вползти в чьё-то уединение, но не стал. Придётся за кем-то бежать по подъезду. Видимо.       — Ездил за справками в полицию, бэтэи, — он лишь лениво расстёгивал своё пальто, не спуская глаз с кровати, — проторчал в налоговой, оформлял страховку. В общем, ничего интересного.       — И где тебя задержали до девяти? В налоговой? — злобное одеяло распалялось до деспотизма. Спокойный и честный, слегка манерный голос Субботина был явно не тем, на что рассчитывал Ники.       — Нет, в ресторане. Так ты что из дома ушёл? И что это за слова такие... Шлялся. В тебя твоя мать вселилась? — Костя подошёл к кровати и сдёрнул покрывало в сторону. — Отправь её, пожалуйста, интеллигентно домой.       Если всю темноту планеты собрать воедино и погрузить в одну маленькую квартиру, то и глаза, и все примечательные черты лица будут всё равно ощутимы Субботиным. Он будет знать как его парнишка дышит, он будет на расстоянии слышать его сердце, читать его мысли. И понимать, что...       Ник вскочил с кровати, держась от Субботина подальше, и процедил сквозь зубы:       — Сам разберусь.       Руку бы взять, поцеловать, но Толмачёв отмахнулся и громко затопал на кухню.       Костя не успевал понять, скучал или переживал всё это время за мальчишку, или позволил себе на день, целый день забыть о нём. Губы сжались. Забыл. Он крепко сомкнул веки и вздохнул. Замотался и забыл о нём, сука.       — Прости, — виновато Субботин покачал головой, ступая за Толмачёвым по пятам. — Так тебя выгнали или сам ушёл?       Ник ходил по кухне, возвращался в комнату, метался по редким предметам глазами.       — До часу ночи у меня корпоратив у нефтяников в «Монреале», — он изложил легенду своего отсутствия дома и, наконец, взглянув на Костю с неодобрительным тоном, поставив руки в боки, излил свою подозрительную злость. В глаза. — С кем это тебя по ресторанам носит? И без меня.       Иногда, задержавшись глазами полностью и целиком на мальчишке, Костя постигал всю душу Ники. Каждую случайную эмоцию хватал за хвост и разглядывал как диковину с художественной выставки. Это было не трудно — увидеть огонёк нежности и хитрости в глазах смотрящего. Очень даже.       — А-а-а, ну я понял, — лукаво улыбнулся Костя, включаясь в игру без правил, — и что нынче заказывают нефтяники? — он медленно начал раздеваться. Вынул края рубашки из-под брюк и кивнул Нику. Он ведь любит этот процесс — раздеть.       Но парнишка отвернулся. Вблизи янтарные глаза смешивались с запахом виски и незнакомым запахом на рубашке. Что это? Ваниль, табак? Том Форд?       — Ты на мой вопрос ответь, — Ник вернулся в комнату на нейтральную территорию — к столу.       — Ты не отвечаешь на мой вопрос, следует, и я на твой не обязан, — руки Субботина потянулись ухватиться за своё худое чудо. Мальчишке захотелось поиграть в дядю, что-ж, это бывает. Костя наклонился к скулам его, проверяя на дерзость. Голова Ника дёрнулась в сторону. Мужчина усмехнулся. Дерзость на месте.       Мужчина поднял руку до груди, по налитым чувством злости рёбрам, по подбородку кончиком пальца, ладонь на губы и попался. Раз, два...       Ник резко выставил колено между ног Костика, едва резким движением не прибив к углу стола его дорогое и нужное достоинство.       — С кем ты был? — серьёзно повторил вопрос Ник, норовя зубами изучить ребро ладони противника.       Костя охнул. Неожиданно. Прелестно. Он видел как грудь Ники раздувается от возмущения и его соски твердеют, задевая ткань рубашки часто, резко.       В глазах янтарных слегка поплыло.       — Знаешь в чём прелесть, когда ты гей в России? — Костя наклонился к мочке уха парнишки, тихо засмеялся. — Меньше шансов, что  твоего парня уведут...       Закипело. Он усмехается, играется, он не всерьёз озабочен тем, что оставил без внимания своего Ники.       Ах. Парень-ангел схватил Субботина за шею, чуть сжал её и, отстранив его от себя, процедил сквозь зубы:       — С кем ты был?       Костя задышал чаще.       —...ещё меньше шансов, если ему уже ближе к тридцати.       Ладонь к бедру. Ведёт ввысь. Он злой, конечно Толмачёв дать мужика решил, но ах и ох ещё не умел. Ткань у кармашка его брюк натягивается, рельеф у замка растёт и... Он не игрок в такие игры. Лишь новичок.       Ник наотмашь сбил руку Субботина       прочь.       – С кем.ты.был? — всё ещё не отпуская шею, парнишка крепче сжал скулы Константина, высокомерно глядя в его глаза.       Закружилась голова. Мужчина закрыл глаза и не сдержался, застонал. Прямо сейчас он открыл в себе удовольствие от ревности. Истинное, жаркое. Толмачёв, не сбавляй.       — А можно ещё раз так? — Костя ласково попросил вернуться в глубинно-грубый голос. Повтори, повтори же.       Но Ник ловко отвернулся. Дыхание кончается. И он, такой дерзкий и властный, тоже.       — Это твой очередной бывший?       Костя прижался к спине Ники, схватив его за ворот рубашки. Развязно крепкая рука прощупала упругое полушарие под брюками саксофониста.       — Нет, не так, а «с кем ты был?».       Ник снова ударил его по руке.       — Ещё одна тайна, в которую ты не хочешь меня посвящать, да?       — М-м-м пахнет вкусно. Накормишь? — попытался перевести тему Костя, но это уже невозможно.       Они оба ненавидели говорить о разном, не отвечать на вопросы друг друга, бросать разговор на поопути и всё, чего Ники сейчас не хотел, происходило с ним: нежный поцелуй на плечико, руки не слушаются и всё ещё тискают ягодицы. Когда врут, когда скрывают, когда изменяют ведут себя так — нарочитая любовь. Вызывающая.       О, Субботину действительно есть, что скрывать.       Толмачёв быстро выскользнул на кухню убирать кастрюли с ужином. В унитаз. Двери ванной застучали, крышка унитаза заскрипела.       Костя застыл в недоумении. Он что взаправду? Не играет?       В руках Ники блеснула кастрюля, туалетный бак сделал тихий рык.       Лицо Субботина вытянулось от удивления.       — Ник, ты же не всерьёз.       — Нет ответа — нет ужина, — Толмачёв кружился в водовороте своих страстей и сам не ведал, что творит, что думает. Но нравилось, чёрт возьми, быть внезапным, диким. Балансировать и не понимать — это уже ненависть штормит, или ещё пока страстная ревность?       Костя занервничал, приглаживая свои волосы. Он что-то делает. Неправильное и не в ту сторону. Но что? Что? Игра выскользнула из его рук и ожидание, что Ники прямо сейчас не уйдёт, было чёртовым мучением. Не уйдёт ведь, пожалуйста.       Уйдёт. В отрыв. Развязный, с одной расстёгнутой пуговицей на груди и взъерошенными волосами. На его губе запечётся алой скудной капелькой крови укускус. Толмачёв шёл к своему объекту ревности, и с каждым шевелением мышц собственных бёдер кайф подкатывал ближе к самому краю. Эйфория обладания — она уже здесь. Парнишке нравилось управлять этим вечером, выстраивать план самому. И всё туже и туже натягивать поводья, меняя эмоции Субботина.       Ники не смотрел ему в глаза, а наблюдал, как медленно и плавно кадык Константина двигается то вверх, то вниз, разменивая воздух на жажду.       Невольно Костя упёрся спиной в стол и вернулся к затее с раздеванием. Сейчас, сейчас он заставит мальчишку забыть своё отсутствие. Сейчас заполнит.       Но Ники схватил его за запястья и развёл руки в стороны, выкручивая кожу до крапивных пятен.       — Я задал простой вопрос и ты на него не отвечаешь. Всё, — прорычал Толмачёв и непринуждённо, без милости, начал вынимать пуговицы из рубашки своего грешника.       У Субботина ёкнуло. Бёдрами он заёрзал по краю стола.       — Ну прости, — надутые губы прибегли к попытке поцелуя в скулы.       — Не трогай меня, — дёрнулся Ник.       — А если волшебное слово?       — Не.трогай.меня, — Ник развёл бёдра Субботина в стороны и стал расстёгивать его брюки.       Летом Никита много учил своего Косю играть в шашки, — «Это игра. Всего лишь. Мозговой штурм и не более». И Костя верил наивно, что они просто коротают вечера. Но наученный дедушкиными приёмами Толмачёв частенько показывал, что здесь, как и в шахматах — ты рано или поздно начинаешь жаждать победы. Своей. Кто бы перед тобой ни был. Рано или поздно этой игрой можно наказать человека.       И Ники наказывал. Он вышел в дебют, одним лишь взглядом совершая новый ход.       — Маленький принц превращается в мужчину, — покачав головой, заметил Костя, слушая как пьяно, слишком медленно Ники возится с его рубашкой. Трясутся пальцы. Хочет. Уже да. — Знаешь, я думаю что ты лишаешься девственности, когда повышаешь на кого-то голос.       Брюки Субботина спустились вниз. Под синей тонкой шерстяной тканью скрывалась неприлично натянутая белая хлопковая ткань белья с шёлковыми вставками. Приятная ткань, где пятнышками растеклись пару капель смазки.       Ник сглотнул.       — Ты...       — Как всегда рад видеть тебя, — победно Костя развёл руки в стороны, выгибаясь так, чтоб его можно было рассмотреть получше.       О, Субботин.       Ник стиснул зубы и ребром ладони надавил на его горло.       — А я — нет. Я звонил тебе, а ты не брал трубку, — парнишка процедил сквозь зубы каждое слово, замечая как предвкушение удовольствия затухает в глазах Субботина. Он уже там. А мурашки они где-то тайно бегут по рукам саксофониста. Ники, сдвинув ткань боксеров вниз до середины, обнажил лишь малую часть набухшего члена. Костя выпил наспех глоток воздуха. Черти в глазах, в мыслях, повсюду. Покоя не дают. Что это там?       Указательный палец Ники провёл по влажной белой ткани и кончик члена застонал, выделяя ещё одну порцию смазки. А ведь и, правда, был. Где-то, с кем-то, раз так легко и по щелчку затвердело.       Костя опустил плечи, позволив себе задрожать от удовольствия.       — Ник...       Он быстро потянул парнишку за брюки к себе ещё ближе, припасть бёдрами к его бёдрам, подвигаться, легко, под молчаливую музыку, и побыстрее избавиться от лишнего, но парень упивался мыслями от измены, вздрагивал, пока низ его собственного живота дрожал в ожидании.       Пуговица на брюках отскочила в сторону. Толмачёв сжал татуировку Субботина и резко вывернул его запястье.       — Не трогай!       Ах,боль!       Костя закатил глаза и заканючил.       — Да очереди везде. Я носился по городу как бешеный.       — С кем ты носился в ресторане, что не мог мне ответить?       Ник пристроил локоть на бедро Субботина как на школьную парту, впечатал свои глаза в лицо любимого обманщика и медленно, едва касаясь, двинул рукой по его члену.       Тот задрожал сильнее.       — Ты никогда мне не говоришь, как у тебя дела в университете. Поговорим об этом, — Костя наклонился к губам с красной трещинкой, желая её облизнуть, но нельзя.       Ники подался вперёд, — рукой, душой и сердцем,— сделал два быстрых движения. Костя закинул голову назад, вынужденно двинув тазом вперёд. О чёрт. Он не позволял себе быть столь слабым, пассивным за всю свою жизнь. Ах, как зря. Этот грубый спектакль был прекрасен и ноющее мужское грубоватое эго Субботина превращалось в тягучую карамель. Продолжай же, милый. Что там дальше? Никогда не прощу? Шлюха? Прекрасно-демоническое сочеталось в карих глазах с невинностью и здорово скручивало терпение Субботина в узел. Ещё немного и Ники сам обо всём попросит, попросит.       Требовательно Ник прильнул к груди мужчины, второй рукой провёл по левому его соску, затем обвёл двумя пальцами правый и хотел было взяться губами за один из, но Костя и его шёпот легли на плечи.       — Тебя уже клеят парни? Отправляют СМС?       Ник поднял взор на Субботина и, не дрогнув ни мускулом на лице, нагло ответил:       — Да.       К щекам прилила кровь. Та, что волнительно, на секунду, отхлынула от кончика члена. Костя часто заморгал.       — И как много?       — Да, — ответил Ник нахальней, замедляя движение рукой по Субботину.       Другие. Есть и другие парни. Те, что пишут — «привет, как дела», подмигивают, приглашают встретиться, прикасаются. Не Костя, другие. Парни бывают бесцеремонны, поскольку знают, что дружба между мужчиной и мужчиной рано, почти никогда не поздно, переходит в постель — как гуманитарная помощь, или влюблённость на пару дней. Времени не много, начинай. Зачем же церемониться? Они умеют войти в чужие отношения и забрать. Навсегда.       От разряда ревности Костя не сдержался, застонал и двинул тазом в ладонь Толмачёва быстрее. Ники вздохнул, его щёки покраснели. Собственные брюки натянулись как парус на ветру и он чуть не ахнул, когда Костя взглянул в глаза виновато.        — С кем ты был? — очнулся ласковым голосом Ники.       — С друзьями.       — Из клуба?       — По интересам? — Костя хотел было усмехнуться, но грубый взгляд Толмачёва не позволил. Для пущего Субботин хотел было перечислить своих знакомых из «25 этажа», — с их заслугами и размерами, но решил, что для Ники это будет слишком. — Нет, не совсем. Надя — моя школьная подруга, работает в рекламе, Тимур — юрист,  у него дети и вторая жена, Вера с Людой — сёстры, учителя французского, и Даниил с Кириллом, они да, встречаются, и держат ресторан «Рапсодия». Мы там ужинали с тобой на прошлой неделе.        Ник не заметил как стал проигрывать. Оставил член Субботина недоведённым и принялся раздевать его до конца, целуя каждый сантиметр тела.       Друзья. Просто друзья. Костя же может просто с кем-то дружить.       — Рапсодия? Я догадывался... Познакомишь? — кончик языка начертил траекторию на ключицах мужчины, и Толмачёв поплыл далее.       — С ними?       — Со всеми, — купол губ хватался за левое предплечье, правое, окончательно стянув прочь рубашку с Константина.       — Ты этого хочешь?       Остановившись на груди, Ники взглянул в янтарные глаза наивной тенью, кивнул и шёпотом ответил:       — Хочу..... Ты правда был с ними?       Костя ослушался прежних правил, взяв Ники за подбородок. Потянул его к своему ноющему правому соску. Губами бы, можно даже зубами, Ник, это же просто...       — Что мне будет, если я скажу правду? — прошептал Субботин.       — Не узнаешь, пока не ответишь, — снова рука Толмачёва вернулась к незаслуженно забытому члену.       И этот ход вырвал из губ Субботина желаемый ответ.       — Да, я не вру.       Руки пальцы зарылись в каштановые волосы. Ненавязчиво, но крепко Костя надавил на макушку Ники. Пускай опустится на колени, пожалуйста, пускай.       И Ники сделал это. Не отрывая взгляда своего покорного, он опустился на четвереньки, поудобней развёл горячие бёдра в стороны и мягкими губами в трещинках обхватили головку. Костя выдохнул громкое «ах» и облегчённо закрыл глаза.       Губы сделали движение вперёд, и Ники тут же отвлёкся от дела. Нет, надо закрыть тему.       — Честно? — спросил он, покорно вглядываясь в лицо Субботина.       Но ответа не было. Как будто Костя ещё смаковал ту первую секунду, когда эти губы, эти нетребовательные, старательные губы, вбирают в себя плоть, влагой окутывают кожу, чуть сжимают её, выдавая свою лёгкую власть и уже чувствуется как нёбо опускается принять поглубже. Но Костя быстрт очнулся и игриво смотрел сверху вниз на Ники. Цугцванг.       Незаметно мужчина улыбнулся и твёрдо ответил.       — Нет.       С прежней ревностью Ник вскочил, оставив возбуждённого парня ни с чем, и ядовитым оскалом вернулся к врущей шее.       — С кем.ты.был? — двумя пальцами Толмачёв поиграл с кадыком Субботина, причиняя приятный дискомфорт, и потёрся бёдрами о ноющий член бедолаги.       Костя быстро расстегнул пояс парнишки, опустил его молнию вниз.       — Много тебя парней клеит? — ревностно спрашивал он, резко развернувшись.       Парень оказался пригвождён к столу. Сдавайте ход, вы проиграли.       — Много, — призывно соврал Ник, не сопротивляясь Субботину, и медленно развёл свои худые ноги в стороны.       — И шлют... — Костя взял его за руку и вернул на свой член. «Двигай» — беззвучно произнесли его губы.       — Шлют, — гордо отвечал Толмачёв, замечая как заводится Субботин. Страшно, гневно. Да, они пишут, сгорают от нетерпения прикоснуться к загадочному Толмачёву, испытать его хрупкость на себе, под собой...       — Даже я этого не делал. И ты так легко об этом говоришь? — недоумевая, спросил Костя, запутывая самого себя: реальность это или ложь. Его ведь могут соблазнять? Верно? Невинного, не знающего эту жизнь...       Ники нагло засмеялся.       — Но тебе же легко мне врать.       Оказалось слишком дерзко.       Перед глазами Субботина встала юность, где никто не верил. Ни в его правду, ни в него самого. Вокруг царил обман, лжепоказания одноклассников, учителей, соседей: «Он же лжец, кому вы верите? А я своими глазами видела всё». В какой-то момент однажды и мать сказала — «Сынок, не ври хоть мне. Скажи, что ты его, правда, хотел убить». И теперь самый любимый бросает обвинения. Во лжи.       Губы Костика мгновенно побелели, брови опустились до переносицы и он со всей дури сжал Толмачёва за горло, загибая его над столом.       — Никогда, никогда я не обманываю тех, кто мне дорог, — басом прорычал Костя, чуть не заламывая руки своего милого. — Ты понял меня?       На секунду Ник испугался. Но его тело ответило иначе. Оно вспыхнуло, ещё раз, разряд возбуждения взорвался в его сердце и яркими частицами побежал до кончика члена. Мокро. Влажно под одеждой. Сильно. Чёрт. Он скинул брюки с бельём в сторону и, развернувшись, схватил Субботина за скулы, ответив в его алые губы сквозь зубы:       — В тебя тоже вселилась моя мать? Не говори на меня таким тоном. Ты понял меня? — неожиданно Ник воскликнул, чуть не замахнувшись ладонью по щеке. Той гладкой, любимой, той... ... что уже через мгновенье тёрлась о его бёдра.       Субботин молнией опустился на колени.       — Сколько человек тебе пишет? — он целовал всё где-то рядом, не прикасаясь к члену, легонько крутился у бёдер Толмачёва. Вдыхал аромат. Чистоты, желания, принадлежности. Просяще Костя посмотрел на своего Ники снизу вверх. Повиновался каждому его вздоху, лишь бы остаться в глазах своего парнишки лучшим, любимым. Правильным.       Пальчики саксофониста погрузились в густые волосы своего мужчины.       — Я... Перестал считать после восьмого парня, — делая паузы Ники сглотнул, толкнувшись навстречу к губам Константина. И он взял его. Покорно подняв глаза, губами Субботин втянул в себя кончик члена и застыл. Смаковал, плавно посасывая туда-обратно. Этот момент. Редкий в жизни Субботина, когда он так покорно позволяет себе пассивность и влагу чьей-то плоти на своих губах. Он хотел, чтобы вкус Ники был в нём. Сейчас.       Языком Костя сделал круг, потом ещё один, Ник задрожал и полные губы жадно двинулись дальше.       Ники застонал.       — Я каждое утро просыпаюсь с мыслью, что тебя больше нет в моей жизни. И я не смогу без тебя.. Нужен кто... Заменить... Тебя... Нет, без тебя я не, не, не... — голос парня затрепетал, и Толмачёв сжал волосы Субботина крепче, потянул его голову ближе. Врать во благо, это когда вот так — непременно губы двинуться глубже, руки сожмут ягодицы и он, тот, кого Ники считал недосягаемо сильным, крепким, нерушимым, станет легко управляем. Упадёт на самую глубину покорности.       Постарается.       — Мой мальчик, — ласково вздохнул Ник и кончик его члена только лишь легонько ткнулся в вибрирующий язычок нёба, сделал это ещё раз, как парень быстро кончил, дрожа в руках Субботина.       Лживость. Она прекрасна. Она течёт во внутрь, дрожит белой каплей на подбородке, стучит головкой измученной, бордовой по пухлым губам. Партия была окончена, но, закрыв глаза, Костя ещё водил членом Толмачёва по своим губам. Медленно посасывал опавший ствол, заманчиво улыбаясь. Он удерживал в голове лишь одну мысль — «Ники хотят». Другие, разные. Он всегда стоит где-то на выходе с приоткрытой дверью и там, за ней, всегда будет стоять очередь из желающих его забрать, выдернуть из другого мира. И этот парнишка давно перестал быть тайной номер один настолько, что сердце Субботина от ревности колотится бешено. Ещё немного и Толмачёв — негласный секс-символ Большого Города на развороте журнала. Во всей своей интимной красоте. О, Ники. Костя взял член в полную длинную ещё раз, язычком играясь с ним до стона. Своего. Здесь ещё есть за что воевать.       Чуть остыв, мужчина поднялся на ноги. Увидев в помутнённых карих глазах немое «ещё», Костя взял Ники за ноги, повалил его спиной на стол, задав снова свой прямолинейный вопрос:       — Сколько человек тебе пишет? — Субботин распечатал маленький шуршащий квадратик.       Ник часто задышал.       — Нисколько.       Костя капнул немного лубриканта на мошонку парнишки, и тёплая струйка потекла к готовой, влажной, дырочке ануса.       Ещё раз взгляд. Друг в друга. В глазах проносится их первая ночь, первый глупый поцелуй и как это сильно действует на нервы. Они уже не такие оба как тогда. Оба ревниво хотят. До судороги в бёдрах. Живот Толмачёва в ожидании вздымался всё чаще и чаще. Он ждал. И желаемое томилось где-то совсем близко, слишком близко. Костя дразнил его анус кончиком члена, не проникая вовнутрь.       — Я был с друзьями в «Рапсодии», — кивнул Субботин. — А ты за подозрения наказан.       Ники сжался в болезненном удовольствии и сам насадился на член Субботина.       — Я хочу наказаться тобой опять, Кось.       Этот парнишка уже перестал быть хоть немного испуганным, скромным. Смотрел повелительно, властно, по-королевски. Он побеждал и не замечал этого. Всё, что видел перед собой — это сшибающую с ног покорность и смущение своего мужчины. Костя не смел больше быть ни требовательным, ни сильным как раньше. Сам захотел. Быть жалким, виноватым, запуганным. Слабым. Чтобы эйфория властности оказалась в руках ведомого Ники. Хотя бы раз. А губы Субботина невинно шепчут — «пожалуйста, повтори», и капелька спермы всё ещё блестит на его подбородке.       Ники задрожал и, двигаясь на член Коси, снова повторил.       — Мой мальчик.       Ники трахал Субботина, оставаясь снизу: сжимал свои мышцы, создавая тесноту как в первый раз, и неожиданно резко сбрасывал хватку, позволяя члену скользить глубоко, быстро. Ники вытягивал блаженство из своей любви как розы из букета. Твёрдый стол своим ребром бил по спине парнишку, и завтра с ней будет всё плохо, прямо сказать хуже, чем плохо, но Ники словно этого и добивался — заболеть и не встать с постели. Вспоминать, как это было. Долго. Несколько дней.       Он нескромно постанывал, глядя в глаза Субботина. Этот голос про него.       — Держись, малышка, — хрипло выдохнул Костя, и не успел Ник сказать взбудораженно — «что?», как уже был сдвинут на край стола. Контроль и власть забрали. Резко Костя вышел из Толмачёва, послышался протяжный стон и пару секунд прошло, как его снова наполнил упругий, твёрдый член. Никита ахнул, прижав кулак к губам. Рубашка всё ещё не расстёгнута, она облегает его тело и влажно ёрзает по коже, щекочет всё чувствительное и...       — Кось... – Толмачёв выгнулся, когда нетерпеливо Костя начал трахать его. Слишком быстро. Мстительно. Стол заскрипел громче, ведь ему ещё не доводилось принимать такую нагрузку на себя. Зашатался, когда темп из марша перешёл в фокстрот, затем в канкан и... Понеслись галопом. Прекрасное теснится и теснится внутри, эрекция Субботина становилась твёрже и, с каждым хлюпающим звуком бёдер по ягодицам, Ники всё ещё пытался сделать что-то сам. Не возможно. Он скромно опустил руку к своему члену, но Костя сбил ударом и, громко вздыхая, покачал головой.       — Нет. Ты... Не... Сделаешь... Этого... Только... Я...       Темп снизился, и указательным пальцем Костя протиснулся в анус Толмачёва между собой и мягкой стенкой сфинктера. Стало ещё теснее и от удовольствия Ники закатил глаза. Палец и член одновременно двинулись вперёд, затем назад. Всё было повторено трижды на разной скорости. Костя погружал себя всё глубже и глубже, и слушал тело Толмачёва: его губы, сердце, грудь, глаза. Блестят. Поют. И стонут.       Убрав палец, Костя сделал два быстрых толчка, вышел из Ники и, стянув презерватив, излился стоном на дрожащую бледную кожу впалого живота своего парнишки. Когда он на грани, заполнен и вырван из спокойствия, не найти такой красоты, как его блестящие от жажды припухшие губы и от блаженства прикрытые веки. От пустоты и тёплой белой струйки по собственному члену, Ники вскрикнул. В полумраке глаза его ткнулись на линию мускул груди Костика, где на цепочке покачивался знак бесконечности. За будничностью начинаешь забывать такие вещи, а вдруг, увидев их однажды, сходишь с ума. Он всё ещё носит этот подарок, не снимая. Неожиданные слёзы брызнули из карих глаз. Нет, Костя ни с кем. И никогда. Верный. Навсегда.       Губы на губах успокоят. Ники мелко дрожал, устремив глаза в потолок, раз не сдержался и всхлипнул. Господи, насколько это великолепно. Он не дышал, теряя ощущение пространства. Воздух, поверхность, запреты... Где это всё? Где я? Маленький. Жмётся, мычит как в лёгком бреду, экстаз ещё течёт по его жилам и не исчезает. Любимый. Костя хотел было нежно взять парня на руки и уложить его в постель — дать телу отдохнуть под прохладным покрывалом, но в ладонях Толмачёва оказался ещё один шуршащий квадратик. Руки его дрожали, голова слегка кружилась, но он ловко обеспечил Субботину свежее обмундирование, и снова развёл свои слабые ноги в стороны, приглашающе приподнимая ягодицы.       — Я всё ещё в сознании, милый.       Он потерял себя впервые. Вот так. Безрассудно, громко, жёстко. Не видя границ и пределов, не сбавляя темпа. Костя трахал своего Толмачёва на столе как в забытье. Опьянение друг другом пришло сразу, — долго не ожидало первой судороги второго акта. Стол поскрипывал в такт их сливающимся стонам, разрушался. Ягодицы и бёдра хлюпали друг о друга на неприличных децибелах.       Сходя с ума, под своей спиной Ники собирал беспомощными пальцами скатерть в кучу.       — Мой, Кось, ты — мой, — закрыв глаза постанывал он, посасывая указательный палец своего Коси. Быстро, быстро, до сомкнутых век. Они кончили, как не могли иначе — одновременно, под звук падения стекла застыли в отупляющем восторге.       Упала ваза с гвоздиками.      Разбилась. Разлетелась мечта. Но они оба этого не заметили, улетая в стратосферу за пределы существующей реальности. Там слышно — ничего. И чувства друг друга оголены. До судороги. Жадно Ники глотал воздух из губ Субботина, цепляясь за сознание из последних сил, замирал, когда сердце вот-вот должно было остановиться. Комната перед глазами качалась как каюта морского лайнера.             Губы Коси хаотично благодарили Ники: посасывали его размякшие соски, перепрыгивая к бёдрам с влажно-блестящими незаметными волосками.       После эйфории накрывает то чувство любви, необъяснимое, тяжёлое: смотрят глаза, милая рука гладит пьяно горячие щёки и снова внутри пожар. Я горю, милый, помоги мне.       Ники задрожал ещё от одной волны оргазма и, со всей дури сжав волосы Субботина меж своих пальцев, мелодично порвал мрак комнаты возгласом:       — Я люблю тебя!       В полночь коридор квартиры Толмачёвых озарил слабый свет подъезда. Осторожно закрылась дверь. Еле стояли ноги. Сильно дрожала голова. Ник прижался  обнажённой грудью к холодной двери. Ещё бежит куда-то, не остановить. Больно. Хорошо. В кулаке он крепко держал края куртки и распахнутой рубашки. Пуговицы по желанию Субботина в какой-то момент улетели с рубашки в неизвестном направлении, и весь путь домой Ник плёлся по зимним дворам раскрытый миру. Насквозь. Бёдра соединились в истоме и парень поджал губы, чуть не засмеявшись в голос. Грубая ткань трётся прямо о кожу. Забыл дома у Кости трусы, носки, себя. Боже. Ник заткнул рот ладонью, зажмурился, когда сдерживать себя от счастья вслух уже было не в силах. Опять заново родился, перепридумал себя.       Он принял попытку дойти до своей комнаты, но чуть не упал. Прямо у входа. Ноги парализованы. Пьяно Ник пошатнулся и, стирая с губ остаток вкуса наслаждения, —доставленного напоследок на пороге в квартире Субботину, — ощутил снова слёзы на щеках. Этот дом... Это чей? Ему здесь нельзя. Ему здесь не рады. Под обоями чёрные нити — грибок, серый пепельный мрак ходит по комнатам, спёртый воздух ушедшего благополучия скрепит под паркетом, отец похрапывает, и мама — наверняка она уснула со скандалом. Раздолбавшийся сын. Он ей надоел.       Нет, дом там, где тебя ждут и любят. Там, где ты плачешь от счастья. Там, где больно-приятно.       Там... Холод поднял градус ощущений так, что, прислушавшись к мирно спящим родителям, неслышно Ники приоткрыл дверь и через десять минут в сильных объятиях, довольно-таки не чужих рук, рвал последние пуговицы на себе. Стол, кровать, пол и стоны в губы друг друга до самого утра.       Хочет. Он так хотел себе присваивать Костю каждый час, лишаться сознания и снова просить — «ещё, накажи меня ещё раз», что сценки необоснованной ревности были повторены снова.       Небрежно Костя оставлял от себя красные пятна на теле Толмачёва. Пусть видят, что он счастлив. Пусть знают, что они навсегда.       — Завтра же, ах, я завтра же подам документы на Канадскую визу. Я не поеду в Па-па-а-ах-Париж, — беснуясь на бёдрах Субботина, шептал ему Ники.       В полузабытье Костя слушал эти невинные обещания, не слышал. Не верил, а зря. Вместо первой пары в девять утра, на следующий день Толмачёв сидел в читальном зале злосчастной библиотеки, и под стук каблуков смотрительницы выбивал по клавишам заявление: на ПМЖ в Канаду, срочно. Безумие, кураж, сумасшествие. Ему было плевать, что денег хватит лишь улететь и будет не на что жить. И он может не пройти ни один экзамен по знанию государства. К чёрту! Это всё было неизвестно парню Никите.       Он прогуливал свою поддельную идеальную жизнь, разучивая лекции, покуда лежал головойна груди своего Коси. Компанию в постели днём им составляли учебники, тетради, тесты. Вечерами они оба выходили в парк, ходили по дальним тропинкам, где ни одна живая душа не помешает их ласкам против мороза у дуба.  Опять и снова они отгородили себя ото всех. Забор. Восстановлению подлежит.       В начале зимы Костя купил полароид. Маленький, бэушный, из девяностых, с замусоленным набором белых карточек. Механическая створка вспышки, громкий щелчок большой кнопкой кадра и сложная конструкция вызывает внутри дикий восторг. Мужик на барахолке продал почти за копейки, всучил практически на ходу. И теперь Субботин и так, и эдак крутил фотографирующую вещицу, посасывал леденец на палочке, который дали в супермаркете вместо сдачи, и загадочно поглядывал на Никиту, что скромным ребёнком сидел на кровати, — дописывал конспект по французским диалектам, — собирался уже уходить.       — Для фото в современном мире в телефон камеру добавили. Ты знал? — усмехнулся он.       — Да нет. Милый, это живое. Всё, что было придумано в прошлом веке — это живое, — Костик хитро посмотрел в маленький глазок полароида и поманил Ники к себе. Тот послушно оказался нос к носу рядом. — Свобода... — продолжал Субботин, —...свобода начинается тогда, когда человек делает то, что не мог сделать раньше. Не из-за внешних запретов, а внутренних. Стеснения, страхи, дисциплина. Да, Никит? — Ник отвёл глаза, пожав плечами. — Теперь ты избавлен от всего этого и проживаешь лучший возраст в своей жизни. И я хочу запомнить это навсегда. Я хочу прикасаться к этим воспоминаниям. У нас век счастья очень мал. Мы сами себя часто без причины загоняем в шкаф и страдаем от одиночества. В такие моменты хочу брать в руки эти снимки и напоминать себе, что когда-то было настолько свободно, что ты мог сделать вот так на прощание.       Костя выхватил из рук Ники учебник. Его нужно учить жить. Так, как хочет он сам. Ученик он умелый, только бы убедить. Янтарный взгляд попросил довериться. Никита положил руку на плечо и бёдра его начали двигаться под воображаемую музыку. Он разглядывал вещицу в руках любимого, припоминая, что в маминых архивах уголовных дел когда-то такой нанесли черепно-мозговую травму.       — Ты подлец, — вздохнул парень.       — И мне приятно познакомиться, — улыбнулся Костя, настраивая свою новую игрушку для демонстрации. Пока ехал домой, успел придумать сто тысяч вариаций что, где, когда и как он может с ней сделать.       Он окинул взглядом своего Ники. Готов, можно брать. Свободный, непринуждённый, «с тобой на всё».  Субботин взял парня за руку и пустил музыкальную ладошку приватного саксофониста под свои джинсы. Пуговичка звякнула, замок побежал вниз и Ники, приспустив одежду, пальцами мягко пробежался по горячей плоти Субботина. Щёлк! Звук полароида заставил одёрнуть руку, забыть про ласку, но она уже бледными чертами проявлялась на белёсой блестящей пластине, которую Костя гордо размахивал по воздуху.       — И каждый день, каждый час, каждую секунду нашей жизни вместе я буду запоминать вот так, — карточка с фото полетела вниз и Костя вынул леденец из своего рта.       — Приоткрой рот, — тихо сказал он и, только Ник повиновался, как его язычка коснулось тёплое и приторное, с оттенком миндальной зубной пасты. Язык, нежность, теплота и колебание стона Коси — всё было для него в этой маленькой шалости.       Ники прикрыл глаза, обвёл язычком края сладости и медленно втянул заострённый краешек в себя. В воздух снова взметнулся щелчок. Размытое фото быстро проявилось на плёнке с бледными цветами.       «Я бы хотел большее, чем просто остаться на фото» — хотел было сказать парень, но на его лопатках несмываемым тонким маркером уже красовался миниатюрный корабль по волнам и на рёбрах инициалы «К.С». Остался, уже. Однажды он это превратит в татуировку. После Нового года. Посадит Костю в самолёт и тут же побежит в салон. Что-то Ник говорил про вкус леденца, гонял его то за одну щёку, то за другую, а Костя всё делал и делал фото. Скрепит потом. В свой маленький кинофильм.       На выходе из квартиры Ник застыл, почуяв, что в спину, прямо впритык, совсем рядом что-то смотрит, и быстро обернулся. Щёлк!       Он часто заморгал.       — Я же просто ухожу.       — Каждая минута проведённая вместе, помнишь? — триумфально Костя взмахнул в воздух высыхающей фотокарточкой. У кровати уже лежат десять таких, где Ники долго-долго прощается с ним до завтра.       — Тогда...       С порога в зимней куртке Толмачёв бросился бежать в комнату. Щёлк, щёлк и ещё, щёлк на каждом шагу и вот они, губы на губах. Ник выхватил из рук полароид и, задержавшись языком на губах Костика, оставил ещё один снимок.       — Гранат.       Их было двести. Белёсых чистых карточек в синей коробке с надписью «636 close». Они были заполнены все, до единой, уже на второй день. Никита покидал пары, бежал в пустеющую квартирку на проспекте Мира и за романтичным обедом щёлк — его жующие щёки остаются в памяти. Рука Субботина изящно обрамляет руль отцовского авто по дороге в бассейн и острые его костяшки пальцев играют в такт мелодии, а под бледной кожей волнуются синеватые вены — щёлк! — изгиб запястья Ники прячет тёплой карточкой снимка в карман, — поближе к сердцу. И смех на улице, — он звонкий, смелый, чтобы упускать из виду — щёлк. Кончики пальцев играют по коже бедра, поднимая ото сна мурашки — щёлк.       Снова в «Монреале» тесно, официантам опять не вдохну не выдохнуть, а на сцене саксофонист в бледно-голубой атласной рубашке устраивает свой пятый сольный концерт — щёлк, щёлк, щёлк. Глаза карие, смотрящие преданностью в миг приветствия, застынут глянцем на белой бумаге, и спина с царапиной вместо признания в любви — останется в маленьком белом окне. Невозможно не сделать кадр, когда губы на теле и взгляд преданно-развязный снизу вверх, язык легонько шуршит по кожице вперёд и назад; его сон невинно глубокий нельзя не поймать и записать навсегда. Острый воротничок с пуговкой на самом кадыке, вызывающие буйство признания — в кадр. И то как Кося выходит обнажённым на балкон, присыпанный снегом, и возвращается бодрящим холодом в кровать — в кадр. Запомнить, оставить себе. И в туалете ресторана единение у стены. Осторожное, тихое. Ладонь окажется на губах и стону нетерпения не выйти никуда, а объектив уже рядом, он сохраняет смазанный пик удовольствия и запачканные руки в белёсых брызгах.       — Забирай. Это твои руки и на них мои следы, — вытираясь салфеткой, протягивал снимок Костя, поправляя попутно пояс на брюках. Макушка, готовка ужина, кусочек зевка, и обветренные губы в трещинках — всё складывалось в пирамиду будущих воспоминаний неизбежно. Всё ещё где-то далёким и не настоящим казалось время расставания. Но оно было. Всё ближе и ближе.       Сходить с ума по-русски. Ники всегда мечтал попробовать — что это. Костя же, казалось, пробовал раньше подобное, но было что-то не то и не так. Было ли раньше ему так хорошо до потери головы как в этот ноябрь? Нет, никогда. Хотя нет, было. Этим летом и этой осенью. Он, привыкший прятаться по дворам, квартирам, углам клубным, по ресторанам и гостиницам, поддался парнишке и побежал за ним, держа крепко за руку. На улицу, в самое пекло.