Гранатовый вкус гвоздики. Возраст гордости

      Это был холодный зимний день, небо слепило своей чистой синевой. За мальчишкой с фамилией на «Т» установили слежку.       Каждый день Никита Толмачёв выходил из университета в разное время — гордо расходились его плечи, он терпеливо выносил на них бремя изгоя, а у ворот уже ждали двое. Одни и те же: чёрные куртки, капюшоны, белые кроссовки. Потопчутся, потопчутся и, пропустив студента вперёд, через шагов десять идут за ним. По улице, в подземелье: эскалатор, метро, вагон. Сначала кажется, что нет, просто бред. Настолько нет, не может раздражать чьё-то присутствие, чтобы бродить за ним, пугать, угрожать, бить в голову. Потом механически ноги начинают петлять сложными путями до дома, чтобы двое потерялись из виду. Затем страх. Они снова ждут у ворот, бросают курить, когда мелькает физиономия четверокурсника и плетутся за ним развалистым шагом. Тревожно, напряжно. Никита тормозил у входа в метро, оглядывался, — двое преследователей останавливались неподалёку, о чём-то шептались и через минуту шли следом за своей жертвой. Обращать всё в забаву было трудно: давеча вечером, на окраине города, у метро «Новославино» избили парня: черепно-мозговая, в больнице лежит. Ещё недели две назад неизвестные подожгли дверь у входа в гей-клуб. А двое всё идут и идут по пятам, каждый день. Единственный от кого можно ждать помощи — Костя. Но это Костя. Тот, чьё имя в последние дни на губах звучит исключительно с придыханием, когда две последние буквы смешиваются с мычанием. Он... Нет, знать не должен.       Собрав волю в кулак, Ник заткнул страх под шарф и вошёл в вагон метро. Двое прыгнули следом. Черти. Стоят, следят, чтоб вдруг не улизнул, подходят ближе и ближе. У мамы дело уголовное было в нулевые года — скинхеды пыряли случайных людей в метро во время давки, как итог — четыре трупа, двадцать раненых, на допросах говорили — «да рожа не понравилась и всё тут, решали жизнь на месте». Грудная клетка Никиты заскрипела от нехватки воздуха. Преступления имеют строение порочного круга: рано или поздно возвращаются. Двое продолжали стоять с парнишкой рядом, харкались шёпотом о его внешности на пол вагона. Ник сжимал поручень до дрожи и сожалеющим взглядом смотрел в окно. Девяностые, казалось, никогда не закончатся в этой стране, и воспитание кулаком так и будет до скончания веков оставаться единственно верным методом.       Вдруг один из парочки обошёл недоумка Толмачёва и встал от него справа. Всё. В тисках. В зобу дыханье спёрло и людей, вот же сука, становится меньше вокруг — больше шансов получить в морду.       Машинально Ник втянул голову поближе к плечам, спрятался по самую макушку в куртку и стал совсем малый ростом. Кося говорит, что главное всегда — убежать и спрятаться. Что поделать, если на их судьбу всегда выпадала такая участь? Да и вообще Субботин отцовским тоном каждый день просил лишь об одном — в сомнительные истории не встревать без него. Кто бы знал...       Объявили станцию, поезд замедлил ход.       Ник толкнулся со всего маху на одного из преследователей.       — Вы выходите? — любезно, сквозь зубы спросил он.       Бугай скривился.       — Да, — ответил он, успев обдумать ответ, и кивнул напарнику сначала на пиздюка с духами унисекс на шее, потом на выход.       Притворно Ник двинулся за ними. Сердце стучало в ушах громче, чем колёса метро. Стучало тяжелее, когда вагон остановился.       Двери открылись. Двое преследователей вышли на платформу и оглянулись не потерять из виду Толмачёва, но...       — Осторожно, двери закрываются...       Победное лицо Толмачёва так и уехало с вагоном на северо-запад. Ещё никогда враньё не действовало на него так облегчающе. Ещё ни разу за его правильную жизнь ни один грешок не приносил такого удовольствия, как сейчас. Убегая, выиграть свою жизнь.       Преследователи ждали его и на следующий день.       — Вы выходите? — спросил опять их Ник, когда вагон метро остановился всё на той же станцией.       — Нет, — почти хором ответили те.       — А я да! — усмехнулся Ник и юрко скользнул на перрон за секунду до того, как двери закрылись.       Вагончик тронулся, а он остался весело махать уходящему составу. А всё же страшно, страшно. В третий раз шутка имеет свойство быть не смешной, а раздражающей. Из метро каждый выход сопровождается взглядом назад. Осторожные шаги по коридорам университета и до ворот. Безлюдные дворы вызывают в юной голове Толмачёва одну лишь мысль — «только бы не здесь, только бы не сейчас».              В свободные часы перед работой Ники, Костя неизменно вёл своего парнишку в богемные уголки города.       — La bohème, la bohème Ça voulait dire on a vingt ans La bohème, la bohème Et nous vivions de l'air du temps, — пел Субботин на ухо своему Толмачёву в такси, и не мог отпустить его из своих объятий.              Водитель держался, скрипел зубами и крепко сжимал руль, закипая от ненависти к пассажирам. Объятия, пускай и скромные, смехуёчки да поцелуи... Пидоры сраные, дома бы сидели.       Но им хотелось жить. В этот последний месяц по-королевски. Позволяя себе всё.       Пришли они оба однажды в ресторан «общего пользования» и заняли столик в углу зала.       — Приятного вам вечера, — мило, по-свойски, подмигнул им официант-блондин, оформив заказ.       Костя соблазнительно улыбнулся парню, провожая взглядом его плывучую походку и подкачанные ягодицы.       Ник покашлял притворно, чинно расстелил на своих коленях кружевную белоснежную салфетку.       — Не говори, что это твой бывший, — надменно произнёс он, не глядя на Костю.             Опять ревность. И снова от неё приятно жарко. В спине, по венам на шее, ладоням...       Костя взял Ники за руку и подмигнул.       — Это парень из клуба «25 этаж». Всегда у барной стойки скромно ищет кого-то. Я его узнал. А он узнал тебя, — Ник сглотнул и опустил глаза. Дурная слава, нет, спасибо, отдайте другому. Ему это только тяжкая, страшная ноша. Паническая. Ещё не успел понять — правильно ли поступил, а уже узнают. Как? Зачем?       Костя поцеловал легонько подушечку указательного пальца своего парнишки.       — С тобой многие хотят познакомиться теперь, стендапёр Толмачёв. Что это за мелочь такая вертлявая позволила себе отрастить яйца?       Ник прижал ладони к лицу, тихо засмеялся.       — Господи...       — Не говори, что тебе стыдно за выходку со стендапом.       — Пока не знают родители — мне плевать, — тихо ответил тот.       Сколько бы Костя ни хотел, чтобы его милый отделился, наконец, от родного гнезда и зажил полноценной жизнью взрослеющего мужчины, сколько бы ни сходил с ума Ники на виду у всех, всё-таки страх разоблачения перед родителями стоял для него на первом месте. Мамины надежды, папины старания падут прахом и что он им скажет в оправдание? Такая жизнь, смиритесь?      Признаваться сам Ники не думал даже в страшном сне.        И из смелости он потихоньку позволял себе быть на людях собой. Тех людях, кто маме ничего не перескажет. Друг друга с Костей они кормили с ложки, перегибаясь через весь стол ресторана навстречу, и каждую минуту в воздухе раздавался тихий щелчок полароида. Нескромно Ник смеялся от воспоминаний Костика о его студенческой жизни, по очереди каждые десять минут они говорили один и тот же звонкий тост — «за нашу любовь». С потолка по залу, — с мраморными полами и зеркальными стенами в позолоченных рамах, — струился тихий блюз, клавишные рифы синти-попа, и иногда Ники подпевал этой музыке. За ними бдели. С десяток посетителей недовольно перешёптывались и торопились покинуть ресторан.       — Приличное заведение, а развели тут бордель.       Несчастно осторожно Ники нырял рукой под стол и, не зная, что скатерть совсем коротка, чтобы скрыть всё тайное, гладил бёдра Субботина на самой откровенной высоте, приговаривая ему — «жэ тэм».       Через полчаса ожидания горячего стэйка, к неуютной парочке подошёл рослый широкоплечий официант с басистым голосом.       — Молодые люди, прошу заметить — вы мешаете своим поведением нашим гостям.       От слов Ник сел по струнке, быстро поправил свою рубашку, салфетку на коленях и, не убирая с лица довольной улыбки, подмигнул Косте.       — Мы сейчас успокоимся, простите. Больше такого не повторится, — Субботин благодарно кивнул официанту. Не в первый раз. И столик у них скромный, в углу. Наверное один мускулинный дядя настучал администратору. Бывает, что же. Десять минут и это пройдёт.       Но официант продолжал стоять на месте, выложив на стол перед парочкой счёт.       — Нет, молодые люди, вы не правильно поняли. Не могли бы вы покинуть наше заведение? — голос официанта пронёсся издевательским спокойствием перед глазами Никиты и метко стрельнул в голову Субботина.       — Что? — Ник от удивления чуть привстал, заскрипел стул и он растерянно забегал глазами по залу.       — Мы вас не торопим, но пожалуйста, покиньте наше заведение, — голос официанта стал ещё более издевательским и музыка, чёрт, кажется она становится громче и силится перекрыть неизбежный скандал.       — А что мы такого сделали, объясните пожалуйста, — громко выпалил Толмачёв, высматривая как соседние столики уставились на них с Костей с отвратительным любопытством.       Субботин дрожащей рукой оставлял купюры поверх чека. Невозмутимо закипал изнутри.       — Ник, уходим.       Он терпеливо подталкивал Никиту к выходу, намереваясь избежать разборок.       — Да с какой стати? — Ник дёрнулся, в упор глядя на официанта. Парень тяжко дышал, закипая от железного спокойствия мужчины в форменной рубашке. — Мы буяним, орём, пристаём к кому, посуду бьём, нецензурно выражаемся? Как и кому мы мешаем? Какие Ваши доказательства? — двухнедельное терпение, боль, душившие ночами слёзы будущих потерь, казалось давно рвались из парня наружу.       Костя всё ещё дипломатично просил его уйти, но Ник не унимался. Господи, в этом мире есть хоть кто-нибудь, до кого можно достучаться? Алло, разум? — Не нравится, пусть не смотрят, мы и так в угол забились от людей подальше — что, и этого уже мало? Нам, как обезьянам в клетку сесть?       — Молодой человек, я прошу вас, давайте вы без скандалов покинете наш ресторан, — в глазах официанта не щёлкнуло и тени понимания, он говорил сквозь зубы и кивком показывал на выход.       Раздражённо Костя схватил вещи и рявкнул на Толмачёва:       — Никита, ты не понял? Мы уходим. Живо!       Сберегу. Клятва данная на век одному единственному. Покажу мир, настоящий и прекрасный, а вместе с тем сберегу тебя. От чего? Когда ты закрыт от мира, от жизни, от маленьких радостей, то и беречь, собственно, не от чего.                  Всклоченный Толмачёв выскочил из ресторана и бешено отправился в неизвестном направлении. Его бросало то на дорогу, то по замёрзшим лужам, то по сломанным плитам тротуара. Было всё равно куда и светло ли впереди. Нет, с такой жизнью быть светло не может. Нет, сука нет!       Он сжимал в руках куртку и не чувствовал как минус десять градусов по Цельсию гуляют по шёлковой рубашке. Плевать!       — Ник, Никит подожди. Мы сейчас в «Рапсодию» поедем. Постой, — Костя нагнал его через сто метров и через силу надел куртку. Заботливо. Сам ещё мается от злости и боли к оказии в ресторане, а всё же закручивает шарфик вокруг шеи своего Ники, поднимает молнию на его куртке, поправляет рукавчики куртки. Чтоб не замёрз, милый.       Ник вспыхнул. Шарфик, рукавчики... Его же тоже за шкирку и под зад, но шарфик, рукавчики... Безумец. Парнишка схватил Субботина за руку и потянул в ближайшую тёмную арку, в конце которой значилась свалка. Курточка, сука, курточка. Их ненавидит весь мир, готов распять гвоздями в сердце за любой проступок, и уж давно пора бы сдаться, отступиться друг от друга и расстаться, но Кося всё ещё курточку поправляет и целует в лоб.       Пригвоздив своё счастье к стене, Ники привстал на носочки, прижавшись к губам.       — Снимем номер в гостинице «Гуровской», — он с ненавистью и азартом расстегнул пуговицу на пальто Субботина, опускаясь поцелуями на его ключицы.       Костя чуть не икнул. От стыда.       — На сутки? Завтра? — невинно залепетал он, прижимая руки Толмачёва всё ниже и ниже к своему телу.       Ладонь к упругости. Сжимает, массирует, и люди рядом, ходят, видят. А он сжимает крепче, этот озверевший Ники, и не даёт поцелуя, нет. Тяжко дышит. Чуть не плачет. Кадык его вздрагивает и глаза сияют безумием. Если оба так плохи — давай же будем сущим дерьмом, как эта свалка. Будем хуже. Ведь мы это можем. И все, все этого хотят.       — Снимем номер на два часа. Прямо сейчас. Я ненавижу места, где нас видели больше раза, — голос парнишки задрожал и бёдра плавно двинулись по бёдрам, вверх-вниз. В губы Костика он прорычал: — Ненавижу.       Двенадцатый этаж престижной «Гуровской» на Долгой Набережной, между храмом Святого Николая и администрацией Большого Города, был их приютом трижды, пока в четвёртый визит на ресепшне девушка-хостес с прищуром не посмотрела на Никиту. Узнала его. Её мать —областной судья. Приятельница Софьи Павловны. За нерв что-то рьяно схватило и начало крепко наматывать на свой кулак. Они расскажут ей: сядут в один из ветеров за чашку чая, помт Ники кости и всё расскажут матери. Толмачёв кротко спрятался за спину Субботина. В сторону «Гуровской» оба парня решили больше не смотреть.       — Я придумаю нам свидания, обещаю, — успокаивал своего любимого парнишку Костя и обещания сдержал.       Но зачем оно, если неизбежное всё-таки уже здесь?       Неожиданно в город пришла оттепель, и в ноябре с крыш стучала по асфальту мартовская капель. Костя стоял у ворот университета и, подняв воротник пальто до ушей, в стороне ото всех ждал Никиту. Когда-то папа ждал маму у ворот школы в своей вязаной полосатой шапочке-петушке, потом мама вот так же ждала его в платье в горох на перроне вокзала из армии. Костя улыбнулся. Ему грело в груди ощущение, что он сейчас похож и на папу, и на маму. А ведь не изменилось вокруг в городе почти ничего: панельные бетонные дома, двухэтажка неподалёку с палисадником и на перекрёстке улиц всё то же панорамное кафе «Стекляшка»; вокзал маленький, тесный, трамваи снуют из депо всё те же и зимой почти невозможно не встретить мадам в норковой пышной шапке. Он улыбнулся шире. Любит. Опять Костя задумался о том, как он счастлив.       Город. Любимый город. Нигде, нет, точно нигде так не хочется простоять на улице в городском шуме до утра как здесь. Иногда проходили студенты, здоровались по старой памяти, другие по этой же памяти на дворовом сленге напоминали бывшему преподавателю, кто он есть и что здесь давно ничего не забыл:       — Не пошли бы вы нахрен отсюда? Новую жертву ищете, на старую охотитесь?       Но в голове Константина Николаевича включался фильтр и из-под этого шума он ничего не слышал. Идите, с богом, мимо, нахрен.       Ники вышел ни минутой позже и быстрым шагом проследовал к Косте. Уродливое ощущение, что чувство скрытности становится для него нормой. Но и поцелуй в щёку посреди тротуара при встрече стал в пределах нормальности для них двоих.       Костя взял своего студента элегантно под руку и повёл в счастливую жизнь.       — Я обещал, что найду выход из нашей ситуации? Я его нашёл. Ресторан у станции метро «Октябрьское». Раз в неделю. Как смотришь на это? — гордо Субботин подмигнул. Весь день он обходил дворы и переулки города, подключил журналистскую дедукцию Натальи, чтобы найти уголок, о котором ни сном ни духом никто, кроме умных и приличных людей. И кажется нашёл — двухэтажный флигель, обустроенный в ресторан под названием «У бабы Клавы», куда ходит местная творческая интеллигенция и друзья владельца ресторана, а по совместительству и бармена из клуба «25 этаж».       Карие глаза парнишки загорелись от счастья.       — Сейчас пойдём туда?       — Сейчас.       Каждый день. В покое, мире, тепле. Рядом. Напротив друг друга, а домой пешком, держась вот так как и сейчас — за руки. И снова, опять Ники мог забыть о зачёркнутых днях в календаре, что близится Новый год, а за ним... Нет, сегодня ресторан и Костя. Всё! К чёрту время.       В предвкушении совместного ужина они быстро добрались до Проспекта Мира.       — Заскочу домой, возьму саксофон для конспирации и я твой, — нетерпеливо в арке топтался Толмачёв, пока Костя грел его руки сложив кулачками у своих губ.       — Ты уже мой. Беги, я жду тебя здесь.       Не успел парнишка забежать в свой подъезд, как Субботин метнулся на проспект. Чуть не натолкнулся на чужое авто, споткнулся о сугроб, вымазал своё пальто о шершавую стену дома, но он спешил. В ещё один вечер вместе.Через считанные минуты мужчина распахнул пальто, красуясь белой рубашкой, и гордо выплыл из салона с большим букетом изумрудных гвоздик за пазухой, в зубах глянцем играла коробка конфет. Ах, каким может быть недосягаемо милым, должно быть, Никита Толмачёв, когда окажется в конфетно-букетном мире.       А он уже был в нём. Всё ещё купался в лепестках гвоздик. Каждую встречу с Костей. Ловил состояние невесомости. И спустить на землю может только порог. Родного дома.       Как только Никита открыл входную дверь, отчий дом накинулся на него ощущением пустоты, чуждости. Здесь что-то давно не живёт. Многое утрачено. Почти всё. Так бывает, когда люди живут как в гостинице. Просто сожители: отец листает газету в одной комнате, мать под сводки новостей с голубого экрана стучит ножом по доске на кухне. Сын в который раз готовиться улизнуть к любимому мужчине, соврав, что ушёл пораньше репетировать на работу. По другому он уже и не умел уходить из дома. Честность, понимание, терпение ушли из семьи Толмачёвых далеко. Временами по очереди члены этой семьи ещё делали видимость благополучия.       И более всех старался отец.       Он встретил сына на пороге, мужественно пожал его руку.       — Никитка, маме поможешь ужин приготовить?       Нетерпеливо Ник поджал губы. Костя ждёт. Ах, как плохо оставлять его надолго без себя. Ах, как же ужасно не выполнить отцовскую просьбу. Может хоть сегодня снова появиться семейное тепло?       Не сменив рубашку и брюки, — что так любил нахально носить и на сцену, и в институт, — Ник уселся за стол, поздоровавшись с мамой.       Софья Павловна не обернулась к сыну, и тот молча начал резать помидоры. С детства любит помогать родителям на кухне. Увлекает это и создаёт ещё большее единение между друг другом. С недавних пор хоть какое-то.       — Ты говорил, что в этих рубашках будешь только на сцене. В чём дело? — в дверце шкафа, где хранились крупы, мать заметила отражение своего сына и, стиснув зубы, продолжила своё дело. Блядский синий шёлк с цветами на манжетах.       Ник пожал плечами, сохраняя спокойствие и чуточку улыбки.       — Я так хочу. Мне нравится, мам. Мне это идёт: цвет, фактура.       Голос Софьи Павловны тяжело рухнул в ответ.       — Мы не покупали тебе такую. Размер не твой.       Ник опустил голову, почуяв вдруг, что всё, что может сейчас чувствовать мать, стучит прямо в его висках. Рука Софьи Павловны вертела нож в правой руке ловко, акробатически. Готовилась метнуть? Умолкли все закипающие кастрюли, голос ведущего новостей с экрана понизился до шёпота, чтобы слышать, как дыхание Сони дрожит, как силится её мозг вытянуть из сына. Правду.       Ник поёрзал, думая сменить тему, но всё, по велению матери, замолчало.       — Отвечай, когда тебя спрашивают! — воскликнула Софья Павловна.       Сильнее сын задрожал, когда ощутил, что оказался в углу. В тупике. Она отшутится и врать не даст, это только разозлит.       — Она костина, мам. Костя Субботин мне её отдал, — неуверенно ответил сын, став забывать — зачем он здесь?       Нож был отложен в сторону, кожура помидора вывернулась как безобразное ранение — мясом наружу. Преднамеренное и хладнокровное.       Софья Павловна дрогнула, прижала ладони к столу, её дыхание участилось. Она обернулась на сына гневными вопросами.       — Зачем? Что, у тебя носить из своего нечего?       Покорно Ник смотрел на неё оленьими глазами и молчал. Зрачки женщины потемнели, брови соединились в орлиные крылья. Взмах и...       — Ответить не хочешь мне, а?       Она вела разговор как старший прокурор Филатовского района Софья Павловна Толмачёва.       И Ники всегда принижал голову, когда в доме появлялась именно такая женщина. Не по своей воли он говорил. То, что никогда бы не смог.       — Потому что нравится его одежда на мне.       — А мне нравится отцовская куртка, но я же её не ношу, — мать истерично бросила слова в воздух.       Ник чуть не подпрыгнул на месте. Убежать от разговора всегда было делом бесполезным. Разочаровать? Расстроить её ещё больше? Мать всё равно догонит и добьётся своего.       На молчание сына Соня сделалась ещё более надменной, отстукивая каждое своё слово настойчиво пальцем по столу.       — Вся эта одежда, поведение твоё, говоришь со мной как с чужой, дома он не ночует. Что это такое? Ты где так оборзеть успел, а? Мы с отцом не заслужили такое отношение.       Упрёки как кусочек льда бьются краями в чувства. Мать заглядывает тёмным принуждением в глаза сына и напирает, придавливает разговором. Под ноготь его. Выбить все признательные показания. До последнего.       — Что молчишь, сказать нечего? Ведёшь себя хуже распиздяя. Те хоть знают, признают, что делают что-то не то. А ты ж за пару месяцев превратился в незнамо кого. Ещё и с Субботиным этим связался. Что, больше не с кем учить разговорный француский? Как вообще, откуда Субботин, почему? Никит, я давно тебе хотела сказать, но думала, что ты уже мальчик взрослый, и так понимаешь, что свернул не туда...       — Мы встречаемся с Костей, мам. Поэтому я ношу его одежду, — быстро отчеканил Ник. Его руки зашлись мелкой дрожью, перед глазами разрушался весь мир. Он закрыл глаза и почувствовал, как больше не может их открыть. Там темно. В мире темно. Всё.       Софья Павловна, склонив голову, стояла к сыну спиной. Молчала, что было всегда опасней, чем её грубость. Дышала часто. Моргала чаще. Пыталась поверить, что послышалось ей, но...       — И что? Я много с кем за день вижусь... — усмехнулась она, но крепко сын оборвал её усмешку.       — Ты не поняла, мы с ним любовники, мам.       Подбородок с кривой морщинкой задрожал на лице женщины. То, что рядом ходило все эти месяцы, оказалось перед глазами, и вмиг, за секунду, сожрало всё изнутри. Сын стал резко неузнаваем: глаза женственные, жеманные ужимки, изящные движения руками, голос неустойчивый, манерный. Где-то внизу, у подъезда, ошивается некто с букетом цветов. Для него. Никитушки... Нет, это же не её сын. Нет!       Белуга внутри сильной женщины заревела, упала на пол в истерике и взвыла — «за что?». Снаружи Софья Павловна держала холодный покой. Убийственный.       — Это не новость. Сосед дед Илья ещё в августе сказал, что видел на даче вас вместе, пока нас не было, —  мать говорила на одном дыхании, не делая пауз между словами, — ты вообще слышал, что я сказала? Твоё поведение не лезет ни в какие рамки! Рубашки, музыка, Су...       Отец словно ждал всё эти мучительные минуты где-то за углом, и в миг, когда мать замолчала, оказался счастливым огоньком за столом.       — Давайте ужинать. Страсть как хочу есть, — он потёр руки, потрепал весело сына за волосы. — Ты в выходные не в ресторане? Мы хотели на даче шашлыки устроить. Осень проводить.       Жена, бледная как стена, уселась рядом, разливая суп по тарелкам.       — Костю позовём, да, Никит? — она сына била наотмашь своей реакцией. Всё ещё заглядывала в его лицо, добиваясь уже и сама не знала чего.       Отец поёрзал на месте, выдавливая на своём лице радость из последних сил.       — Субботина? Можно и его.       А мать продолжала душить.             Погромче.       — С девушкой его, да, Никит?       Ник зажал себя. Хотел было схватиться за отца, умолять не слушать мать — она не в себе. Но отец и сам чувствовал себя потерянным в нелепом разговоре. Слышал за дверью. Всё слышал. И всё ещё делал вид, что всё прекрасно.       — Ну, если он хочет, то мы не против. Познакомимся с новыми людьми.       — Или со старыми познакомимся, да, Никит? — Софья Павловна толкнула больно сына в плечо, глаза её наполнились слезами. — Давай, скажи отцу. Расскажи ему, пусть послушает, какого сына себе вырастил.       Выхода не осталось. Отец, не готовый к признаниям через силу, не осмелился смотреть на сына, сын не имел никаких сил смотреть в его сторону. Ещё чуть-чуть, ещё немного и капелька душевного равновесия падёт. Неужели наказанием за свободу бывает боль и разочарование самых близких?       Ник сжал пальцы рук в кулаки и, всхлипнув, ответил:       — Пап, у Кости нет девушки. Я его парень.       Он вскочил из-за стола, метнулся прочь, ударился плечом об дверной косяк и в коридоре быстро хлопнула входная дверь.       Отец испугано взглянул на свою женщину. Демоницу.       — Рубанова, вот что ты за человек? Зачем?       Мать гордо, почти победно утёрла полотенцем свои слёзы и, поджав губы, уставилась на часы. Встали. Батарейка села.       — Ты хотел, чтобы я поговорила — я это сделала.       Отец стукнул кулаком по столу и вскочил на выход.        — Дура, сука, какая же ты дура!       Одно окно, второе, третье... Никита дёргал ручки окон по очереди, желая побыстрее. Броситься. Глотнуть освежающего воздуха. Задыхается. Кислорода не хватает. В глазах всё мигает, не может встать на место. Успокоиться. Куда там, где там? Как раненый перепел он метался по этажам, не замечая как по лицу бегут, бегут потоки. Что-то вязкое, чёрное, ядовитое. Не найти выхода. Ник слабовольно оказался парализован перед матерью. Ни слова против. И теперь не мог убежать. От себя. Не находил выхода из её боли.       Осталось только шагнуть и...       Костя, сидевший у подъезда, оставил букет на запорошенной снежной ступени, и счастливый бросился к Никите. Фонарь перегорел, и им осталось говорить под светом из окон. Почти не видя друг друга.       — Ну, наконец ты. Что так долго? — попытка обнять своего парнишку оказалась жестоко отвергнута.       Ник увернулся, хотя сердце толкало поступить иначе.       — Иди домой, — отчеканил он.       Субботин хотел было подойти ближе. Всего двадцать минут они были порознь. Пора было выучить, что этого времени достаточно, чтобы рухнуло всё.       — Что случилось?       Ник поднял голову к небу. Сумерки, темнота и хочется молиться, спрашивать — за что и почему, — но это всё уже так бесполезно. Там, кажется, не слышат никогда.       — Ничего не случилось, я им о нас рассказал. Иди домой, — раздражения возглас облетел двор и вернулся в слух Субботина секундным облегчением. Затем ударил ужасом.       — Зачем? — недоумевая, спросил Костя и всё же обнял Ники за плечи.       Глаза щиплет, разъедает рану. Поскорее бы избавиться от этого. И чем ближе Костя сейчас, тем сильнее желание Ники стереть себя с лица Земли. Навсегда.       — Это было не моё желание. Иди домой.       — Мать? Давай я поговорю с ней, Ник... — мужчина снял с себя пальто, накинул на плечи парня, потянул его на выход, к арке, но Ник как вкопанный стоял на месте. Смотрел как мелькают ужасно прекрасные гвоздики под плотным крафтом. Для него.       — Нельзя, Костя. Иди домой, — давясь слезами произнёс Толмачёв, лихорадочно возвращая пальто Субботину.       Мальчик испуган. О, как он испуган.       — Ты дрожишь, Ники.       И если отыграть назад. В тот день, когда Дианы не стало, то первое, чего бы не делал Никита: не думал бы о том, чтобы Костя остался с ним. Навсегда. Когда желания сбываются — это страшно.       Ник чувствовал, что мать и отец, сидя в квартире, знают теперь каждую его мысль, каждое движение, каждый взгляд. Знают о нём всё. До мелочей. И от того ему было тяжело смотреть в родные, сияющие всё ещё дикой влюблённостью, с примесью паники янтарные глаза. К любимому сердцу не побежишь — это преступно, домой не вернуться — бесчеловечно. И быть? Как быть? Убил. Всё убил.       До остервенения Ник сжал запястья Субботина, оттолкнул его со всей дури от себя и сквозь зубы процедил:       — Константин, иди домой. Я не могу сейчас ничего тебе сказать. Пожалуйста, иди домой!