Гранатовый вкус гвоздики. Возраст гордости

      Из кинотеатра шумным потоком вывалилась толпа развесёлых людей. Пели песни, как не поют их на застольях и в караоке. Хохотали и заполняли тихую площадку перед монолитным зданием своим развесёлым гулом. Магия новогодних фильмов, она такая. Маленький Саша шагал по снегу, держа правой ручкой маму, левой — папу. Бубнил себе и бубнил что-то. Его переполняло бушующее счастье — первый его в жизни фильм. Да такой большущий. Таких он ещё никогда не видел. Сашка гулко засмеялся вдруг, заставив окружающих обратить на него внимание. Снег густыми хлопьями валил на головы, умножая всеобщую радость до куба.       — Мама, а там дядя плачет, — дёрнул за рукав родительницу Сашка, тыкая вязаной варежкой на мужчину. Какой высокий, сильный дядя. С невероятными глазами, похожими на мамины серьги. Золотые, безумно золотые, ярче, чем солнце. Сашка не моргал. Как и не моргал дядя, глядящий на него в слезах.       Мать быстро подхватила сына на руки и поспешила за мужем. Костя моргнул и утонул среди весёлых людей, вытирая своё лицо рукавами. Покинув зал первым, он думал что уйти будет просто. Но воздух улицы раздавил его и всеобщее праздничное счастье заставило чувствовать себя потерянным. Люди, помогите. Он должен был стать рыцарем, спасателем, суперменом. Схватить и увезти отсюда прочь страдающую душу. Но...       — Не могу, не могу, не могу, — процедил сквозь зубы Субботин. Нельзя оборачиваться, задерживаться нельзя. Кто этот хрен из полиции охраняет Ники? Совсем из ума выжили? Пальцы в кулак. Если б только свет зажёгся секундой ранее, если б только он увидел лицо надзирателя, один из двух так и остался повержено зализывать избитое достоинство и поднимать гордость с пола кинозала. Но Костя продолжал стирать с лица слёзы. Он бы не сделал. В шаге от опасности нельзя... 4 дня назад.       Там где нет силы одного любовника, должна выходить вперёд сила другого.       Что-то надо делать. После нелепых разговоров с дверью, Костя вышел из подъезда Толмачёвых, закурил. Проще будет уйти и более не ждать никого. Вспомнить про отъезд, про Канаду и туда, уже туда погрузиться с головой... Но нет. Мы в ответе за тех, кого приручили.       Душу парня маяло голодом, обезвоживанием, пальцы от сигареты тряслись и мятный вкус табака раздирал горло с непривычки, но Костя быстро бежал на автобус номер семь. Один билет до сквера Правосудия, пожалуйста.       За те дни, что не давали увидеться с милым, Субботин проводил долгое время у окон «Монреаля»: стоял студёными вечерами и смотрел на свою звёздочку сквозь закрытые вельветовые шторы. Он стоял и смотрел как последние прекрасные дни в России проносятся мимо него. Последние дни без любви. Костя закрыл глаза и схватил с земли осколок тротуарной плиты. Приметился к камере в углу у входа в ресторан, замахнулся, прищурился, но рука опустилась. Совесть обняла его и шепнула — «не надо, отпусти». И она приходила так часто. В последнее время почти и не выходила из ума, и сам себе Костя показался через чур хорошим, спокойным. Бесился, искал путь к своей прежней наглости, но чуть что отступал в тень.       Господи, да там же Никита, блять, заперт! Делай же что-нибудь.                   Невыносимость бытия вскоре привела Константина к двум городским надгробным плитам, которые почему-то назывались районной прокуратурой: трёхуровневая гора из чёрного камня будто бы падала на каждого прохожего и по ночам казалась ещё страшней, когда маленькие редкие окна горели лампочным светом, а у подножия здания загорались прожекторы. Вход в сие рукотворное безобразия охранял соответствующий Цербер —Фемида. Костя сильно затянулся сигаретой, подняв голову на каменное изваяние у ворот прокуратуры. Он уже видел эту женщину однажды и не забыл навсегда — статуя с устрашающим мужским лицом, с кричащим о справедливости открытым ртом и опущенными на переносицу гневными бровями; в руках она держала меч и книгу, где золотыми буквами по-прежнему было выгравировано — «Конституция РСФСР»; в ногах её босых, мученических — терновый венок, поверх которого сияет надпись — «Правосудие восторжествует!». Здесь, рядом с этой женщиной, каждый здравомыслящий человек чувствует себя существом маленьким, уничтоженным. И Костя за юность был уничтожен раз двенадцать. Ведь за спиной каменного извояния, в своём кабинете сидела ещё одна Фемида. Павловна. Парень обещал себе, что ни за что не будет мстить, ненавидеть ту, что иногда до самой ночи принимала его у себя в кабинете двенадцать лет назад — выпрашивала признание, — «когда же ты поймёшь, Субботин, что легче признаться в преступлении, чем бегать от него. А бегать ты будешь всю жизнь». Софья Павловна брала кончиками пальцев карамельки из кармана, клала в свой рот и, причмокнув, просила в девятый раз Костю рассказать — «как ты взял в руки нож». Она была молода и пылко верила в какую-то свою цель. Ей скоро пятьдесят и люди меняются. Вряд ли. День ото дня Костя не мог выносить мысли, что Софья Павловна — всё ещё та молодая дрянь, сживающая неприятных людей со свету (например своего сына), и даже совесть внутри парня умоляюще говорила — «что-нибудь делай с этим, пожалуйста».       Решительно Субботин вышагивал через проходную, снося своим широким шагом ветер, покой. Если она своего сына отвергла, то он этого сына как родную кровь спасёт. Да, спасёт.       — Если у вас не назначена встреча, я не имею права вас пустить. Будьте добры покинуть прокуратуру, — медным голосом женщина в пилотке сообщила краткую справку посетителю Константину С., не давая ему хода на третий этаж в кабинет начальства.       — Назначена. Вас не предупредили, наверное. Вчера назначили, в час сорок, — убедительно пудрил мозги Субботин, выкладывая перед безразличной хранительницей порядка историю про то, как он сердобольно приехал искать правосудия за обворованную бабушкину квартиру.       — Ещё раз повторяю: прокурор принимает только юридические лица и только по записи. На сегодня записи нет. Покиньте помещение, не мешайте людям.       В глазах женщины читалось крайнее неудовольствие ситуацией. Вот так вы, Софья Павловна? Костя взглянул на время, отметил, что рабочий день закончится через час и, метнувшись косулей за кофе, стал ждать у безобразного памятника прокурора Толмачёву. До победного.       Час прошёл, два. Субботин забыл себе напомнить, что на календаре декабрь, а это значит обострённое чувство долга и возведённый в абсолют трудоголизм Софьи Павловны — раньше девяти себя она не явит. А холодно-то как: руки сводит, лицо стягивает и вот-вот мороз проберётся под ботинки, под куртку. Но если ещё сутки без Ники, то окоченеть — спасение.       Стрелка на часах дошла до восьми часов вечера. Из проходной вышла шуба, лоснящаяся на фоне алмазных сугробов. Мощная походка, на лице минус десять лет, под шубой китель без единой помятости и тонкий каблучок на ноге цокает на всю округу. Таких начальниц как Софья Павловна ещё искать надо, и не найдёшь. Несёт себя, гордо. Старая закалка. Недобитая еврейская порода.       Субботин зашёлся злобной дрожью. Вспомнилась та осень, когда юность, любовь, ему бы и петь дальше на городских конкурсах, рваться выучиться и поступить бесплатно в университет, но он заседал в кабинетах, с вонючими старыми подшивками дел и новенькими шкафами. Отмаливал свою невиновность.       Он мотнул головой. Забыть, сейчас не об этом.       Схватившись взглядом за глаза Толмачёвой, парень остановил женщину в шубе.       — Подождите. Мы должны объясниться с вами.       Соня его увидела ещё с крыльца, ощетинилась как кошка перед броском, но быстро исправилась, — сдержанно оттолкнула.       — С какого перепугу? Вы кто?       Субботин пошёл за ней.       — Софья Павловна, не включайте дуру. Вам это не идёт.       Соня остановилась, обернулась.       Годы службы показали, что мужчина, которого однажды ударили по щеке, больше не будет подставляться и лезть в одну и ту же реку дважды. Но теперь она видела, что Субботин — исключительного склада человек. Таких обычно на двойной срок отправляют.       Прокурор цинично осмотрела преследователя с ног до головы и сморщилась.       — Теперь я понимаю, кто его научил хамить, — в её руках звучно, аппетитно захрустели кожаные перчатки.       — Вы. Забыли как со мной разговаривали на допросах? А я нет. Но сейчас не об этом. — в планах Кости было вести себя развязно, хамовато — под стать давним представлениям прокурора о себе. Но наяву её безразличный взгляд, проходящий насквозь, размазывал юношу по сугробам. Господи, он и правда полез на этот забор снова, несмотря на острые наконечники. Неужели нет ни страха, ни упрёка, что в этот раз выйти сухим не выйдет? Костя начал говорить сквозь зубы. — Имейте мужество признать, что он не ваша собственность. Отпустите его.       Женщина нудно, туго, громко продолжала хрустеть перчатками, криво улыбаясь себе под нос. Парень напрашивается на пятнадцать суток.       — Ты, Субботин, своё грязное дело сделал. Свободен. Катись в свою Канаду, и имей мужество оставить нашу семью в покое. Навсегда.       Когда-то, в незапамятные лета, Костя вышел к доске отвечать всемирный закон тяготения и, когда вернулся за парту, ему прилетела записка — «терпеть не могу твой гандонский голос». Прилетала она ещё не мало раз, пока не кончились школьные годы. Костя не понимал никогда — как можно ненавидеть человека за голос? А теперь все его мышцы кривились, болели, когда женский голос в ушах скрипел как пенопласт по стеклу.       Он тяжело сглотнул.       — Я его люблю.       Толмачёву передёрнуло семь раз и она поспешила удалиться.       Костя преградил путь.       — Вы и без меня знаете, что он чувствует ко мне. И понимаете, что иначе вряд ли будет. Я от него не отступлюсь, а он...       — Отступится, я тебе это гарантирую, — воскликнула, чувствуя слабость своих аргументов, Софья Павловна. — Ты, Субботин, чего хочешь? Денег? Сколько?       Субботин тошнотворно скривился, испытывая испанский стыд.       — Вы же не от меня откупаетесь сейчас, а его покупаете, — нагло задрав голову ответил он, наученный горьким опытом «выкупа» вот таких заботливых родителей, как Толмачёва. — Его покорность. Вы может быть и мать, но лишь по документам. Как давно вы знаете сына? Нет, вы не знаете его вовсе. Что он любит есть, пить, слушать, смотреть. Кого он любит. Вы не знаете его душу, Софья Павловна и никогда не хотели знать. Забивайте какую угодно цену, если вам позволяет совесть, а он всё-таки будет, — Костя постучал себя в область сердца ладонью, — со мной.       Толмачёва сжала свои пальцы в кармане шубы, присматриваясь к уродливому лицу Субботина.       — Знаешь сколько дают за мужеложство? — прищурилась она.       Костя хмыкнул.       — А мы не в семидесятые живём. Статья 121. Я знаю.— Костя сглотнул, душа его сжалась в комок. Там, за спиной, в кабинете сорок, держа в руках заключение психиатра лет двенадцать назад, Толмачёва Софья Павловна, оставив Марину Субботину за дверью, пересказывала её сыну, маниакально усмехаясь, историю советского гомосексуализма, и приговаривала, — «ты если думаешь, что времена изменились, нет: во все времена мы вас давили, давить и дальше будем». Она не дала тогда шанса, решив за мальчишку что он — отъявленный малолетний мерзавец. И вложила в его голову много страшных сведений, о которых тонкая душа парнишки по прежнему могла не дойти.       И каждый раз Костю нервно дёргало от воспоминаниях о тех разговорах. Отбило желание быть нежной гвоздикой на добрых двадцать месяцев.       — Зато есть статья за хранение наркотиков, экстремизм, распространение порнографии. Их теперь больше, чем одна статья. — лицо Толмачёвой стало крайне отвратным. Она улыбалась. — Улавливаешь суть?       Костя мотнул головой.       — Я ж всё равно уеду.       Софья Павловна приблизилась к Субботину, желая схватить за ворот куртки и вытряхнуть его в ближайший сугроб. Но камеры... Камеры кругом. А завтра эта выходка во всех городских социальных сетях.       Её зубы заскрипели.       — Не улавливаешь, значит. «Монреаль» — не единственное место, где требуются проверки. Клиника, где мать твоя работает, например. В управление МЧС, где отчим твой, давно не заглядывали.       Быстро Субботин бросился ответить ей в лицо.       — Вы не сможете тронуть мою семью. Меня сколько угодно, но не мать и отца, и... Никиту, — голос его дрожью заколебался на каждом слове. — Он — гей. И так было всегда, — отчеканил Костя. — Он любви вашей искал, материнской, с малых лет, а нашёл меня. Вы уже ничего не исправите. Что вы можете сказать кроме угроз? Вы его не любите. Когда любят — принимают. Вы думаете, что мы — психи и нас надо лечить. Но подумайте, просто представьте, что после всего, что вы устроили Ники, он выйдет злым на весь мир. И именно тогда, вот тогда вам придётся таскать его по психиаторам и вытаскивать из депрессии. — Костя нервно ходил в стороны, заглядывая в лицо женщины, которая сопротивлялась переваривать правду в любом виде. — Вы же умная женщина. И кровь у вас такая — с отпечатком исторических страданий. Вы же учились в школе, вы же знаете, что делали нацисты с евреями — вашими предками. Вы не хуже меня знаете, что делали они же с геями — залечивали до состояния овоща, а потом сжигали. Так почему вы —наследие многострадального народа, берёте и действуете как палачи? — Костя едва не упал под весом собственной агонии и тихо выдохнул. — П-почему?       Не слышать правду. Соня могла себе это позволить. Только всё это дома: закрыть себя от сына и мужа, ничего годами не понимать и не слышать. Я лечила сына от сердца, понятно? Стоило войти в окружение посторонним, тут же правда висела сигнальными фонарями повсюду. Неприятно. Нет, невыносимо.       Настолько, что сжечь весь мир готова.       Губы Толмачёвой потемнели от злости, задрожали.       — Десять лет за хранение наркотиков дают. А ты говоришь статьи нет, — она быстро схватила Субботина за куртку, и при маленьких женских силах всё же крепко встряхнула его. — Ещё раз попытаешься к моему сыну приблизиться, твоя мать будет не зубы людям лечить, а тебе сухари сушить, — Соня встряхнула его ещё раз и отодвинула в сторону. — Если не дурак, то понял.       И всё таки она оставалась единственной, кто была способна удушить в Косте мужчину, заставить его опустить руки, сдаться. Вернуться в те реалии, где можно всё, но ничего нельзя.       Пара врагов осталась врагами, готовыми выпустить боевые ракеты друг на друга в любую секунду. Китайского предупреждения более не ожидалось.       Авто с прокурором Толмачёвой вальяжно отчалило в сторону Центрального района. На снег из носа пожизненно обвиняемого Субботина К.Н. упала капля крови. Гранатового цвета. Люди оборачивались на него, засматривались. Они кажется видели его таким, каким Костя себя и ощущал — тот самый Костенька, кто не понимал, что происходит, боялся выйти из комнаты и всякий раз, когда к нему кто-то входил, прятался за шкаф. Тот семилетний мальчишка Костя, ставший глубоко в душе испуганным на всю свою жизнь. Когда ему сказали, что папы больше нет. Любви больше нет.