puppy heart

***

в калитку стучались так, что казалось, она слетит с петель. Чонсу бежал к комнате с разодранным плакатом так, будто солнце спалило дом. -там твои друзья пришли. -друзья Чонина. -зовут они все равно тебя. и на сердце так легко стало. на столе открытый выпуск мая десятого года, когда Джисон даже не собирался в эту деревню, а на душе коты Минхо лежат прямо на больном животе, обнимают своими длинными хвостами. может именно у сердца Хана они найдут свое место. и в рюкзаке легче стало. оттуда полетели все ненужные пустые альбомные листы, карандаши не больше сантиметра, футболка с патриотичной надписью. крем нуны тоже был там.       "-почему ты никогда не закрываешь дверь? в диспансере сквозняк гулял именно в комнате девять, именно там, где ложилась спать нуна. она не обнимала игрушки, как делали девочки ее возраста в этом же заведении, она не смывала макияж долго и ювелирно, она пользовалась одним лишь кремом, она засыпала, держа руки на груди, и мечтала проснуться. -чтобы в случае чего меня обнаружили сразу. а под глазами она мазала крем своими тонкими пальцами очень нежно, обводя зеленые мешки. на белом-белом лице всегда были маленькие зеленые полянки, на белых-белых ногах зеленые носки, потому что в пусанском диспансере всегда были холодные полы. -нуна, не говори так. -все мы когда-то умрем, Джисон-и, кто-то поздно, а кто-то…- на лице ни одной эмоции, но в карих глазах над зелеными полянами Хан видел лишь смирение, - кто-то, как я. -и как я? - джисоновы ступни всегда были обнажены, он думал, что мертвые всегда очень холодные, пока не потрогал руку нуны. -нет, Джисон-и, ты еще обязан стать счастливым, а когда станешь… - пусанском диспансере были незнакомые ветры, которые не могли пробраться внутрь стеклянного дома, - тогда и умирать не захочется. -я счастлив с тобой! -поэтому живи, пока я есть. - а когда… -а когда меня не станет, - и ветер обнял голые ноги, - ты встретишь другого человека. -не нужен мне другой! -человеку нужен человек, Джисон-и."       -ты чего так долго копаешься? - Хенджин прячась от солнца, теребил края кепки с кольцами, махал перед лицом бутылкой холодной воды, смеялся с Сынмина, когда тот вместо вкусной травинки у дома Хан, съедал жука. смеялся и когда этот самый жук полетел в него. -спал что-ли? -нет, я… вас ждал. и на чужих сердцах стало легче, будто ветер загулял по венам, а солнце подарило свои лучи, будто коты Минхо покрепче обвивали больной живот. на улице жарко, в домах жарко, с черным портфелем на плечах тоже жарко. Джисон ступает ногами в шлепках по сухой пыльной дороге, дышит сквозь маску и думает о том, что человеку нужен человек. Хенджину нужен Феликс, что крепко поддержит за плечо, пока тот уставший будет вставлять окна в доме Минхо, Минхо нужен своим котам, чтобы тем было где спать, не зная своего места, Чонсу нужен скандал, чтобы дома пахло не только тиной, Джисону нужен молоток, чтобы разбить стены стеклянного дома, в котором до сих томится один единственный луч. -куда пойдем? -на поле? -не, там шоссе рядом, шумно, да и жарко так, я скоро помру. -не растаешь, Чоник. -сам ты Чоник, - обиженно тянул младший, розовыми волосами пробираясь вперед, - давайте круг по деревне сделаем и к святыне? -святыне?       но на животе лишь поудобнее уселись коты, пока остальные молчали, счастливо переглядываясь. молчали недолго. Сынмин наступил на камень, начал ругаться с Чонином, Чонин обиделся и пошел в самом конце, потом с разбегу сел на сынминову спину и прильнул к горячей шее, принимая немые извинения. Феликс копошился в своем рюкзаке, с каждой секундой доставая все больше и больше заколочек, прицепил на одежду, волосы, на шнурок белых кроссовок, на черные волосы Хенджина, на воротник его футболки, чуть больше, чем нужно дотрагиваясь до родинки под карим глазом. Чан за собой вел маленькую собачку, которая вприпрыжку обгоняла ребят и бежала к солнцу, звонко гавкая на проходящих мимо шавок, и звонко смеялась на проходящих рядом солнечных мальчишек. Чанбин с видом знающего объяснял Чану, что это их последний год и конец света близок, мечтал, как в газетах появятся сообщения о догадках, его наградят ученой степенью и Земли реально не станет. правда, пожить он еще хотел, поэтому решил поговорить о последнем выпуске "time out". Минхо молчал и смущался, когда Чанбин обнимал его за плечо и трепал подросшую макушку, цитировал слова с восьмой страницы, которые Джисон чудом старался не продолжать. Джисон знает все наизусть. -это наше единственное кафе, Хенджин его ненавидит, видите ли, в Пусане лучше. -Сон-ни, ты как-нибудь туда зайди, скажешь все таки, где лучше, - Чонин бежал вперед и воздух красился в розовый. -а эта наша школа, здесь самые ужасные блины, я так рад, что ты их никогда не попробуешь. -а это мой любимый магазин, тут пиво продают без паспорта. -а это типография, видишь, как далеко мне бегать за твоим "time out". -а это дом Чана, большой правда? Чан-хен, я очень сильно хочу в туалет. -а это река, тут на соседнем берегу живет Минхо, и чуть подальше мы. -а это святыня. вокруг тишина то ли от того, что деревня закончилась, как только начался шум реки, или от того, что на месте представляемой святыни перед Джисоном была развалина. ступени и пол внутри скрипели, воздух был чистым, и немного зябким от ближайшей реки, стены меловые и весь портфель уже грязный. на стенах граффити, и в пролете между первым и вторым этажом маленькая смешная надпись: "Феликс любит Хенджина", проходя мимо которой Ликс смущенно закрывает глаза. в святыне много сообщений. здесь, как казалось Джисону, собрана вся история этой деревни, он представлял, как маленький Чонсу бегал по этой же скрипучей лестнице и писал на меловой стене что-то перочинным ножичком, пока черные шорты становятся белыми. -это разрушенная церковь. -а зачем разрушили? - Джисон случайно обтерся одеждой о стены, касаясь историй этих людей. -не знаю, может, негде было рисовать. а на втором этаже купол. маленький и звонкий, а под ним тайник. Феликс, как фокусник подозвал Джисона и открыл его. на деревянный пол высыпались бусы и кольца, листочки смятой бумаги, обертка жвачки, которую уже не продают, машинка из детства без одного колеса, щеточка от кисточки и старая порванная пленка. Сынмин выпотрошил белый меловой рюкзак, пока солнце играло с золотым бегунком. -тебе тоже нужно сюда что-то кинуть. -а если украдут? -сюда кроме нас никто не ходит. пока Джисон доставал из портфеля содержимое, голова активно представляла мальчишек, что светятся через большие окна и рисуют на неровных стенах, как прячутся здесь от дождя, доставая из множества тайников запрятанный мел, которым Чанбин рисует фразу, чтобы Феликс закрывал глаза от смущения. в руке теплилась маска, исписанная нуной, пахнущая лекарствами и кремом, холодными полами и зелеными лужайками под глазами. -и правда ты… -что я? -здесь каждый предмет олицетворяет человека, ты и есть эта маска. Джисон надеялся, это только потому, что он больной, он надеялся, что нуна не обидится, если она придет на обогрев к светящимся вещам мальчишек. одной ведь на звездном небе холодно. даже в пусанском диспансере полы теплее, чем ночь. -мне кажется, это начинается конец света, - Чанбин и остальные лежали на полу, разглядывая потолок с трещинами, который вот-вот да обрушится, через него уже прорастали ветви непонятных деревьев, которые Джисон в садике Чонсу не видел, и через трещины там проходил свет. так же, как через трещины стеклянного дома, Хан впускал лучи. -это просто Хенджин с Феликсом внизу в догонялки играют. на окне в виде арки сидел Минхо, сливая свои медово-русые волосы с закатом. -а Чонсу не будет ругаться, что мы дома будем поздно? -куда ты так торопишься? рыбой давно не травился? Джисон никогда не ел рыбу Чонсу, Джисон надевал кофты, чтобы кости выпирали менее заметно. -угадайте, какая песня у меня в голове. у Сынмина теплый взгляд и детская улыбка, холодные руки и взрослые глаза. -скажи мне ее потом, вдвоем послушаем. а у Чонина нет улыбки и руки теплые, зато глаза только на Сынмине. -тише тише, там не про тебя написано. а собачка гавкала на широкую надпись "псы попадут в рай" и скорее всего не хотела умирать. -как там мои коты… - скулил прижавшись к стене Минхо, в окно не смотрел, высоты боялся. нашли место на больном животе Джисона, обвивая его, пока выпирающие ребра еле поднимаются при вздохе. -сними ты эту маску уже. -не могу. -почему? - не унимался Хенджин, забегая на второй этаж, пока Феликс большими шагами перепрыгивал черед солнечных мальчишек, которые нежились на закатном полу. -воздух здесь грязный.

***

святыня грела уходящим солнцем, в портфеле опустели карманы. в тайнике из-под купола Феликс хранил заколки с нечаянно вырванными волосами Хенджина. Хенджин прятал заточенные карандаши и плохие оценки, аккуратно вырезанные, чтобы мама не увидела. Чанбин ручкой пиши-стирай написал на листочке матерный стишок, смял его и положил на самое дно. Сынмин со своей кепки оторвал розовое сердце и кинул к сигарете, украденной у Чонсу, которую принес Чонин. Чан аккуратно положил свой первый браслет из бисера, и конфетти, которое пускали на день рождения Чонина. Минхо закинул упаковку жвачки, внутри которой очень грамотно и красивым авторским языком высказал свою ненависть к химичке, целомудренно называя эту стерву «учителем химии». а у Джисона там томилась маска и наполняла маленький тайник запахом кокоса. за тайником лежали дневники. разукрашенные, разорванные, где-то сожженные. дневник, подписанный как «Со Чанбин» опять же тонул в матерных стишках, в котором Чанбин не очень красиво и аккуратно, как Минхо, описывает свое презрение к химичке, целомудренно называя ее "овца". за дневниками прятались ролики все в наклейках, на одном сидел шмель, и Джисон наблюдал, как он переместился на Хенджина, пока тот криком убежал на первый этаж. а внизу снова конец света. и все лежали на спине. кошкам, конечно, неудобно было, но он потерпит ради Минхо. Джисон будет лежать лишь так, чтобы в лишний раз не смотреть, как медово-русые волосы забирают свет от заката. Чанбин протянул мел. Джисон его понюхал зачем-то и встал, зная, что голова, которая боится высоты смотрит на него и может быть тоже думает, что человеку нужен человек. на единственном кусочке белой стены Джисон рисует солнце, посреди псов из рая и любви Феликса к Хенджину. Джисон рисует восемь лучей и три полоски, которые олицетворяют ветер, кошачьи ушки и маленькую-маленькую собачку, которая не хочет умирать. -как ее зовут? -не знаю, - Чан выучил направления каждого луча, что попадают в святыню через трещины, - я ее только сегодня нашел. и все стали думать. на почти не исписанном дневнике Сынмина выточенными карандашами Хенджина писали клички и передавали бумагу по кругу. шмель уже вернулся на место, Джинни грыз стержень. -кто написал Демон? Чонин, спорю, что это ты. -не, мое - Черт. -Конец? Чанбин, это все слухи, не будет конца света, и собаку мы так не назовем! -а вот и будет! -Минхо, а ты что написал? -Сонджи. -нельзя называть собак человеческими именами. -Феликс, Лу‌на - это твое? -Чан, ну какая Берри? -стоп, кто написал Космос? длинные пальцы пахнущие кремом с кокосом потянулись вверх. -мне нравится. и солнечные дети любили космос, и ветер гулял рядом с ними, и луна, наверное, улыбается псу-собаке, который точно не хочет умирать. на уже исписанном дневнике Сынмина пылились собачьи клички вместе с замечательными оценками. собачья шерсть пылилась на стенах. -придется оставить ее здесь, никто не сможет ее забрать. и черная шерсть совсем вся в мелу, как портфель Джисона. -ну что, Космос, святыня теперь твой дом. и солнечные дети были рады космосу, и Космос улыбался сквозь высунутый язык.

***

-спокойной ночи, - у дома Минхо Джисон сминался с ноги на ногу, пока Чонин, одолжив велосипед у Феликса, поехал кататься с Сынмином, посадив того на багажник. сминался и пока Феликс с Хенджином, забрав мед, пошли в одну сторону. и даже пока Чан и Чанбин оставили ребят, чтобы купить Космосу еды. -тебя проводить? и Джисон кивнул. Минхо даже не выключил свет в окнах, и кошки выглядывали, провожали двоих, шутливо мяукая в след. становилось прохладнее, и ветер залезал в волосы, а руки, исписанные ручкой, помнили, как написали первую пришедшую на ум глупую кличку. -Космос, - будто пробуя на языке и смотря на небо, - крутая идея. крутой ты, крутая твоя статья, крутые твои кошки - крутилось у Джисона, но он не умел так красиво излагать мысль, как Минхо. -ты правда так считаешь? -почему я должен считать по-другому? -потому что я…- Джисон больной своим сердцем и туберкулезом. но сейчас непонятно, что из этого тревожит больше. Джисон улыбнулся нуне-луне и вспомнил слова, - в последнем выпуске ты писал, чтобы мы показали своим близким невозможное и сообщили об этом тебе. я показал ей, что могу жить без нее. но Минхо молчал. они почти по привычке стояли на берегу и смотрели на отражение луны, про которую писал старший. Джисон улыбнулся опять и в ко‌и-то веки был рад маске. -почему ты думал, что жить без нее невозможно? -потому что она меня любила и я чувствовал себя нужным. сейчас ее нет, но я пытаюсь быть уверен, что не останусь один. -Джисон, я не понимаю… -всему свое время, хен, - маска слетела с лица и Минхо видел, как улыбался Джисон. он видел, как щеки раздувались, а глаза становились полумесяцами, он видел, как Хан радуется ветру, который убивает несуществующую укладку. в садике Чонсу были самые необычные деревья, которые не росли в святыне. в садике Чонсу было жарко, а персиковые стены душили. в святыне гулял ветер, а на меловых стенах история солнечных мальчишек. в садике стоит маленький-большой Джисон и Минхо, что очень боится высоты, но сидит на окне, чтобы не смотреть на улыбку через маску. -хочешь зайти и поесть рыбу Чонсу? -ты меня так сильно ненавидишь? -тупое предложение, прости. -я зайду на чашку твоего кофе. пока Минхо снимал кроссовки, Джисон выпрыгнул из шлепок и побежал в комнату с разодранным плакатом. на темной стене блестела страница номер восемь и Джисон сорвал ее, запрятав далеко я шкаф, куда-то за выпуск апреля десятого года, когда Хан даже не собирался сюда приезжать. -ты все это прочел? -ну да… почти. стул, стол и шкаф хранили выпуски "time out", стул, стол и шкаф хранили секреты восьмой страницы. в шкафу лежала та, которая каждый день светила глянцем на ровной стене. -и какой твой любимый? -наверное… март две тысячи одиннадцатого. ты здесь писал про свою любовь и я… -а Минхо смеялся так неистово и нежно, будто смывая остатки сегодняшнего страха. -мой любимый выпуск августа две тысячи одиннадцатого. тогда, когда я набил лицо своей любви. -а потом плакал у реки? -я отпускал его у этой реки. Джисон, как солнце, он любит выпуски про любовь, про то, как Минхо пишет про отношения, любит думать о том, как эти руки печатают текст или вырисовывают на бумаге, как он сосредоточенно надевает очки, как смущается описывать поцелуй, позже удаляя его из двадцати восьми строк. Минхо, как ветер, любит писать про месть и знает, как эти руки бьют лица обидчиков. он знает, как эти руки гладят котов, или рисуют на стене в святыне. -кто-то обещал мне кофе. -никто не обещал, ты сам напросился. -мне уйти? -нет, ты… можешь остаться. а если бы восьмая страница осталась висеть на стене, Минхо все бы правильно понял?