puppy heart

***

      Джисону нравится, когда пахнет комфортом, немного кокосом, когда по утрам вместе с солнечным лучами в нос лезет кошачья шерсть. когда под боком, будто большой-маленький кот свернулся Минхо и сопит, откинув руку для хановой головы. когда он громко и неряшливо ругается на совсем ненужный будильник. под трель самой отвратительной мелодии мычит Хан, доставая руку из под Минхо и улыбаясь. старший жмурится и тянется, подобно своим котам. -какой же ты костлявый, - скулит Минхо и зевает, а Джисон за ним. в открытых окнах звуки маленьких лучших друзей, птиц и трактора семьи Со, который гремит так, будто Чанбин дождался конца света. -а с тобой слишком жарко, - под крышей разносится смех Минхо, Джисон кажется продолжает спать. -ты обещал мне помочь, помнишь? Джисон улыбается. так улыбаются только спросонья и только Минхо, следив за каждой его реакцией, и находя в глазах нежность. -мне тоже помочь нужно, у меня хронический недосып. -тогда еще пару минут поваляемся. и они валяются. смеются, когда мошки в наглую залезают в ухо Джисону и тот разъяренно кричит, а ветер, наверное, доносит крики аж до Чанбинового двора, перебивая ненавистный трактор. -ты знал, что летом в Пусане очень ветрено? -знал, я же бывал там, - Джисон продолжает лежать на руке Минхо, и думает, что жарко только из-за знойного утра, - а ты знал, что наши ветра целебные? -как ты говорил, они твоего друга от пневмонии вылечили. -и тебя вылечим, - Минхо обнимал очень крепко, насколько это позволяли сонные руки, и очень нежно, насколько позволял ветреный характер. так, как обнимают любимых, зная свое место и жизнь без смертельных болезней. у Джисона на душе таблеточки разноцветные: маленькие и большие, и от туберкулеза, и от скуки по нуне-луне, и от любви к Минхо, который Джисону нравится настолько же, как Хан любит мед. -я сделаю тебе все, если ты угостишь меня тем самым медом, которым кормил меня Хенджин. -ты же ненавидишь мед? -я решил, что хочу понять, почему Джинни от него с ума сходит. если бы Джисон смотрел не на то, как Минхо облизывает губу, не на его руки, которыми он печатает текст, он бы понял, что у Хенджина есть причина любить мед. им можно кормить Феликса, что устало приляжет на матрас дома у Минхо и беспомощно откроет рот, слизав одну ложку, им можно украшать пироги любимым, им можно мазать щеки самым красивым. его можно сравнивать с волосами Минхо. наверное, Джисон поэтому хочет полюбить мед. -на завтрак у нас… - на кухне мошек нет, на кухне по-утреннему пустые миски котов, на кухне солнце залезает в открытые окна и садится на подоконник, не жмуря глаза от страха высоты. на кухне визг разъяренных Суни и Дуни, ругающийся на них Минхо, свистящий чайник и ноутбук с потертыми клавишами, - хлопья будешь? - на кухне брызги от молока и самый громкий смех Джисона, на кухне светящиеся окна и такие же глаза Минхо. где-то на берегу реки Ханли забытая вчерашним сном ссора, где-то там же слезы мальчишек, которые плачут так, как люди, что не имеют счастья в жизни. -если ты приготовишь - то буду. и Минхо закатывает глаза, оставляя на этой же кухне свою улыбку, светясь в резонанс с солнцем. перед Джисоном тарелка, глубокая-глубокая, с хлопьями с виде букв, и с покоцанными краями на белом фарфоре. -что за слово? - Джисон поднимает взгляд на Минхо и так же быстро опускает его в свою тарелку. на ложке, помимо молока, теплится пару букв, что разбросавшись по глади плывут с одного берега на другой, образуя новые слова, - трава… - Джисон зачерпнул новые корабли-буквы, - гроза… - к берегами поплыли новые буквы. -что еще там? - Минхо вытянул шею, но Джисон за раз выпил всю ложку, опустошая ее от кораблей-букв, которые становились в один ряд и образовали слово "солнце", которое Хан, со страху, съел. -дружба, - Джисон жевал и улыбался, пока на кухне светло, а рядом Минхо. тепло и немного страшно, пока, в уже почти не больном, животе плывет корабль-солнце, - неинтересно. -приятного аппетита, - Джисон думал, что это лучше, чем сгоревшие тосты по утрам вместе с запрещенным кофе, лучше, чем отсутствие обеда, и запах тины и скандала на ужин. Минхо - лучше. с Минхо - хорошо. у Минхо дома коты, а у Чонсу - гуси, что подражая солнечным детям скачут по сараю. в доме Минхо, сам Минхо, что по утрам кормит хлопьями из солнца, что готовит их, проливая молоко и заливаясь смехом, залезая на подкорку сознания, смешиваясь со знаниями об истории болезни, а у Чонсу рыба, что пахнет тиной и приближающимся скандалом, что не отпускает без выпитых таблеток, что не желает спокойной ночи, что не моет окна в комнате Джисона, из которой он не может хорошо разглядеть солнце. зато дома у Чонсу Чонин, маленький мальчик, который по утрам нечаянно сжигает тосты, который молчит, когда Джисон открывает "time out" лишь ради восьмой страницы, читает двадцать восемь строк и закрывает выпуск, ожидая нового журнала. Чонин, что звонит по утрам Джисону, когда тот не ночевал в доме Чонсу, когда тот засыпал и обнимался с человеком, который ему ни капли не нравится. -братец, я надеюсь ты у Минхо, - голос обеспокоен, будто на дворе не лето, а примерно апрель, когда только-только умерла нуна, когда только-только подтвердили ремиссию, когда Чонин звонил в диспансер желая узнать хотя бы имя своего брата. -ты можешь не беспокоиться. -тогда, где вы были вчера? -мы…- Джисон смотрит на Минхо, Минхо на потертые клавиши ноутбука и ждет, пока младший ответит. Хан вспоминает, как вчера плакал на берегу реки Ханли, как там же уснул, как там же решил, что и Минхо и сам Джисон не умеют быть счастливыми, - мы спали. -спали? -да, ты знаешь, очень вымотались, у Минхо дома дел так много. -может вам помочь? - теперь Минхо смотрит на Джисона. в его глаза, бесстыдно и долго, будто ожидает ответа, будто от Джисона сейчас зависит будут ли они счастливы, будто его коты и он сам найдут место в жизни, - нам и вдвоем хорошо, - Минхо смотрит и улыбается. так, как улыбаются маленькие девочки, когда находят потерявшуюся фигурку солнца в песочнице, пока мальчик Хан Джисон гуляет с детьми солнца, не нуждаясь в маске. так, как улыбаются любимым, желая доброго утра, смеясь и обнимая голову, что перестает носить маски. Минхо прячет глаза. так, как прячет глаза маленький мальчик Ли Феликс, когда Хенджин закалывает ему заколку цыпленка на осветленных волосах. так, как прячет глаза Со Чанбин, когда Чонин обиженно рассказывает историю про отца, про запах сигарет и неудавшийся совет любителя конца света. Джисон скидывает трубку. так, как это делают люди, которые влюбленны по уши, или хотя бы по больные животы. -нам вдвоем хорошо? - переспрашивает Минхо, щуря глаза то ли от солнца, то ли от смущения. -мне уйти? -сиди уже, сам помогать вызвался.

***

      -один, два, три… нет, стой… один, два, три, четыре…да куда ты лезешь? опять заново придется. один, два… -по-моему, я просил набрать в колодце воды? -да подожди ты со своей водой, я солдатиков считаю. -как маленький, никогда их не видел что-ли? -в диспансерах все стерильно, - Джисон, сидя на четвереньках считал маленьких букашек, которые бежали от него в разные стороны, кто куда, пока маленький большой Хан, отрываясь от счета, скулил, держа в руках ведро с водой, - из-за тебя опять считать. один, два, три… -восемь? - спрашивал Минхо, и почему-то улыбался, опираясь уставшим плечом на косяк входной двери. Джисон сидел к нему спиной и считал зачем-то солдатиков, высунув язык от напряжения. Минхо бы не удивился, если бы по лбу пробежала капелька пота. -и правда восемь. -Сон-ни, если не помоем полы, не успеем сварить ужин. -мы же только завтракали. -пока ты будешь сидеть и считать солдатиков, мы все сделаем только к сентябрю. -не хочу к сентябрю, - обиженно дул большие щеки Джисон, измазав нос в саже от прочищенной бани, не надев маску, на когда-то неизвестное лицо. -тогда неси ведро. и он пошагал, скучая по солдатикам из восьми штук, что залезали друг на друга, что катались на скейтах, что писали в дневнике Ким Сынмина клички для собак. солдатики, щенки и дети солнца.       а на сушилке потихоньку появляются вещи. уборка быстро подходит к концу, осталось только одежду собрать с просушки и разложить по местам, но даже от этого Джисон не может не сходить с ума. он стоит рядом с Минхо, соприкасаясь с плечом старшего, улыбается солнцу, что уже норовит сесть, улыбается Минхо, что уже устал и хочет есть. когда снимаешь вещи летом с сушилки, кажется, что дышишь солнцем. Джисон дышит солнцем, без маски, без запаха кокоса. Минхо дышит солнцем, с улыбкой и взглядом на Джисона. солдатики дышат солнцем, играя где-то в насекомой святыне, где есть свой Космос, свой мел и стены со стирающимися надписями детей солнца, щенков и солдатиков. -Джисон, - жмурится Минхо, солнце слепит в глаза, печет голову и обнимает своим лучами, которые уже который день пробивают своей надоедливостью стены стеклянного дома Джисона, - ты… ты злишься на меня? Джисон думает, что никогда не хочет видеть Минхо таким. прячущим глаза не от солнца, а от стыда, прячущий руки не из-за солнца, а из-за трясучки. -Минхо… -Джисон, мне правда стыдно. я вчера наговорил много чего неправильного. в моей жизни, конечно, мало счастья, но ты и парни, это… это… -я понимаю, - Джисон улыбается и правда понимает. Минхо - особенный. тем, что свои чувства спокойно повествует на бумаге, тем, что пишет свои двадцати восьми строчные колонки в журнале "time out", тем, что гонит Джисона, и тем, что извиняется перед ним на следующий день, приготовив завтрак и обнимав всю ночь. Мино бежит в дом, плечи перестают соприкасаться, кидая быстрое: "я сейчас", и скрывается за открытыми дверьми. Джисон лениво и с улыбкой на лице продолжает снимать вещи с сушилки, которые пахнут солнцем, так же, как Космос, солнечные дети, и Минхо, что появляется в дверях с маленьким листочком в руке и карандашом за ухом. -вот, - он раскрывает ладонь младшего и вкладывает туда клад. на таких обычно пишут признания в любви мальчишки в школе, девочки прямо на уроках химии кидают записки и просят подружек сходить в кино. такие писал и сам Минхо, когда смотрел на парту перед собой и думал, что влюблен. писал в них ерунду, обзывал Сынмина, что сидел за партой слева, кидал Чанбину и рисовал внутри взрыв, чертил для Феликса цветочки, и матерные стишки Чанбина для Хенджина. и думал, что в его жизни слишком мало поводов для счастья. он и сейчас дает эту записку и краснеет от написанного, как девочки, которые на розовой бумаге красивым почерком просят возлюбленных о встрече, - открой это уже дома, прошу, - Джисон весело кивает, чуть интенсивнее, чем нужно и передает часть вещей Минхо. -тогда я хочу быстрее побежать домой. -а я хочу чтобы ты остался на ужин. -но Чонсу будет… -мне нравится, когда мы вдвоем, - и Джисону больше не нужно уговоров, он бы на всю жизнь остался в доме, в котором не бывает некомфортно, если бы Чонсу не существовало, если бы не было дурацкого расписания приема таблеток и скандала, что каждый вечер ждал Чонина в десять часов. -мне нравится… - у Джисона в кармане теплилась неизвестная записка, разливала тепло на щенячьем сердце, у Джисона в руках теплились высушенные на солнце вещи, разливая тепло по трахее, - мне тоже это нравится, - была бы у Джисона смелость, он бы взял в руки тот самый карандаш и чистый листок, с которыми ехал в такси в этот, тогда еще ненавистный, поселок, и рассказал бы почему Минхо особенный. -Минхо, а ты знаешь… ты, - они продолжали снимать вещи, дышать солнцем, вспоминать количество солдатиков, только вместе заливаясь красной краской от ушей до пят, которые замерзали в голубых шлепках, - ты особенный. -я особенный? почему? -потому-что… - бумага и ручка в персиковом доме, голова где-то там же, на берегу реки Ханли, - да я не знаю почему. -тогда, ты тоже особенный. -почему? только не говори, что у меня щеки большие, знаешь как в диспансере за это стебут, даже белкой называли, а я больше квокк люблю. короче, так почему? -квокка… - с широченной улыбкой проговорил Минхо одними губами, обнажая зубы. -и ты туда же, хен, - Джисон шуточно начинал плакать, сильнее вдыхая аромат солнца, - вот не станет меня, плакать все будете. в Джисоновой жизни совсем нет места для счастья. он в больнице, всем сердцем и больным животом, как старшую сестру любит незнакомую нуну, зная лишь, что она любит запах кокоса и скоро умрет. Джисон в этой незнакомой деревне, всем сердцем и почти здоровым животом любит Минхо, зная, что он не умеет выражать свои чувства словами и быстрый, как ветер, зная, что он признавался в любви лишь раз и писал об этом в выпуске марта две тысячи одиннадцатого года, самого любимого выпуска Джисона. -не говори так. и Джисон молчит. так, как молчат мамы, когда отдают своих детей в диспансеры без обещаний приходить снова. так, как молчат мальчики, когда их бьет отчим за непонятно что, пока мама не любит, а папа в разъездах. так, как молчит одинокая пустая святыня, в которой нет мальчишек, а Космос свернувшись у надписи "псы попадут в рай", спит, прикрыв ушами голову.

***

      а после ужина темнеет. и вся деревня становится местом, где можно бежать по берегу и забывать о болезнях. здесь воздух целебный, он вылечит. -тебя проводить? - и Минхо, захватив с собой пачку хлопьев в виде букв, чтобы Джисон завтракал солнцем, пошел провожать его опять до самого садика у персикового дома, под лозами винограда которого, стоит маленький-большой Хан Джисон и Ли Минхо, что никогда не могут прощаться. а пока впереди берег, пустой и тихий, какой был в день их знакомства. когда Джисону совершенно не нравился Минхо который говорил без умолку, который лезет в душу и остается там, который хочет видеть лицо Хана без маски. в кармане записка Минхо, в легких до сих пор запах солнца, в ушах звонил трактор Чанбина. перед глазами целая река, которую Джисон не хочет забывать. -ты до сих пор хочешь уехать? -ты спрашиваешь это каждый раз, когда мы идем здесь. -вчера не спрашивал. -забудь вчерашний день, прошу, Джисон, я… -я знаю Минхо, я знаю. -да Господи… - Минхо присел на траву, примял ее и опустил голову. гладь осталась сантиметрами выше, на голове руки, на руках свет от луны и обеспокоенный взгляд Джисона, - почему ты такой… такой… такой Джисон. почему ты постоянно говоришь это? почему ты понимаешь меня? почему, Джисон, почему? Джисону не нужно отвечать, а Минхо не стал бы слушать. на водной глади тихо, под теплыми руками тоже, под светом луны обжигающе жарко.       до садика идут молча. Джисон машет на прощание, пока стоит на крыльце персикового дома и улыбается, как сумасшедший во все тридцать два зуба, закрывая за собой дверь очень медленно и неохотно, будто Минхо испарится. бежит в комнату с изодранным плакатом очень быстро и резко, будто не существует Чонсу, который продолжает что-то кричать с кухни, пока Джисон бежит зажав нос от тины. а в комнате на стене висит, светясь глянцем, особенная страница восемь, на которой Джисон и спал, и ел, и любовался.       "я не умею говорить на прямую, но…       Джисон, ты такой особенный, что хочется говорить об этом всегда.       поэтому, мне стыдно вдвойне, последнее, что я бы хотел сделать в своей несчастной жизни, обидеть такого особенного человека, как ты, Хан Джисон." Минхо особенный, только Минхо называет Джисона особенным, а у Хана земля из под ног уходит и он падает на кровать, в подушку на которой кричит что-то на счастливом, совсем забыв, что в его жизни нет места для счастья. если это не Ли Минхо.