puppy heart

***

      дышать в деревне, где уже становится тепло. улыбаться ребятам, с которыми тепло. тащить огромный желтый диван в святыню, в которой живет и рождается тепло. -Чонин, не стой столбом, помоги Хенджину. -да, сопля, у меня уже руки скоро отсохнут эту махину одному тащить. -с тобой ее тащат Чан, Чанбин и Минхо. -я же говорю, никто не помогает бедному Джинни. Феликс, мне грустно. отрыв на мусорке старый желтый диван, дети солнца несут эту полосатую махину в святыню. Хенджин препирается, несет один край мизинцами и больше всех ноет. Феликс, смахивая с его лба волосы и невидимый пот, пытается найти в сумке расческу, которая потерялась там еще на прошлой неделе. Чанбин все травит свои байки и на ходу придумывает матерные стишки, запоминая, чтобы потом исписать дневник «Со Чанбин» ими. Чан почти на себе несет желтый диван в полоску и пытается понять, не будут ли пружины мучить Космос, когда он будет спать в теплой святые посреди июля. Чонин считает мух, которые садятся на краешек дивана, и думает подселить к ним солдатиков, штук так восемь. Сынмин где-то рядышком пинает камушки, руки держит в карманах, несет для Космоса маленький пинцет и средства от блох. Минхо диван несет и улыбается, чуть не падает на камнях, которые под ноги летят и думает, что очень хотел бы поесть солнечных хлопьев. Джисон бежит вперед, руководит процессом, машет руками во все стороны, прыгает и смеется. наверное, улыбается, Минхо не знает, Джисон надел маску. в святыне на первом этаже теперь удобно. тайник прячется наверху, там же и дневники, там же и закатное солнце. в ушах стоит звук гоготания гусей Чонсу и маленький садик у персикового дома, а еще скандал, который старик раскидывает по территории, как засохший, на ненужном огороде, горох. Чонин кислый из-за этого, Сынмин кислый из-за Чонина. Минхо кислый из-за маски Джисона, Чанбин кислый, потому что во рту тает лимонная конфета. -завтра, чтобы каждый из вас принес что-нибудь, что можно кинуть на диван, - с важным видом диктовал Чанбин, разгрызая конфету и разжевывая маленькие лимончики. -а у меня здесь ничего нет, - скулил Джисон, кидая на полосатую махину свою маленькую сумочку, которую нашел у Минхо дома. -к Чонсу на чердак залезь. -а мы поможем. -вы сами все разберете, - Чонин мрачнее тучи, Чанбин жует конфету, Минхо хочет видеть улыбку, Джисон дышит в дешевую маску. -ты как с хенами разговариваешь? слышь, Космос, откуси ему ногу. в святыне сидеть целый день, в святыне любоваться стенами, в святыне лежать на полосатой махине - Джисону нравится. в доме Минхо спать без дела, в доме Минхо есть солнечные хлопья, в доме Минхо считать награбленные деньги и доедать мороженное - нравится и Минхо и Джисону. Чанбин большим размашистым почерком строчит, на почти исписанном дневнике, новый матерный стишок и кидает Космосу в зубы. на черной шерсти пятнами оставлена собачья запись со стен, на шее большой красный ошейник, и наверное, луч солнца под лапой. Феликс продолжает искать в большой сумке расческу и не знает, что Джисон ее потерял где-то на берегу, пока они с Минхо возвращались домой после святыни около недели назад. Наверное, она уже утонула, но Хан слишком счастлив, чтобы испытывать стыд. Хенджин не может удержаться на месте. его кидает из стороны в сторону и вряд ли из-за феликсовой потери. у Хенджина батарейки поменяли. -у Минхо скоро отпуск заканчивается… - начинает Хенджин и Джисон не дает понять, улыбается он или нет, - зачем тухнуть в святыне, я хочу сделать что-то незабываемое. -купить себе мозги и не есть мед целыми днями? -у меня-то есть причина есть его. -тогда мы можем сходить на реку. -нет, вода холодная. -к Минхо домой? -мы и так там часто бываем, скукота. -смотри, Джисона обидишь, - Чанбин был кислым от лимона и улыбчивым. -а может в клуб? -до соседней деревни километров восемьдесят. -тогда в кафе. -батя заболел, кафе на два дня закрыто, - отозвался Сынмин. -и что, идей вообще никаких? -на теннисный корт? -ага, чтобы Наен-нуна опять нас за сигами спалила, не нужно, мне потом отец таких вставил, - развеселился Чонин. -а меня мать потом заставила скурить всю пачку, - проговорил Сынмин и улыбнулся. больше не кислый из-за Чонина. -тогда… ноль идей? -слышь, новенький, что придумаешь? - кидался дневником "Со Чанбин" Хенджин, и не переставал носиться на скейте по комнате. -не знаю, что предложить. я когда в Пусане жил, мне и выйти-то нельзя было никуда. -ты что ли, и по школьным дискотекам не ходил? -я был на домашнем. -а как же наготовить лимонада и пойти в лес? -с моей-то болезнью? -ты получается даже не целовался? ну… за гаражами, например… -ну, ты и романтик, Минхо. в святыне весело и тепло. в святыне и смех кажется чем-то заграничным, и солнце, что бьется в окна без стекол, и Космос, что спит в ногах у Джисона. и Чанбин со своей кепкой набекрень, и Феликс с потерянной расческой, и даже Минхо, что тоже никогда не целовался за гаражами, но очень хочет попробовать. правда, на берегу реки Ханли лучше. -тогда, будем посвящать тебя в детство. -мне почти восемнадцать. -и ты никогда не целовался? ну… -за гаражами, мы поняли, Минхо. за пределами святыни душно и звуки поселка совсем не ладят с улыбающимися детьми солнца. Хенджин, как муха потирает руки и строит план посвящения Джисона в детство, Феликс решает бросить поиски и забирает из тайника, на втором этаже святыни, расческу оставленную Сынмином, забыв его спросить. Джисон забирает сумку, которую нашел у Минхо дома в один из дней, когда просыпаться приятнее, когда засыпать легче, а искать новые сумки полезнее.       -так куда идем? Хенджин шел впереди, перекидываясь улыбками с уже уставшим Космосом. в лицо бил ветер, глаза слепило солнце, космос прятался за луной. Джисон дышал и прятался. Минхо шагал и улыбался. -делать все то, что ты не делал. -Хенджин, мы не можем заставить его целоваться, - бежал вперед повеселевший Чонин и обнимался с ветром, где-то далеко и давно выкрикивая свое имя из легких, пока мама оставляет его на пустой улице, пустому незнакомому отцу. -зато, мы можем нарыть огурцов и лука с грядки Хвиин-нуны. а у меня отец недавно кур заколол, классную курицу-гриль намутим. -чур, крадет Джисон! а Минхо ему помогает! на этом и решили. пока Бан Чан искал в типографии ненужный столик под закуски, Чанбин упрашивал мать немного увеличить карманные, чтобы побаловать младших баночкой ягодного пива и сигаретами, которые на полном серьезе начинают курить только самые старые и не особо умные. Хенджин и Феликс отлынивали от работы, сидели на берегу реки Ханли и палец о палец не желали ударить. Чан их, вообще-то за хорошим местом отправил смотреть, а эти два солдатика выбрали обрывчик у святыни, чтобы ночью напиться и устало уснуть на полосатой махине, держа Космоса за побеленую шкирку, чтобы не свалился с узкого дивана. Чонин тырит дрова у Чонсу, которые старик оставлял на зиму, из-за которых у них дома вечно пахнет скандалом, которые он колит от злости и мечтает, чтобы черенок отвалился от дерева, и железка, разбив окно кухни, в которое постоянно пролезали ветки, столкнется со старой не совсем седой головой отца, что не слышит, пока маленький мальчик Ян Чонин кричит свое имя в след уходящей матери. Сынмин наворовал ягод у больного отца и, съев парочку по дороге, кладет к себе в карман, чтобы Чонину побольше хватило. ему же и приходится клянчить у Хван-щи ту самую заколотую курицу, о которой, с пеной у рта, грезил Хенджин.       Минхо и Джисон воровали. снова. и если бы Минхо не смотрел на Джисона, как на самого особенного человека, он бы точно рассказал, что в его огороде огурцов и всякой дряни на всю деревню хватит. но видеть на хановом лице ту потерянность и нужду в старшем - нравится больше. -ты когда-нибудь воровал? -когда умираешь и не такое сделать способен. -ты не умираешь, Джисон, у тебя ремиссия, - и если Хан искал слова, чтобы Минхо было спокойнее, когда не хочется говорить о проблемах, то старший рубил с плеча. где-то на небе в страхе прятала глаза нуна-луна, прикрыв один бочок темнотой из космоса. где-то на Земле потупил взгляд Джисон, будто только осознал, что выздоравливает. -а хочу ли я этого? -а разве ты можешь решать? - дорога к Хвиин-нуне напряженная. из-за глупых тараканов в голове Джисона, из-за длинного языка Минхо, из-за солнца, луны, космоса и ветра. из-за ужасного страха перед огурцами и всякой дрянью с чужого огорода. из-за солнечных хлопьев и почти закончившегося отпуска Минхо. -помнишь, на нашей первой встрече, там, на берегу, ты сказал, что человек сам хозяин своей судьбы… -Сон-ни, я… -ты говорил, что сам можешь решить быть тебе счастливым или нет. и дело, наверное, не в поселковских ветрах, которые были лечебные, по словам самого Минхо. наверное, они слишком глупы и заняты поисками несчастий в своих и чужих жизнях, иначе, почему они оба не замечают, что особенные. тысяча и одна причина искать оправдания взглядам на чужих губах, на чужой, так красиво и в такт, вздымающейся грудной клетке, на которой ярким принтом засело пятно от солнечных хлопьев. -я до сих пор так считаю. и пусть ты не хочешь этого, но я счастлив, что ты проходишь ремиссию. -нуна этого заслужила больше, чем я. -а мне кажется, что я уже достаточно настрадался, чтобы заслужить тебя, здорового. -чтобы целоваться за гаражами? - Джисон и правда смеялся, и никакая маска не смогла бы скрыть то, на что так яростно и желанно смотрел Минхо, - а со своей первой любовью ты такое делал? -ему нравилось в классе, пока учителя и дети на линейке презирают таких, как мы. они вечно говорили, что студенты, заводящие отношения с людьми своего же пола будут отчислены. -но тебе это не мешало? -но мне это не мешало. а впереди шум лающих собак со двора Хвиин-нуны. напряжение за разговором улетело куда-то в космос, присев на теплый атлантический ветер, втягивая в легкие побольше кислорода, запахов огурцов и всякой всячины с чужого огорода. -эта женщина та еще истеричка, так что если поймаемся, будет что вспомнить. Джисону хочется пойматься. он хочет бежать с Минхо за руку, набрав в руки овощи и немного потоптанной клубники, которую нужно прятать от Чонина, целоваться с Минхо в классе, пока вся школа на линейке стоит в душном спортивном зале. пока руки будут потеть от объятий всю ночь, Хан бы не отпустил. он бы попробовал покурить из рук старшего, он бы никогда не прятал буквы-корабли, которые бывают ярче солнца. он бы почаще сидел в доме, где никогда не бывает некомфортно и дышал бы бельем от солнца, заигравшись и считая солдатиков, которых неизменно восемь. а пока в бревенчатом заборе вырисовывается дыра. Джисон пролезает. думает, что и без огурцов прожить можно. в голове дрожь, маска трясется из-за сжимающейся челюсти, а сзади руки Минхо, что держат на талии и не отпускают, пока с ближайшей грядки в футболку летит замученный укроп. -Минхо, я воровал только таблетки, - шепотом и с улыбкой оглядывается Джисон, пока старший присаживается рядом. Джисону не хочется красть или прогуливать линейку в школе, чтобы поцеловать Минхо. а Минхо кажется, даже лая собак не слышит, ему очевидно придется смотреть не в глаза Хану, только если Хвиин-нуна приложит его лопатой к голове, - я делал это, чтобы врачи не понимали, как меня лечить. мне кажется, парочку человек из пансионата точно усугубили свое состояние из-за меня, - а шорохи со стороны дома не мешают улыбаться, - я самый ужасный человек, Минхо. и улыбается. а Минхо кажется, что так улыбаются только на могильных плитах, не по-настоящему, неправдоподобно. не так, как улыбаются мальчики, которые кушают мед от любви, которые исписывают дневник «Со Чанбин» матерными стишками, которые дружат, спят и любят Космос, у которого на спине, будто в честь первого апреля, теплится надпись: " псы попадут в рай". -слышь, поганцы, а ну-ка положили на место! я для вас, что ли растила?! - в руках у нуны та самая лопата, платок и видимо пульт от телевизора, на котором она смотрела дораму и читала газету "time out", в которой, уже между прочим, теплилась новая страница восемь с самым лучшим признанием в любви к солнцу. -бежим! - хором. -скорее! - тоже хором. они бегут, пока по дороге остается след от упавших овощей с чужого огорода, рвут футболки о забор и греют руки друг друга, нежно обводив царапины большими пальцами. -только не пропадай! - тоже хором. Минхо всегда мечтал уехать, Джисон - умереть. Чан хотел, чтобы люди любили его, как человека, Чанбин - новый магнитофон. Хенджин желал поцеловать Феликса после школы, пока не видит злой директор, Феликс - найти пропавшую, по вине Хана, расческу. Сынмин отдал бы все, чтобы Чонин никогда не грустил, Чонин - маму. и вроде дети, как дети. воруют таблетки, чтобы умирать быстрее, чтобы жизнь дала шанс нуне-луне, чтобы на берегу реки Ханли искали лишь бездыханное тело солнечного мальчика, а не уснувшего человека, что никогда не любил жизнь. и эти дети прятались от отчима, ненавидели мать, скрывали все от отца, готовили кушать, снимали вещи с сушилки, которые пахли солнцем, кормили котов и не знали собственное место. -а почему тогда ты сейчас не пьешь таблетки? -не знаю, может счастливым себя почувствовать хочу. -и как оно? -солнечно. за спиной больше нет погони, только солнце уже по привычке пытается заснуть где-то в доме, где не бывает некомфортно, где дети меняют окна, где мошки летают под потолком, где сочиняются тексты для восьмой страницы, последний выпуск которой так и остается не прочитан. -Минхо, если ты захочешь уехать скажи мне об этом сразу. -я все еще ищу свое место… -без разницы. если ты когда-нибудь поймешь, что здесь тебя ничего не держит, я хочу знать об этом раньше всех. -но зачем? -чтобы быстрее тебя собрать вещи и уехать. я не смогу здесь без тебя. Минхо молчит и Джисон снимает маску одним отрывистым движением. -ты не должен зависеть от меня. -я больше не от кого не завишу. я просто не хочу, чтобы меня оставляли, поэтому уйду раньше. на душе не спят коты. Джисон сказал так, как думал на самом деле. нуна-луна оставила его, мать убежала и забыла, как зовут, Минхо не знает своего места и держать его в душной деревне - последнее, чего хочется Хану.

***

      -вас только за смертью посылать, - на берегу реки Ханли уже стоит маленький столик и запах мяса. в святыне засыпает Космос, он и так у них вялый. у обрывчика засыпают Феликс и Хенджин, устав считать солдатиков. вот дураки, не знают же, что их всего восемь. у Джисона на плече сумка, в футболке огурцы, в руке рука Минхо, в другой остатки клубники. на столе купленные новые овощи. -да вы издеваетесь? - Джисон кидает маску в реку. -ну, скажи же круто? - кричит Хенджин у мыса, - вас, нуна-то не поймала? -мы ей сказали, что ты нас послал, да и вообще ты гроза района, тебя все боятся и только бедный Ликс тебя еле как терпит. -вы это… - Хенджин темнеет, - серьезно? -нет, конечно, но огурцы съешь сам. -я вам что, курица? -ты пчела.       на улице тепло и уютно. Джисон не понимает, что ему нужно сделать, чтобы Минхо его поцеловал. украсть клубнику целым ведром? пропустить линейку в школе, пока гомофобный директор презирает детей солнца? быть той самой первой любовью? Джисон думает, что в такой жизни нет поводов для счастья и уедет сразу, когда Минхо соберет чемодан. тогда он его поцелует. Хан не будет ходить в школу, не будет бегать от старых нун, Хан просто уедет, если Минхо попросит, и тогда, поцеловать старшего будет самым верным решением. если конечно, нуна-луна не спрячет глаза от смущения, в том случае, если Минхо решится поцеловать Джисона не за гаражами или в классе на линейке. он бы сделал это или в доме, где никогда не бывает некомфортно, или на берегу реки, с выдуманным названием Минхо - Ханли.