puppy heart

***

      жарко так, что выходить из дома – последнее, чего хочется. а лучше всего лежать в святыне и грызть фруктовый лед. -зной перед грозой, - с видом ученого вещает Минхо и держится за челюсть, пока зубы каменеют от холода мороженого. по щеке Хана ползет букашка, на ноге Минхо тоже. где-то во всей святыне их наверное целых восемь. Джисон медленно, следя за реакцией Минхо, открывает новый "time out", улыбается как кот, что только что украл сгущенку со стола, сидит без маски. греет лицо на солнце, которое бойко бьется через не застекленные окна. восьмая страница, двадцать восемь строк и Хан будто вновь дома. дома, там, где никогда не бывает некомфортно, там, где нуна еще жива, там, где не существует туберкулеза кишечника, там, где слово "ремиссия" слышат только из необычных рассказов Чанбина, которые застряли между старой кепкой и концом света. "...тогда я бы хотел встречать и провожать солнце не один. человеку нужен человек, а еще людям нужно солнце. вы когда-нибудь встречали человека, от которого слепит в глазах? когда он улыбается, вам хочется убрать все преграды, лишь бы видеть эту улыбку без проблем. когда он смеется, вы надеетесь, что это от чистого сердца. а когда ему больно… как только повстречаете солнце-человека, напишите об этом мне. ваш влюбленный в солнце, Ли Минхо." у Хана на языке цветы. где-то завядшие, которые забывали поливать в дурацком диспансере, замерзшие из-за холодных полов того ужасного здания. там же новые, яркие. живые, от фруктового льда, который приготовил отец Сынмина, от текстов Минхо и от любви к ветру, что продувает мокрую челку и смотрит сквозь опустившиеся ресницы. -влюбленный в солнце? - таращится на открытую страницу Хенджин, - ради красивого словца? -ничего ты не понимаешь в писателях, Джинни, - у Феликса цвета на голове, где-то тусклые от давнишнего окрашивания, где-то яркие, от купленных заколок в виде солнца. Хенджин понимает. он тоже любит солнце, он смотрит на него каждый день и ноги в коленях подгибаются, а когда руки сами по себе поправляют и без того идеальные обесцвеченные волосы, ладошка остается на веснушчатым лице, прикрывая усталые глаза и проводя пальцами по темным бровям, которые они под старые фильмы двухтысячных выщипывают, смеясь от боли. и Минхо любит солнце, и может смотреть на него не через грязные окна дома Чонсу, где-то в комнате с разодранным плакатом. у Минхо в пальцах ручка, она черкает быстро и набирает какие-то слова, за которым Хан, не уставая, следит. свернутая бумажка летит в голову, Минхо смеется. особенный. "слушай, солнечный, хочешь сходить на реку?" за ручкой Хан теребит Космос, который уснул на пенале Чонина. на этой же бумаге, куда более некрасивым почерком, светится: "но что скажут ребята?" а Минхо как кот, лыбится, осматривает щенят в святыне, будто пересчитывая, и высунув язык, словно пес, черкает предложения, как свои замысловато-незамысловатые тексты. "Чанбин почти спит, Чан уже, Сынмину без нас хорошо, Чонину тоже, Феликс думает, что подарить маме на день рождения, Хенджин делает вид, что помогает Феликсу, на самом деле я знаю, он просто любуется. теперь как думаешь, что скажут ребята?" на Джисоне нет маски и хорошо, Минхо может видеть его смущенную улыбку. в святыне жарко, потно и солнечно. щенки лежат прижавшись к друг-другу спинами и провожают других, следя за ними сонными глазами. Джисон достает свой портфель и из-под носа Хенджина срывает его заколку с потемневших из-за воды волос. у того есть Феликс, ему даже просить не нужно, а у Джисона челка, и он не хочет, чтобы она закрывала его глаза от Минхо.

***

      на берегу тепло, даже жарко. хочется еще льда, но рот уже замерз. хочется в реку, но страх еще не прошел. хочется обнять Минхо, но солнце любит обоих. -почему ты именно меня позвал? -а ты не хочешь? - ветер дует прямо в волосы Минхо, но солнце не дает ощутить прохладу. -очень хочу. -ну, потому что ты… -ладно, я уже забил. на речке Ханли тепло, почти доходящий закат подгоняет щенят к берегу, Минхо снимает свою футболку и, наплевав на шорты отца, прыгает в воду. кричит. так, как кричат мальчики, когда мамы бросают их в детские дома, оставив с собой только больные зубы от леденцов и записку с именем "Ян Чонин". так, как кричат девочки, когда их подруга-нуна в последний раз улыбнулась на своей койке и навсегда осталась пахнуть кокосом. так, как кричит Хан Джисон, когда брызги попадают на его счастливое лицо, на ноги, по которым, не торопясь, бегают жучки их святыни. -его я назову Ли Минхо, - Джисон баюкает на ладошке насекомое, гладит его по крыльям и игнорирует все его попытки сбежать. -я что, такой страшный? - Минхо лежит в воде грея живот как собственные коты, пока вода вливается в уши, а тело двигается в сторону солнца. -нет, он просто такой же боязливый. -кто из нас боязливый, так это ты. чего на берегу купаешься? -я…- Джисон выдыхает. так, как выдыхают врачи, когда маленькая бедная девочка, которой не повезло заболеть туберкулезом, умирает, но навсегда остается в стенах холодного диспансера и покидает его лишь ночью, когда приходится становиться луной для Джисона. так, как выдыхает мальчик с запиской "Ян Чонин", когда мама не приходит даже в персиковый дом, и через стекла, грязные от тины, он видит лишь ветки яблонь, а не темные родные волосы. так, как выдыхает ветер Ли Минхо, когда его первая любовь обманула всю юность. он думал, что маленькие дети - это не про него, но все равно со злости и обиды ударил бывшего в лицо. ребенок. - я боюсь. -чего боишься? -боюсь заболеть и не пройти ремиссию. -ты же так ее ненавидишь. -но ее любишь ты. в святыне опять шумно. Космос гавкает прямо в не застекленные окна и Минхо улыбается. Джисон мысленно гладит собаку по меловой шерсти и улыбается тоже. -расскажи мне про нуну. и Джисон прилег. как прилегла нуна вечером перед смертью, впитывая в кожу крем и провожая жизнь взглядом в потолок. -нуна была на пару лет старше. когда я только попал в диспансер, она уже давным-давно там жила. в ее комнате было много вырезок из журналов. она вешала на эти стены все записки, которые получала от детей в диспансере и я перенял эту привычку, - Джисон улыбается своей стене в комнате с разодранным плакатом, улыбается самой любимой странице восемь и записке от Минхо, в которой он извиняется. извиняется перед Джисоном. дурак. особенный, - я всегда думал, что умру, и она, чтобы я не боялся смерти, пожелала мне стать солнцем, когда мы не выдержим, а она будет луной, - у Джисона в глазах воды больше, чем во всей реке Ханли, но он не плачет, он хочет улыбаться, - нуна-луна… - нет, все равно плачет. по пухлым щекам скатываются слезы и хочется опять улыбаться друг другу. нос шмыгает и плакать хочется еще больше, Минхо молчит, и прыгнуть в воду, чтобы просто побыть рядом хочется еще больше. -а как она… -она всегда чувствовала, когда кто-то умрет. у меня был знакомый, Бомгю, такой хороший мальчик… мы называли его девочкой из-за длинных волос, но всегда просили потрогать их. он никогда не обижался, может, потому что любил… Енджуна. и одним утром нуна не пришла на завтрак, написала мне, что если я не хочу видеть смерть девчонки Бомгю, то я должен уйти. я не ушел. Бомгю закашлялся кровью и умер. прямо в столовой, - Минхо молчал. так, как молчат дети в диспансере, когда медсестры со слезами на глазах носятся по коридорам, крича главных врачей. когда взрослые кричат, дети затихают, так было с каждой смертью, - я всю неделю не отходил от Енджуна и нуна боялась, что я увижу смерть во второй раз… - Джисон отвернулся. говорить стало тяжелее, еще тяжелее слышать крики детей из святыни и думать, что никто из них не жил там, где постоянно тихо, там, где холодные полы, и где медсестры рыдают из-за незнакомых детей. -и ты увидел? - Минхо перебрался на берег и лег на колени Джисона, Хан задохнулся, Минхо прикрыл глаза. -Енджун умер через неделю. у него была ремиссия, а он сбежал из диспансера и уснул на могиле Бомгю. он умер даже не от его смертельной болезни, а от обычной простуды. от простуды, Минхо, - в Джисоне сидел мальчик. такой маленький, еще умеющий капризничать маме, еще имеющий маму. мальчик сидит в Джисоне, в таком большом, заплаканном, боящимся смотреть на Минхо, что лежал у него на коленях, боялся, что маленькие капельки упадут со щек, что попадут на лицо Минхо и тот улыбнется так по-доброму, что захочется нырнуть в это самое озеро, - нуна, она… вечером, до своей смерти, попросила меня отключить будильник, а я не сделал этого. над рекой Ханли лился детский крик, над рекой Ханли лился детский плач. на берегу реки Ханли, прижавшись к друг-другу шерстками греются, подобно щенкам, маленькие солнечные дети. у Джисона в глазах и правда река Ханли. глубокая, полностью влюбленная в Минхо. у Джисона в голове Минхо, что плывет по глади их собственной реки. -она оберегала тебя. -она оберегает меня до сих пор. почти умерев, она сказала, чтобы я никогда не становился солнцем. -пожалуйста, Джисон, - у Минхо в глазах Джисон, его капельки на щеках, его красные глаза. в голове кошки, новая восьмая страница "time out", новый любимый выпуск Джисона, - не становись солнцем. они улыбаются, как лучи солнца, точно не зная сколько времени останется провести вместе. они не угадают когда Чонсу сойдет с ума и убьет Джисона ненужными таблетками, накидав сына лекарством от мигрени. они не угадают, когда ремиссия пройдет, когда Джисон будет жить, не боясь купаться в реке, когда сможет не брать чужие тюбики таблеток, не плакать, когда солнце видится только через грязные окна комнаты с разодранным плакатом. -ну, вы где там? у Феликса мама из дома свалила! - по глади реки с выдуманным названием Ханли струится детский крик, переплетаясь с лаем Космоса, переплетаясь с улыбкой нуны-луны. с другого берега скачет Хенджин, улыбаясь своей жизни и Феликсу, посасывая ложку меда. Джисону тоже хочется полюбить мед. облизывать ложку и болтать ногами, сидя на столешнице дома Минхо, дома, в котором никогда не бывает некомфортно, смотреть, как старший убирает посуду и целовать-целовать-целовать его, пока коты недовольно ждут еды. облизывать ложку, пока Минхо собирает вещи с сушилки и дышит солнцем, а Джисон считает солдатиков. вот дурак, знает же, что их неизменно восемь. они сидят порознь, но Джисон обязательно придумает в своих мечтах, как ему целовать-целовать-целовать Минхо, не страшась снять маску и делать старшему больно. -мне нравится, когда мы вдвоем, но я уже слишком наплакался. Минхо смеется, чисто и по-детски, теребит макушку Джисона и чуть больше оставляет руку на его теплой голове, пока темные глаза не отрывают взгляда из-под длинных ресниц. -когда же ты уже отведешь взгляд, - шепчет Минхо и пытается сдержать желание поцеловать реснички на карих глазах. -когда ты меня поцелуешь! и Джисон бежит к святыне. даже не ждет, пока Минхо на подсохшее тело наденет футболку. он бежит и думает, как снять маску с лица, как перестать думать о том, что сейчас Минхо мог бы его поцеловать, не заботясь о незакрытой ремиссии, не побояться луны, что прячется под закатным солнцем, не побояться собственных чувств, которые он не умеет говорить. о которых он позже пожалеет. -куда же ты бежишь? -попробуй догони! Джисон бежит к солнцу, дает ветру, что бьется в лицо, стереть выступившие слезы и плачет с новой силой. Джисон хочет увидеть ребят, хочет убедиться, что больше ни разу не увидит смерть, что никто из этих солнечных детей не начнет кашлять кровью, никто не уснет на чужой могиле, никто не попросит его выключить будильник. Джисону хочется упасть на полосатую желтую махину, ломать голову от любви и думать лишь о Минхо, о том, как он его целует-целует-целует.

***

      -пока у Феликса никого нет, можем украсть холодильник его мамы, - верещит воодушевленный Хенджин. -ты уверен, что она не заметит этой пропажи? - Чанбин пинает камни и прыгает на месте. -некоторые люди и слона на носу не замечают, правда, Минхо? - Хенджин подмигивает и убегает вверх по улице, наизусть помня дом Феликса, в котором он спал, ел и целовал-целовал-целовал. Минхо не понимает, Джисон тоже. у них в голове лишь гладь реки с выдуманным Минхо названием Ханли. -Феликс, мальчик мой, приготовишь нам суши? - Чонин бежит почти вперед, впечатывая в улицу свою улыбку. -а твоих гусей готовить не нужно? они достали орать по утрам в мое окно. -а ты почаще его закрывай по ночам, Хенджин, через окно так шумно лезешь. -я ухожу через дверь. -знаем мы. деревня живая. до сих пор Джисон еще не видел, как люди здесь снуются. вот мамочки забирают будущих лучших друзей, как маленькие дети на су-е-фа решают, кто лизнет муравейник. взрослые дети бегут с работы с пакетами, наверное, набитыми рыбой и скандалом, а еще снотворным, чтобы их ребенок спал, пока по кухне летает посуда. Джисону кажется, что везде так. в каждой семье есть только крики и тюбики таблеток, в каждой семье немытые окна, в каждой семье родители готовы сдать своего ребенка в диспансер только обнаружив у него туберкулез кишечника. Джисону жалко Чонина. маленького, уже не капризного, и очень-очень несчастного, не имеющего маму. у Феликса на кухне рассыпана корица. запах по всем комнатам и Джисон рад, что не надел маску. Джисон дышит, дышит корицей, дышит запахом переплетенных рук с Минхо, дышит ароматом меда на зализанной ложке Хенджина. у него хотя бы есть причина любить мед. Джисон дышит и ему кажется, что стены его стеклянного дома с треском падают ему в ноги, а он улыбается осколкам, и по-детски строит гримасы. его стеклянный дом уже выдержал столько лучей, в его стеклянном доме появился Минхо. -"через щели к нам проникает свет". такие книжки читает твоя мама, Феликс? -это…мое. и солнечные дети сияют. так, как сияет гладь на реке Ханли по утрам, как сияет Минхо, когда желает доброго утра Джисону, так сияет Джисон, когда слышит эти слова. -я так хочу есть, Ликс, зажарь мне краба. -ты что, думаешь у меня здесь кладезь морепродуктов? -конечно, мы же у реки живем. -Хенджин, помой посуду! -ребята, я спать! -ну же Чан, протри лапы Космосу, он тут уже натоптал, что я маме скажу? -Феликс, мы тут у тебя в шкафу нашли тайник! -это папин коньяк! -теперь наш. -Джисон, бери Минхо и двигайте диван ближе к телевизору. -Чанбин, буди Сынмина, он опять спит. -я знал, что предположительно конец света наступит… -не начинай, пожалуйста! в комнате светло и солнечно. в комнате дети, маринуются в закатном солнце, таскают вещи из дома Феликса, соревнуются в счете мух на липучке, поют песни себе под нос, крича слова из песни в окно. -если Чонсу нас услышит, мы все умрем! - радостно верещит Чонин катаясь на сонном Сынмине. а Джисон думает, что не хочет больше видеть смертей. ему хочется, чтобы эти дети улыбались солнцу, ветру и луне, ему хочется, чтобы они обращали все тепло на Джисона, ему хочется, чтобы Чонсу сам наглотался таблеток и умер, оставив Джисона и Чонина на попечительство солнца. Джисон видел, как умирают дети. он видел как они, совсем маленькие, кричали истошно, а после затихали. почти как нуна, спокойно улыбаясь потолку. ему хочется, чтобы диспансер разрушили, и дети больше не боялись видеть кашляющих детей в столовой, не боялись рыданий медсестер, не боялись оглушающей тишины во всем здании. не боялись, что на кладбище появятся совсем маленькие могилки с их именами. дети в доме Феликса кричат, сидят на кухне и давятся хлопьями в виде букв. любят друг друга и реку с никому неизвестным названием Ханли, в которой плавал Минхо, у которой плакал Джисон, по глади которой струился детский крик, переплетенный с лаем Космоса. Джисон ни за что не увидит смерть, Джисон ни за что не улыбнется Минхо в последний раз.