Свет фонаря

Лен едва ли не впервые смотрит на полки в книжном магазине, не испытывая мучительного чувства, что хочет, но не может купить. Он не хочет. То есть, конечно, книг никогда не бывает слишком много, однако на душе тепло и приятно при мысли, что дома есть целых семь его любимых томиков. Гейл убедил забрать их обратно, сильно настаивал, буквально всучил пакет в руки. Вообще-то их уже ждут. В этом Лен не просто уверен, он знает: сам вытащил Гейла из дома, едва только Мэри написала тому, что уже близко. Это глупо, красиво, по-детски, но он ничего не мог с собой поделать. Ему просто нужно больше времени. Гейл не сопротивлялся, не смеялся, только посмотрел серьёзно, кивнул и, когда они вышли из квартиры, написал сестре сообщение, что они отошли ненадолго. Ноги сами принесли Лена в знакомое место, к книжным полкам и освещённым стеллажам с сотнями ярких и не очень обложек и корешков. Он так привык приходить сюда в спокойные дни, что не смог придумать ничего другого. Гейл снова не возражал. Шёл рядом, слабо улыбался, говорил про снег. Тонкий слой белого пуха скопился по краям тротуаров и на карнизах. Там, где ходят ноги и ездят колёса, он давно превратился в тёмно-серое хлюпающее месиво. А Гейл всё равно замечает только белое. Даже в нём самом, Лене. Лену кажется – пробы ставить негде, такая же холодная грязь под ногами, переступи и не заметь, но Гейл не просто заметил. Прижимал к себе, успокаивал, упорно совал что-то съестное под нос, чаем отпаивал. Удивительный человек. Лен читал о таких на страницах книг Саммерса, но не думал, что когда-нибудь встретит сам. – У меня была такая в детстве, – говорит тем временем этот самый удивительный человек, не подозревая о мыслях Лена. Гейл стоит, сунув руки в карманы джинсов, смотрит на стеллаж с детской литературой. Кивает на нижнюю полку. – Вот та, зелёная. Со звёздами. Лен скользит взглядом по незнакомому названию, вытесненном на бархатистой бумаге, и возвращается обратно. Гейл, наверное, даже не подозревает, каким красивым его делает эта лёгкая улыбка, обнажающая выступающий клык, начавшая пробиваться щетина и тени от волос на шее. – Нравилась? – спрашивает Лен бездумно, желая только, чтобы это мгновение длилось дольше. – Очень. Не мог без неё спать. Нам с Мэри обычно тётя Нэт читала, у неё лучше это получалось, она тоже эту книгу любила. Сильно. У неё голос таким делался… – Неосознанная улыбка Гейла становится шире, воздушнее, словно он, слишком погрузившись в воспоминания, не совсем осознаёт, о чём говорит. Лен почти задерживает дыхание, боясь нарушить момент. – …глубоким, тянущимся, нежным. Можно бесконечно слушать было… Вздох, улыбка гаснет. Вокруг, словно специально, тишина, только едва различимо шелестят страницы в разделе комиксов и шепчутся о чём-то подростки. Свет ровный и белый, за окном тоже, солнце рассеянно смотрит вниз сквозь облака, которые только готовятся рассыпаться снегом. Лен тянется и ловит его запястье, слегка пожимает в знак поддержки. Гейл встрёпывается, оборачивается, снова улыбается – на этот раз ярко, фальшиво-бодро. Его рука выскальзывает из кармана, пожимает пальцы в ответ. – Ты выбрал что-то? – спрашивает он, оглядываясь. – Нет, я… пойдём лучше, а? Мэри нас уже ждёт, наверное. Гейл кивает, получается так же слишком энергично, чтобы быть правдой. Лен не спорит и не сомневается, просто идёт рядом к выходу на влажную ветреную улицу, соприкасаясь плечами. Гейл идёт широко, ровно, его ботинки без сомнений пронзают и мелко разбрызгивают мокрую грязь. Лен семенит следом, глядя под ноги, старательно перепрыгивая лужи, чтобы не нагрести в носки ещё больше воды. Она, однако, всё равно как-то просачивается, ступням становится прохладно и неуютно. Старые кеды просятся на покой. Перед очередной лужей, слишком большой для незаметного прыжка, Лен останавливается. Чтобы преодолеть её, придётся разбежаться, прыгнуть, а это, ну, как-то странно будет выглядеть, ему что, шесть лет, в самом деле?.. Лен оглядывается, ищет, вдруг где-то торчит кирпич или какой-нибудь участок дороги посуше… Гейл ушёл вперёд ненамного, всего на несколько шагов, надо догнать. БАХ! Лен вскидывает голову, ища глазами источник звука. Он находится быстро. На противоположной стороне улицы стоит девочка лет семи, у неё в руках обрывки жёлтого шарика, а на лице – выражение, предвещающее осадки через несколько секунд. Рядом парень постарше, старший брат или что-то в этом роде, поправляет на её голове шапку с помпоном, розовую, что-то говорит. – Чуть сердце не остановилось, – выдыхает Лен со смехом, поворачиваясь к Гейлу. Осекается. – Гейл?.. Ровный, уверенный Гейл больше не шагает. Внезапно смертельно бледный, он едва стоит на полусогнутых ногах, прижимаясь спиной к грязной кирпичной стене. Веки закрыты и подрагивают, пуская тени по скулам. Рука, непривычно нетвёрдая, поднимается, слабо дёргает молнию куртки и рвёт в сторону. Гейл натужно, со звуком, вдыхает ртом и скользит ещё на пару сантиметров ниже. Лен несётся через лужу, наплевав на дырявые подошвы, почти падает рядом. – Гейл! Гейл, что случилось? Только что всё было в порядке. Только что они шли домой… то есть домой к Гейлу, есть ужин, приготовленный его сестрой, и знакомиться. Что, чёрт возьми, могло случиться за жалкое мгновение? Лен хватает Гейла за плечи, нервно осматривает, но не находит ничего необычного. Где-то позади всё же раздаётся детский плач. – …выстрел… – шепчет Гейл, открывает глаза, быстро моргает и сглатывает. Лен смотрит. Оборачивается. Девочка самозабвенно рыдает, покраснев и подняв лицо к небу, её брат сидит на корточках рядом, держит её за руки, что-то втолковывает. В частной детской жизни это был трагический несчастный случай, в жизни всех остальных окружающих людей – быстро забывающаяся досадная случайность. А Гейл… Гейл услышал в громком хлопке выстрел. У Лена нет времени размышлять, почему и что могло произойти в его прошлом. Одной рукой Лен спускается по гейлову плечу до ладони, сжимает крепко-крепко, чтобы заземлить, напомнить, где он и с кем, а вторую осторожно кладёт ему на щёку, поворачивает к себе. Глаза у Гейла дикие, напуганные, но Лен выдерживает их взгляд. – Эй-эй, всё хорошо, – зовёт он, поглаживая колкую кожу большим пальцем. – Это не выстрел. Слышишь? Это просто хлопок. У девочки лопнул шарик, звук просто похож. Гейл? Если он упадёт, Лен не удержит. Рухнет прямо с ним. Лен не отпускает, зовёт снова, дышит демонстративно ровно, надеясь, что вторая пара лёгких инстинктивно последует примеру. Наконец, Гейл слабо кивает. Его рука по-прежнему держит в ответ Лена, вторая слепо тянется в карман, вытягивает пачку сигарет, чуть не роняет её на асфальт. Лен ловит, сам вынимает сигарету, поджигает, вкладывает в губы. Только выпустив большое облако дыма, Гейл оттаивает. Тяжело неловко выпрямляется, опираясь на стену, давит на веки двумя пальцами. Лен делает шаг назад и только сейчас замечает, как бухает сердце в груди. Как будто это была его паника. Как Гейл там говорил? Я знаю, когда такое накатывает, сопротивляться глупо. Что ж, чем бы оно ни было, теперь Лен точно знает: паршивыми сторонами жизнь поворачивается даже к таким, как Гейл. – Прости, – выдыхает Гейл с очередным облаком. Лен разгоняет его рукой. – Я… просто спасибо. – Ты сделал для меня то же самое, – пожимает плечами Лен. Очевидно, что Гейл не хочет это обсуждать. Лен понимает. Но его так и подмывает спросить. Его в подобном состоянии Гейл уже видел, сам ловил, успокаивал, пледом накрывал. Знает причины. Лен бы хотел, чтобы это сравнялось. Может, тогда он бы мог перестать чувствовать себя таким жалким, хотя бы немного. Они стоят так ещё несколько минут. То время, которое нужно, чтобы докурить сигарету, а потом ещё немного. Гейл растирает бычок носком своего красивого ботинка, бросает косой взгляд на телефон. Смотрит на Лена, тряхнув головой, как будто от произошедшего так просто избавиться. – Ты не хочешь идти, да? Лен удивлённо вскидывает брови. – Почему? Хочу, правда! Только… – Он мнётся, пытаясь подобрать слова. – Твоя сестра наверняка подумает, что я какой-то идиот. Гейл хмыкает. – Не переживай. В этом плане Мэри не очень проницательная. Я знаком с ней двадцать два года, а она всё ещё ничего не заподозрила.

***

Дома Гейл падает на свой стул и приваливается к спинке, всё ещё бледнее, чем обычно. Мэри хмурится и косится на него, мимолётно касается лба. Он бурчит: «Шарик лопнул». Она ничего не отвечает, только кладёт в его кофе лишнюю ложку сахара и пододвигает кружку ближе. Лену от этой сцены становится теплее на душе. Если рядом с Гейлом в такие моменты кто-то был, значит, мир не такое уж мерзкое место. Когда они пришли, на плите уже с тихим шипением таяло сливочное масло, а гора очищенных креветок ждала своей очереди на тарелке рядом. Мэри, с заколотыми на затылке волосами и в пушистом свитере-облачке, мелко нарезала какую-то яркую зелень. От сковородки с маслом и булькающей воды с макаронами их ещё на пороге окатило тепло. Хорошее такое, домашнее, обнимающее. Гейл с порога кинулся ей помогать, но Мэри толкнула его открытой ладонью в центр груди и властно кивнула на стул. Гейл послушался. Лен сел напротив. – Я очень рада, что ты согласился встретится и познакомиться ещё раз, – улыбается Мэри, когда три тарелки стоят на столе и исходят таким ароматным паром, что слюни едва не капают на скатерть. – Гейл мне про тебя рассказывал. Лен расплывается в искренней и самую малость нервной улыбке, косится на совершенно спокойного, чуть усмехнувшегося Гейла. – Мне про тебя тоже. Они едят и говорят о чём-то незначительном, лёгком. Голос у Мэри звонкий, как колокольчик, разливается по всей кухне, наполняет её жизнью и каким-то серебристым светом, невидимым, но ощутимым. Лен хлебает чай из своей – своей – кружки-ведра. На этот раз чай заваривала Мэри, и он получился нормальным: таким, каким должен, янтарным. На вкус уже непривычно. Лен с удивлением понимает, что предпочёл бы тот, что обычно делает Гейл. А Гейл обычно забывает вынуть пакетик и превращает воду, проходя через янтарь, в гагат. Горько, горячо, очень… уютно. Чай от Мэри таким не обладает. Гейл почти не участвует в разговоре, только иногда кивает, угукает или вставляет что-то односложное, и Лен с Мэри его не трогают лишний раз, хотя Лену иногда так и хочется подвинуться ближе или попросить просто говорить, чтобы его ровный голос придал уверенности. Мэри смотрит на него открыто, с настоящей, не картонной и не вымученной улыбкой, и всё же его не покидает ощущение, что он на экзамене. Лен отвечает на невинные вопросы: какая кухня ему нравится, видел ли он какой-то модный боевик и есть ли у него домашние животные. Ничего запредельного, ничего такого, чего нельзя было бы спрашивать, и всё равно он пытается подбирать слова. Времени на это никакого, слишком долго думать – вызывать подозрения, а ему упорно кажется, что она, несмотря на все усилия, без труда прочитает его между строк. Что вот-вот красивые губы скривятся, рука со свежим маникюром ляжет на предплечье Гейла, и она скажет: «Тебе с таким не стоит общаться». Гейл не похож на телёнка на верёвочке, но Лен что, не видит, какими глазами он смотрит на сестру? Тёмные коньячные озёра Гейла светятся нежностью, он тепло тихо улыбается, когда она, не сдерживая эмоции, жестикулирует на рассказе о походе с подругами в бар после учёбы, и бездумным, тысячи раз повторённым жестом снимает волосок с плеча её свитера. В разговор Гейл влезает только раз: когда Мэри, вспыхнув всем лицом, придвигает свой стул к Лену поближе и достаёт телефон, чтобы показать «детские фоточки». Гейл громко стонет в потолок. – Может, не надо? – недовольно бурчит он. Мэри закатывает глаза и игнорирует, поворачивает экран к Лену. Он с интересом подаётся ближе, расплывается в улыбке. Фото из семейного альбома, перефотографировано с заботой, без блика, только видны приклеенные к странице белые уголки. Маленький Гейл, в бежевых шортах и футболке, на зелёной лужайке то ли парка, то ли большого неухоженного сада что-то радостно кричал, стоя на жёлтом самокате. У него не хватало нескольких зубов, в том числе приметного правого клыка. Лен невольно поднимает от телефона взгляд, на повзрослевший оригинал. Сравнивает. Волосы длиннее и темнее, на фото, видимо, выгоревшие от солнца, плечи шире, лицо не такое беззаботное, но Лен уверен – он всё ещё умеет так улыбаться. Восторженно, широко, распахивая свою удивительную душу. – Мне тут шесть, мы с мамой поехали в парк есть мороженое, – без удовольствия комментирует Гейл. – А где была я? – У тебя живот болел, тётя Нэт ждала с тобой врача. Мэри хмыкает и ведёт пальцем по экрану, картинка сменяется. А эта фотография, нечёткая и с безнадёжно заваленным горизонтом, явно была сделана со стороны, мини-Гейл о съёмке не подозревал. Он, ненамного старше себя с предыдущего фото, сидел за обеденным столом, сжимая в руке ручку, и что-то увлечённо писал в раскрытой тетради. Волосы растрёпаны, кончики пальцев перемазаны в пасте. – А эту я сделала, – хихикает Мэри. – Мне было сколько, года четыре? Когда маме было не жалко плёнки, она мне давала камеру. Тут Гейл писал мне очередную сказку. – Очередную? – переспрашивает Лен. – Он всё моё детство придумывал для меня сказки и рассказы, развлекал меня в долгих поездках. Долгие и красивые, с сюжетными поворотами, моралью и всем прочим. Я их просто обожала. – Чтоб ты не ныла. – Гейл бросает это с таким раздражением, что сразу становится ясно: смутился. – О, ты даже не представляешь! Он столько конкурсов выиграл в школе, – продолжает Мэри, не обратив на это внимания, так довольно, словно говорит о собственных победах, – столько призовых мест, учителя его обожали. – Ты писал? – Лен смотрит на него и сам понимает, какое восхищение, наверное, в его глазах видит Гейл. – Ты поэтому так интересовался моим взглядом на книги Саммерса? – Что? – Улыбка Мэри незримым глазу образом застывает, становится улыбкой человека, который услышал шутку, заставившую всех вокруг сгибаться пополам от хохота, но так и не смог распробовать её соль. Она переводит взгляд с Лена на Гейла и обратно. – Разве… Гейл рывком выпрямляется, отрывая спину от стены, при этом его нога случайно задевает стул Мэри, рассохшаяся деревянная ножка скрипит по полу. – Да, – резко говорит Гейл. – Да, поэтому. Детское хобби оставило любовь к книгам и тщеславное ощущение, что я что-то в них понимаю. То, как Мэри щурится, подсказывает Лену, что только что что-то произошло, но он не пытается лезть в дела брата и сестры и отпивает ещё чая. Думает, что стоит, наверное, потом попросить Гейла заварить своего. Потом. В следующий раз. Наконец-то он не пытается убедить себя в том, что следующего раза не будет. Потому что он обязательно будет. Если только Мэри каким-то образом не узнает о том, кто он и где бродит по ночам. Потому что она нежная, воздушная и наверняка не захочет пачкаться о кого-то вроде него. И чтобы брат любимый пачкался тоже не захочет. Сидеть становится совсем неуютно. Лен сбегает от этих мыслей, наплетя что-то о том, что ему нужно на работу, хотя в запасе есть ещё несколько часов, и молится, чтобы ей вдруг не пришло в голову спросить, на какую именно. Но Гейл, хоть и поджимает губы, сразу же задаёт какой-то вопрос, отвлекает внимание, уводит тему, и она забывает, даже если хотела. Лен выскальзывает из квартиры на холодную улицу, вспарывает встречный ветер носом и отчаянно хочет вернуться обратно, взять своё – своё! – ведро в руки, попросить добавки пасты и просто смотреть на то, как свет тусклых лампочек скользит по гейловым волосам.

***

Ночь выдалась ясной, бесснежной, но морозной. Такой, что холод, пройдя сквозь рёбра, хватается сразу за печёнку и прочие внутренности. Лен хлопает себя по ушам, проверяя, не отвалились ли ещё, и немного успокаивается, когда не слышит звон. Значит, ещё погуляют. Уже по-зимнему густую темноту слабо разбавляет жидкий свет разбитого фонаря. Лен выдыхает пар в небо и только потом, когда серебристое облако развеивается, понимает, что невольно повторял движения Гейла. Трясёт головой. Нет, только мыслей о нём ему сейчас не хватает, для рабочего-то настроя самое то… Ему везёт. Не проходит и пятнадцати минут, как рядом тормозит тачка. Тачка так себе, с поеденными ржавчиной крыльями и вмятиной под правой фарой, невнятного серого цвета. Переднее стекло медленно скользит вниз, и Лен спешит натянуть на лицо безмозглую сладкую улыбочку, нащупывает в кармане ребристую фольгу резинки. Парень в машине ещё парень, может, года на три старше Гейла. Такой же, как машина – никакой. Это хорошо. Лен потом его не вспомнит. Лен подходит, ощущая деревенеющие от этой паршивой улыбки мышцы, наклоняется к окну, выдаёт заученный текст про расценки, а внутри горит-горит-горит… Сидеть у Гейла на кухне, болтать с его сестрой, смотреть детские фотки – а потом тут, сплёвывать, зажёвывать мятной жвачкой, распихивать мятые двадцатки?.. Боже, он не сможет смотреть на себя в зеркало, просто не сможет, глаза не поднимутся, что же он делает… А улыбочка тем временем с лица никуда не девается, течёт сиропом, дело своё делает. Парень тянет руку, ведёт влажными пальцами по леновой ладони. Лена мутит, но он позволяет, даже ловит эти пальцы, смотрит из-под ресниц, всё по лучшим из уроков Рикки. Над головой висят джорданы Фила. Он не может отказаться, как бы сильно ни хотелось. – Лен! Звонкий женский голос. Лен поворачивается на звук, от неожиданности не успев изменить выражения лица. Бледнеет. На противоположной стороне улицы женская фигура машет ему высоко поднятой рукой. Даже если бы там не было света, освещающего её улыбающееся лицо, он бы всё равно узнал: по энергичным движениям, по пушистому силуэту пальто и безразмерного шарфа, по голосу-колокольчику. А клиент тем временем щёлкает замком пассажирской двери, толкает её наружу, хриплым от курева голосом просит поторопиться, «час не резиновый». Громко так просит. Лен видит, как Мэри медленно опускает и прижимает к груди руку. Как понимает. И ему больше всего хочется побежать к ней, взять за плечи и объяснить, что всё вовсе не так, как выглядит, что он не… Но он нащупывает ручку двери и тянет на себя, садится. Кажется, горького чёрного чая ему больше не пить.