Невидимые следы, что прошлись по моему сердцу

Ashes — Madi Diaz

Locked Door – The Anix

как боль свою – BILOSSOM

      — Ну и как твой кофе сегодня? Всё такой же вкусный? — незнакомец широко улыбается. Его мягкие черты лица кажутся притягательными. Точёные скулы сразу бросаются в глаза. Словно мальчик с обложки. Парень крепче сжимает в руках стаканчик с ароматным напитком и, кажется, всё ещё ждёт ответа.       — Довольно неплохой, — он тоже невольно улыбается.       — Прости за бестактность, просто, — парень перед ним прячет смущённый взгляд. — Мы с тобой практически год берём кофе в этой кофейне и ни разу не перебросились даже маленьким словечком.       — Правда? — Он дружелюбено первым протягивает руку для знакомства. — Меня зовут Чонгук.       — Райан. Мне очень приятно, — парень мягко жмёт его ладонь и вновь широко улыбается. — Если ты никуда не торопишься, может, присядем за столик?       — Почему бы нет.       Гук идёт вслед за Райаном и садится за круглый стол. Утро обещает быть добрым и светлым. Открыв крышку стакана, чтобы напиток быстрее остыл, Чон прищуривается, чувствуя, как яркое солнце льётся прямо через панорамное окно и заливает кофейню своим теплом.       — Знаешь, я недавно приехал в Америку и толком никого не знаю, а заводить вот такие живые разговоры… это немного странно. Сейчас ведь все привыкли к общению в сети, а я по старинке — люблю поговорить лично, хотя это и не в почёте. — Он слегка усмехается, ведь понимает всю нелепость своей сентиментальности.       — А откуда ты? — спрашивает Гук искренне. Новое знакомство помогает разгрузить голову, он совсем не прочь отвлечься и провести немного времени в компании интересной личности.       — Из Флориды, — начинает он, улыбаясь чуть с ностальгией. — Я с детства обожал сёрфинг. Жил им. Был частью океана. Но однажды понял, что вся моя жизнь — это только волны и доска, и на большее я не способен. Поэтому решил кардинально сменить место и увлечения. Сейчас пытаюсь понять себя заново…       Райан — открытый и добродушный человек. Его светлые волосы ниже плеч элегантно убраны резинкой. Глаза — необыкновенные, ярко-зелёные, как и воды Флориды, что сразу привлекает внимание. Он высокий, хорошо сложён — прирождённый спортсмен.       В мыслях Чонгука появляется образ этого парня, катающегося на доске, уверенно и свободно покоряющего океан. Интересно, как там во Флориде? Есть ли пальмы? Какие там побережья? Как пахнет вода? Много ли рыб в рифовых просторах? Он улыбается, представляя Райана в движении по волнам.       — А я художник, — его уголки губ растягиваются чуть мечтательно, — и несмотря на корни и истоки, родился в Америке.       Теперь он — полноценный скульптор, с контрактом и работой, которая приносит ему настоящее удовольствие. Он взрослый. Ответственный. Он уверен в себе — почти.       — Здорово!.. — парень удивлён или, точнее сказать, поражён. На мгновение Райан прикусывает губу, будто выбирает слова, и затем, чуть смущённо, смотрит на него из-под светлых ресниц. — Знаешь, у тебя такие красивые глаза… — его голос звучит мягко, почти шёпотом. — Невероятно голубые. Ты, наверное, часто слышишь такие комплименты, и поверь, — он усмехается, — мне бы не хотелось быть как все, заурядным, но…       Райан с увлечением продолжает рассказывать что-то. Чонгуку кажется, что с ним даже флиртуют. Он смотрит прямо на незнакомца, а глупое сердце в груди крошится. Чонгук не знает, как уговорить его перестать болеть.       Да, глаза у него действительно необычные, Райан правильно подметил. А сколько чужой души и непомерных сил в них вложено, просто немыслимо.       Ему становится стыдно. Чонгук всего лишь хотел впустить в свою жизнь что-то новое — немного света, внезапности, случайного счастья. Но чувствует лишь, как ломается изнутри. Снова.       Что бы сказал Тэхён о новом знакомом? Или, скорее, что бы он почувствовал? Они бы сдружились? Или эти улыбки и разговоры в какой-то мере считаются изменой? И даже не самому Киму, а его собственному сердцу.       Райан действительно прекрасен… Открытый, светлый, симпатичный. У него лишь один недостаток — он не Тэхён. Нет огня в глазах, нет ни дерзости, ни пылкости. Нет той искры азартного безумия.       Если Тэ — это жгучее адское пламя, жар которого облизывает пятки. Безумец, который готов сам себя сжечь вместе с Чонгуком, то Райан — спокойная морская волна: тихий, надёжный, стабильный. Возможно, это сам Чонгук неправильный? Может быть, он — идиот, которому не хватает адреналина. Не хватает того самого огня, который заставляет орган в груди биться быстрее?       Когда мираж разбивается, всё становится на свои места: он вовсе не недотрога. Никогда им не был. Он — неполноценный, сломанный. На полке его разбитого сердца лежит та самая деталь — часть, что он усердно пытается затереть, но рана продолжает кровоточить. Она тянет за собой тень прошлого, просачивается сквозь трещины души, напоминая о себе.       — Может, обменяемся номерами? Я отлично провёл время, Чонгук.       Гук вновь отвечает улыбкой — на его щеках появляются милые ямочки. Он вздыхает и внимательно смотрит в зелёные глаза собеседника. Ему совершенно не хочется обижать этого очаровательного парня. Нельзя давать ему надежду — исход событий ясен заранее. Он не хочет быть жестоким. Больше никогда и ни с кем.       — До следующей встречи в кофейне, Райан из Флориды. Мне было приятно посидеть с тобой.       — До следующей… — отвечает Райан, его широкая добрая улыбка ослепляет. Он вежливо позволяет ему уйти, наблюдая, как его силуэт медленно исчезает за поворотом.       Первые месяцы без Кима Чон прокручивал в голове на репите, что чувствовал раньше и что чувствует теперь. Он взвешивал все за и против, несмотря на бездонную дыру в груди. Вспоминал всё, через что им пришлось пройти: свой вещий сон, всю ложь, те дни, когда он жил словно на пороховой бочке. Но разве это помогло ему прийти хоть к каким-то вразумительным выводам?       Он сознательно обрёк себя на муки. Лишился настоящей, сильной любви. Почему? Быть может, потому, что она казалась ему пыткой, выворачивающей наизнанку каждый орган. А может, потому, что он до дрожи боялся, что всё непременно пойдёт не так. Или потому, что так и не смог примириться с наркотиками, которые каждый день уносили жизни невинных? Возможно, всё упиралось в недоверие — то самое, которого он так и не сумел заслужить, как бы ни старался. Или же в жестокость, унаследованную Тэ с самого рождения?       Сейчас поступок Тэхёна уже не кажется ему той самой точкой, после которой их отношения подошли к концу. Но это — лишь сейчас, спустя почти год… Чтобы прийти к такому откровенному признанию, ему понадобилось немало времени.       Время вообще — странная штука, непредсказуемая и коварная. С ним у Чона получается побороть злость внутри себя. Он учится отпускать и прощать. Но при этом всё ещё продолжает убеждать себя, что поступает правильно. Берёт пример с Тэхёна — в первую очередь думает о себе и собственной выгоде.       Разве эти недоотношения действительно приведут их к чему-то осознанному? Они лишь продолжат калечить друг друга.       Мысли о том, чтобы забыться в другом человеке и чужих объятиях, приходили ему в голову, будто это могло бы помочь жить дальше. Но это полный абсурд. Как позволить кому-то прикасаться к себе? Как разрешить пробовать себя на вкус, если, чёрт побери, у него уже есть хозяин? Его уже клеймили, присвоили себе однажды и не отпустили. Гук всё ещё помнит, какие мягкие губы у Тэхёна и как он умеет ими доставлять удовольствие.       Чон ясно понимает — он скучает. Безумно, просто невыносимо. Просыпаться на одной половине кровати от мысли, что Кима больше никогда не будет рядом, стало тошно. Чонгук зависим от него — он это признаёт. Но лишь теперь. Он отравлен Кимом, и этот яд не выведешь никаким противоядием. Он всё ещё сидит на цепи в ожидании хозяина.       В такие моменты Чонгук понимает: он больше не хочет быть заложником. Но цепь на шее затягивается всё туже, ещё немного — и раздавит. Из голубых глаз снова течёт кристально чистое солёное море — слёзы, которые он больше не умеет сдерживать. Испытывать свою слабость на прочность стало похоже на мазохизм. Он устал от этого бесконечного поиска смысла, который всегда приводит лишь к Тэхёну.       Его же собственные предрассудки гонят Чонгука в тупик, превращая его в морального калеку.       Как он мог так поступить с ними? Вновь и вновь Гук сжирает себя изнутри, уничтожает, да что толку? Хоть из кожи вылези — остывший кофе всё равно напоминает о нём, как и всё в этой комнате… Фильмы по вечерам, клубника, его работы в мастерской, клетчатый плед, мятная паста, кожаная куртка, хлопья с молоком. Даже если он сожжёт все фотографии, выбросит из окна все вещи и перестанет плакать в подушку, не станет вспоминать, не станет скучать, он всё равно сорвётся.       Если Тэ однажды позвонит ему, Чонгук побежит к нему без раздумий, сломя голову, и снова попадёт в ловушку. В капкан больной, уничижительной любви. Зато их… Их любви.       В один из таких дней, пока он гложет себя мыслями, продолжая убеждать себя в правильности своих решений, вдруг приходит неожиданное — пусть и запоздалое — осознание: так больше не может продолжаться. Сколько бы Чонгук ни пытался бежать, он не сможет убежать от своего прошлого и жизни, которую любил. Никто не умеет бегать так быстро.       Он впервые за долгое время с чистыми мыслями и спокойным сердцем возвращает все вещи Кима на место. И в этот момент ощущает такое облегчение, которого не испытывал с тех пор, как они расстались.       Чонгук ясно понимает: никакие поступки Кима не смогут вырвать из него любовь. Он ждёт Тэхёна. Ждёт не по принуждению, а добровольно. Любовь к Тэ всё ещё душит его, но в итоге он находит в этом сладкое наслаждение.       Моногамия — болезнь, мы помним это?       Иногда Чонгуку кажется, что он сходит с ума… Ведь даже будучи далеко, Тэхён имеет над ним абсолютную власть — как бы Чонгук ни показывал свои зубы.       Несмотря на всю ненависть и злость, он, дурак, не хочет останавливаться. Он не хочет переставать любить — пусть жизнь и дала ему реальный шанс поставить всё на тормоза. Но идти в тюрьму… Туда, где, возможно, больше нет его Тэхёна. Где вместо родных глаз встретит чужие, холодные, равнодушные, напичканные ненавистью, сродни самоубийству. Хотя он пытался, и не раз…       Каждый раз, когда Юнги и Чимин собирались к Тэ, он порывался пойти с ними. Но совесть не позволяла — он останавливался либо у дома, либо по дороге, либо у самих тюремных ворот.       Он так сильно ошибался, что уже потерял счёт тому, как искупить свою вину. Спрятавшись за маской эгоизма и честности, он лишил себя и Тэхёна целого года жизни. Злость поглотила его полностью — настолько, что Гук даже не заметил, как стал источником распространения негатива.       Выход один — ненавистное время. Он выиграл тот главный гран-при. Его скульптуру признали лучшей, и теперь лицо Тэхёна украшает рекламные щиты. К Гуку постепенно приходит заслуженная слава, его талант признают. Но вот вопрос — что делать с этим вознаграждением?       В деньгах он больше не нуждается — спасибо Тэхёну, хотя лично он ни копейки с тех денег не взял (не считая больничного чека). Копить? На что? Услышав эту идею однажды, Чимин усмехнулся и сказал, что они до конца жизни обеспечены, пусть ему это и не нравится. Заслуженное право — потратить вознаграждение на себя, но Чонгук считает себя обязанным отдать деньги Тэхёну.       На глобальные перемены — вроде новой квартиры или собственной мастерской — ему всё равно не хватит. Без остального он обойдётся. Чонгук по-прежнему чувствует себя неполноценным. Он не знает себя без Кима, поэтому конверт остаётся нетронутым — пока однажды к нему не приходит Юнги, захватив с собой и острый кулак миролюбия. Даёт он ему по роже хорошенько.       На секунду Чонгук пугается, что Юнги попал ему в глаз. Но, ощутив струйку тёплой крови, сбегающей из носа, он спокойно зажимает ноздри рукой и запрокидывает голову вверх.       — Я тоже рад тебя видеть… — и это чистая правда. Чонгук давно хочет прояснить сложившуюся между ними ситуацию.       Юнги не дурак. Понимает, что Чона бить нельзя — (один раз не считается), за это Тэхён ему глаз на жопу натянет. Поэтому он целился прямёхонько в носопырку — заживёт.       — Он больше не мучается, знаешь? Тэхён подцепил себе слащавого паренька, и теперь ебёт его, забыв о тебе. Я хочу, чтобы ты это знал — и мучился. — Хотя, по правде, Тэхён умирает там без Чонгука. И Юнги за это тоже позже получит пизды, но уж очень ему хочется насолить Чонгуку.       Кое-что из сказанного Чону мгновенно хочется пропустить мимо ушей. С тяжёлым вздохом он облокачивается о косяк входной двери и вдруг спрашивает:       — Пива хочешь?       — С тобой? Да даже если засуха ебанёт, я из одной лужи с тобой не выпью…       — Я люблю его, Юнги… — Гук ясно видит в лисьих глазах вселенскую обиду за брата. Её оттуда никакими извинениями не вытащишь.       — Гляньте, кто к нам, смертным, снизошёл. Да всралась ему твоя ебаная любовь…       — Я всё обязательно исправлю… — кровь всё ещё хлещет фонтаном, яркие алые струи быстро пачкают белую футболку.       — Заебёшься исправлять… — Юнги тяжело вздыхает.       От злости на Чона и на себя, за то, что ударил друга — того, по которому так жутко скучал, хоть и ненавидел, — Юнги чертыхается. С размаху пнув дверь настолько сильно, что она слетает с нижних петель, он замахивается снова. Но Гук не защищается.       Глупо застыв с пальцами у лица, зажимавшими ноздри, и зажмуренными глазами, Чон готов стерпеть всё, чем сегодня его на наградят. И Юнги причиняет это боль. Мин вновь громко ругается, разжав кулак и мягко обхватывая пальцы Чона, помогает ему пройти в дом. В конце концов, усаживает на стул и кладёт в его ладони лёд, чтобы хоть немного облегчить состояние.       — Ну что вы за ебанаты оба… — Юнги по-хозяйски достает предложенное ранее пиво, открывает его и делает глоток. Потом садится напротив Бэмби, впервые всматриваясь в его ярко-голубые глаза, за которые сидит его братишка.       Им есть что обсудить. Без прикрас, жалости и с горькой ненавистью Юнги выливает на Чонгука всё накопившееся дерьмо — начиная с того момента, когда Тэхён пошёл на сделку с Тихуаной. Как он провернул её, как чуть не погиб на том мосту, утопив единственную вещь, к которой был привязан всем сердцем, как смог увернуться от рабства, работая на картель.       — И ты, сука, бросил его… — голос Юнги дрожит. — В твоей голове что ли мандавошки сношаются? Или ты такой далбаёб потому что мамка не доносила?       — Я был неправ, проигнорировав Тэхёна, — спокойно соглашается Чонгук, но свои пять копеек тоже вставляет. — Но и он был не прав, когда обо всём решил смолчать… Если ты считаешь, что мне не жаль — глубоко заблуждаешься. Если бы мы просто поговорили, многого бы избежали. Не Тэхён, так ты или Чим. Вы могли рассказать мне всё раньше — у вас было много времени, чтобы решиться. Но поговорить пришёл ты только сейчас, когда я, как ты выразился, заебусь исправлять последствия. Дело сделано. Вы все приняли сторону Тэхёна, хотя знали: я никогда бы не стал рисковать его жизнью и свободой. Я бы ни за что не стал его использовать. Думаешь, сдались мне эти глаза такой ценой?       Все знают одну неопровержимую истину — повторной судимости не удалось бы избежать. Тэхён бы всё равно решил его спасать, а Чонгук предпочёл бы остаться слепым. В тех временных рамках и в той ситуации они бы никогда не пришли к согласию.       Юнги это тоже понимает.       — Ты, пизда, слепая, — он оговаривается, чуть запинаясь, — то есть зрячая! Какая разница, что было бы… Цена больше не имеет значения. Тэ сейчас в полном дерьме, или ты не в курсе? — хотя откуда бы Чон узнал, с ним никто ничего не обсуждает. Но Юнги плевать — боль толкает его вперёд. — Хочешь правды? Теперь он с наркотой повязан до конца. Ты, голубоглазый хуеплёт, сломал ему жизнь!       — Юнги… — Чон вздыхает, опускает плечи, как будто утратил силы. Принимать правду тяжело. Надежда, что Тэхён всё же завяжет с наркотиками, давно превратилась в призрачную мечту, в далёкую и недосягаемую. Он смирился? Наверное, да. Ему всё ещё больно — но, может, пора прекратить жалеть себя и начать думать о том, кому гораздо хуже?       — Я люблю тебя, Чонгук, правда. Я понимаю, что Тэхён — не подарок от Санты, а скорее едкий окислитель, что стоит под ванной… Но я ненавижу тебя всей душой. — на его глазах выступают слёзы. — Он столько дерьма хавает, а ты даже ни разу к нему не пришёл!       — Думаешь, я не хотел?! — Чонгук тоже плачет, нелепо усмехаясь кровавой рожей. — И что, мне ему сказать? Привет, Тэ, давно не виделись? Или, может, написать письмо о том, как мне жаль? А может, открытку послать — поздравить с Новым годом или приходом весны? Он же проклянёт меня, в конец отвернувшись от меня и от того, что ещё можно спасти…       — Я солгал тебе, что у него другой, — отчасти, остаётся неозвученным. Ёнджу не считается.       — Спасибо, что признался.       — Но он барыжит. По-крупному. Теперь Тихуана — это он. Тэ связан с их боссом. Когда мексиканцы полностью тут обоснуются, за всё придётся отвечать моему братцу-страдальцу. Ты же в курсе, что он выходит по УДО? Мы давно возместили компенсацию больнице — как и залог за него, всё оплачено… Но… — Юнги вдруг замолкает. Настаёт время признаваться в настоящих грехах. Он мнёт пальцы рук, всё ещё молчит, краем глаза наблюдая, как с каждой пройденной секундой напрягается Чонгук, словно натянутая струна, готовая лопнуть.       Если Юнги, которому палец в рот не клади, в чём-то не хочет признаваться — значит, там настоящий кромешный пиздец.       — Ну не может быть ещё хуже… — шепчет себе же Чонгук.       — Он принимает. Пытается соскочить, знает, чем это чревато, но всё бесполезно. Ему не хватает стимула. Не хватает тебя — чтобы хотя бы попытаться вынырнуть из пучины белого дерьма и трезво вздохнуть. Он там загибается, думая, что ты живёшь тут свою лучшую жизнь.       Шок, очередная волна боли, отрицание, страх… Всё смешивается, и он не в силах остановить этот вихрь эмоций.       — Ты с Чимином те ещё сплетницы. Я уверен, что ты знаешь, как я провёл это время — умирал без Тэхёна. Или что я всё ещё один — я не смог его забыть. Или что рука не осмелилась выбросить его вещи, каждая из которых на своём месте, ждёт возвращения прежнего хозяина… как и я. Я всё ещё безнадёжно влюблён.       Чонгук смотрит на Юнги с ужасом, тот в ответ с пониманием.       — Я то знаю. Но о тебе мы с этим залупанским наркошей не говорим. Ты — запретная тема. Твоё имя — нельзя произносить, ёбаный ты Волан-де-Морт       — Что же делать… — он нервничает? Не то слово. Чонгук никогда бы не подумал, что Тэ способен разбиться о собственные скалы в душе — о те, что темнее ночи, о те, что разъедают изнутри. Чёрные, злющие, поддавшись слабости и безнадёжности, они поглотили его целиком.       Что с ним происходит сейчас? Как же его вытянуть из этого ада? Как спасти того, кого уже сломало до неузнаваемости?       — За каким хуем я к тебе пришёл, думаешь? Ты — любовь всей его жизни! Исправляй то, что натворил.       — Передай ему кое-что… — после короткого раздумья вдруг шепчет Чон.       — Ты чё-то явно недопёр? — тут же возмущается Юнги. — Даже если ты дашь мне вашу фотку, он изловчится и запихнёт мне её в жопу. — Тонкая выразительная ирония.       Ким его вздёрнет, если узнает, что он тут с Чонгуком строит планы по его спасению.       — Принеси ему клубнику…       — Чего, блядь? — Юнги вообще не вдупляет, глаза расширены в недоумении.       — Ягоды… — спокойно объясняет, — как бы ему ни было тошно, одиноко или страшно, клубнику мысленной нитью он свяжет со мной. Пусть хоть и неосознанно сначала. Пусть ругается, ненавидит — всё равно. Попроси заменить клубникой сначала одну дозу, потом — две, если он сможет. И скажи, что если он будет честным перед самим собой, ты принесёшь ещё…       Честно, это не в стиле Кима — но Чонгук будет надеяться.       — Мы их отравим, чтобы Тэ загремел в изолятор? — вдруг злорадным шёпотом спрашивает Юнги, его глаза загораются азартом, мозг активно строит грандиозные планы. — Или лучше напихать в них пилюль? У наших корешей есть неплохие отходняки — быстро выведем наркоту из него. Но что делать с ломками? У него скоро слушание. А из-за отходняков его будет трясти не по-детски, он будет блевать дальше, чем видит. На суд таким нельзя.       — Ты что, маньяк? Нет, Юнги. Принеси ему обычную клубнику, и этого будет достаточно.       — Там он не соскочит на одной клубничке, а после — в реаб не пойдёт, — Юн настойчиво хочет результатов. Быстро и сразу. — Если его запру в подвале, он меня точно грохнет, когда выберется. Я боюсь, что он вообще в полный разнос пойдёт на воле. Ты его хорошенько так за яйца держал, тебе вновь пора за штурвал.       — Он, естественно, не завяжет, но это лучше, чем ничего… Сейчас мы ему ничем не поможем. — Чонгук смотрит прямо, но его тихий голос заметно дрожит. — Если получится, упоминай обо мне что-нибудь, словно невзначай, и вновь давай ягоды. До суда этого будет достаточно, а дальше — мы найдём выход… — Он тянет едва заметную улыбку, хотя самого съедает тревога. Он совсем не знает, как они будут бороться с подобной катастрофой. — Я хотел бы его встретить, если ты позволишь. Хотел бы, чтобы он простил меня… Хотел бы…       — Странные вы оба, просто пиздец, — перебивает Юнги, его голос сочится иронией и усталостью. Такие речи он уже слышал, только с другой стороны баррикады. Но он и об этом умолчит. Не хочет лезть и давать кому-то из них надежду. Пусть сами разбираются со своей недолюбовью.       — А вы с Чимином просто благодать небесная. Беспордонные вруны… — Чонгук легонько толкает Юнги в плечо. — Я на тебя обижен, всё ещё. Но бить не стану.       — Ой, да иди ты нахуй, слепошарик. Я вообще сюда шёл, чтобы расхерачить тебе ебучку, но вот только Чимин потом мне соски отрежет за такие выкрутасы.       — Несмотря на всё, что происходит, и несмотря на всё, что я говорил и что сделал, — тихо произносит Чон, чувствуя, как Юнги мягко приобнимает его за плечи. — Я рад, что вы остались в моей жизни. Как там ваша помолвка? Чимин говорил, что свадьбу сыграете, когда Тэ выйдет. У вас всё хорошо?       Гук чувствует тепло и поддержку. Юнги сначала молчит, но его мягкое объятие говорит всё за него.       — Естественно, — Юн улыбается. — Мы живём попроще, без всякой поебенской Санта-Барбары. Кстати… — вдруг на его лице появляется глупая влюблённая ухмылка. Ему столько есть чего рассказать за этот год… Они ведь друзья.— У твоего братишки такая сочная задница…       — О Боги, нет Юн, я не хочу знать как вы трахаетесь.       Перед Чоном вдруг сидит старый Юнги — младший, недалёкий братец Кима, самый лучший на свете. Как же он давно не видел его, как же он скучал.       — Да не будь ты залупой. Знаешь, как он меня в ванне дрючил? О мама Мия! Он сука, ебаный колдун. Я столько раз ещё никогда не кончал.       — Юнги! — кричит Гук, отворачиваясь, направляясь к холодильнику, чтобы взять ещё пива. Иначе эту ночь не пережить. — Лучше иди починить дверь, засранец!       Они неплохо сидят вместе. Учатся прощать и забывать обиды. Вспоминают, каково это — иметь настоящего друга — и понимают, что ценнее этого ничего нет. Чонгуку не жалко свой нос на следующее утро, как и синяки под глазами — он это заслужил. Он с радостью возвращает Юнги в свою жизнь, и тот позже сообщает, что клубника вроде как срабатывает. Но это не факт.       Запах наступившей весны полностью затмевает аромат Тэхёна в доме — но это ничего. Чон закупается его парфюмом и использует его вместо диффузоров. Он больше не бежит от себя. День икс всё ближе… Он накидывает план их первой встречи с Тэхёном, просит Юнги и Чимина держаться поближе к тюрьме, но так, чтобы не было видно со стороны — чтобы Тэ не заметил других путей отхода. В его голове их первая встреча после столь долгой разлуки выглядит приемлемо… Не прямо зефирно и блестяще, не сияет радостью, но и не похожа на пустыню с кактусами. А что же будет на самом деле — вот вопрос.       Деньги с гранта идут на доброе дело — всё задуманное выполнено точно в срок. Чонгук верит, что если встретит Тэхёна вместе с его мотоциклом, у него появится хотя бы крошечная надежда — не на воссоединение, но хотя бы на прощение. Он серьёзно заморочился, чтобы пацаны с района достали железного коня из реки, а затем починили. Чонгук даже получил права, чтобы появление выглядело эффектно… Может, взять с собой что-то ещё? Клубнику или цветы? Или это перебор — достаточно будет лишь мотоцикла? Он нереально нервничает — ещё немного, и сердце точно выскочит из груди.       Сегодня он надевает ту самую куртку, на которой однажды Тэ написал: «собственность Ким Тэхёна» (Не слишком ли громкая надпись для двух чужих людей?). Беспокойно обводит взглядом дом, в который мечтает вернуться вместе с Кимом. Судорожно вздыхает, хватает ключи и выходит из квартиры. Гук садится за руль и заводит двигатель. Байк приятно рычит, ласкает слух. Время настало — им пора встретиться, и пусть будет что будет. Чонгук не ожидает, что Тэ примет его с распростертыми объятиями. Но он больше не хочет прятать голову в песок. Сделает всё, что в его силах — и без разницы, как изменился Ким. Он готов сражаться, сколько потребуется.Тэ когда-то боролся до победного.

***

      Тэхён тепло прощается с Ёнджу, оставляя его на своих парней. Те обещают ему не трогать Ёна, но гарантируют защиту. Он оставляет своего приближённого за главного, выкуривает последний косяк с начальником тюрьмы и, отсалютовав, идёт в медблок для прохождения осмотра перед выходом.       — Клянусь, ничего с собой не забираю, — хохочет Ким, когда охранник, тот самый, что в первый день набил ему ебучку, просит раздвинуть булочки для осмотра. — Бля, реально? Мне больше всего в тюряге нравились книги. Думаешь, я бы их в жопу запихал?       — Самое любимое — это Библии с сюрпризами, — говорит охранник, знающий толк в таких вещах. Осуждённые — находчивые ребята — сочетают в себе абсурдность, отчаяние и изобретательность. — На втором месте — самодельное оружие. — Он вдруг усмехается: — Один парень как-то изловчился поймать на прогулке питона, совсем маленького, и попытаться протащить его с собой на волю. Звали его Шнурок. И кончик Шнурка незатейливо дёргался из ануса хозяина.       — Жесть, братан, — Тэхён удивлённо смеётся.       — Однажды я вытащил из задницы одного заключённого три упаковки Мишек Гамми — с наркотой внутри, — добавляет он спокойно.       — Что ты тут делаешь, ёбана рот? Что в твоей жизни такого случилось, что теперь ты досматриваешь жопы мужиков?       — У каждого свои хобби, — он заканчивает осмотр, снимает перчатки и спокойно добавляет: — Запрещёнки нет, и слава богу.       — Постанать тебе в последний раз? Хочешь, могу на память нассать в баночку?       — Пиздуй давай и удачи тебе в жизни. И не греши больше. — Они крепко пожимают друг другу руки.       — Кто знает — может, ещё свидимся, — тихо добавляет Тэ.       Прощай, тюрьма — душа ликует. Хочется кричать во всё горло, что он теперь свободен. Пора на волю, но идти в мир — немного страшно. Раздолбайство, подработки, ничегонеделание — больше ничего не будет как прежде. Ему придётся первое время несладко. Он же теперь Король, ёптыть. Где жить, что делать — он, конечно, разберётся. Но начинать сначала всегда тяжело.       Но самое главное, почему идти вперёд страшно, потому что он знает, что в его жизни больше не будет Бэмби. За решёткой он придумывал Чону множество оправданий, но как только выйдет за порог — аргументы закончатся. Ему уже наконец пора принять тот факт, что они больше не вместе.       Пойти к Гуку, что ли? Тэ уверен, что наберётся храбрости и придёт к Бэмби, но пока ещё не знает, с какими намерениями: разъебать до конца или извиниться. Скорее всего, он подойдёт и попросит прощения. Большего ему не нужно.       За пять минут до выхода он набирает Юнги — проверить, не забил ли мелкий братец на него болт. Перспектива тащиться до города на своих двоих сразу после откидки его совсем не прельщает.       Ворота открываются, Тэ жмурится от яркого солнца и впервые за долгое время счастливо улыбается. С собой у него лишь лёгкая сумка. Он идёт вперёд, озираясь по сторонам. Ему даже дышится легче — то ли от свободы, то ли оттого, что он сегодня трезвый, хоть и нервный. Делает ещё пару шагов и замирает. Реальность бьёт наотмашь: Юнги и в помине нет, зато привалило это.       Лицо мгновенно каменеет. Всё, тушите свет. Кукуха окончательно отъехала, но… раз сегодня не принимал, значит, не глюки. Небось, отходняки, ведь не может быть, чтобы прямо перед ним, всего в паре метров, действительно стоял Чонгук. Бэмби бёдрами вжимается в его байк — тот самый, что нашёл свой покой на речном дне. Или это тоже очередная игра воспалённого разума?       Они застывают друг напротив друга. Тэхён боится шевелиться, боится даже моргать — только бы видение не рассеялось. Чонгук… — Настоящий или нет? Внутри у Кима всё колотит. Проще списать это на дурь, на свистящую флягу и изорванное бумажное сердце, чем признать очевидное. Он почти убеждает себя в том, что всё это нереально, но когда ненастоящий Чонгук делает нерешительный шаг вперёд, Тэхён окончательно охуевает.       Их уже нет. Любви нет. Чонгука нет. Так что это за пиздец?       Этот год сделал их теми, кто они есть на самом деле. Чонгук наконец понял, кто он без Тэхёна, а Тэ осознал, на какое днище может опуститься без своего Бэмби. Личностный рост — во всей его уродливой красе.       Чонгуку боязно. Тэхён оцепенел — он не знает, что должен делать или говорить. Но расстояние между ними всё равно сокращается, пока не оказывается слишком близко для столь долгой разлуки. Им обоим нечем дышать. Воздух застревает в лёгких, грозясь обернуться панической атакой. Чувства убивают, как и невысказанные слова. Будто та самая любовь, что была между ними, теперь с улыбкой заколачивает крышку их гроба огромным молотком. Погребённые заживо.       Тэхён всматривается в чужой силуэт, отказываясь верить. Лицо Чонгука повзрослело, но сохранило былую мягкость. Волосы заметно отросли и сменили цвет: теперь светлые, почти платиновые пряди послушно развеваются на ветру. Он стал выше, раздался в плечах. На нём знакомая куртка, но взгляд… Взгляд скрывается за стёклами солнечных очков.       Когда Чонгук медленным жестом поднимает их на лоб, Тэхён сталкивается не с родными тёмными омутами, а с ясной лазурью чужих зрачков. Холодными, мёртвыми, отвратительно синими.       Это не мой Чонгук, — делает выводы Ким.       — Привет, Тэ… — Чон несмело смотрит в родное лицо и чуть заметно улыбается.       Чего, блядь? Чего?! Весь его выстроенный мир, где он научился прятаться от боли за порошком и сладкой клубникой от Юнги, рушится от одной короткой фразы. Это нелепое и такое личное «Тэ» бьёт наотмашь, вступая в жёсткий резонанс с холодным, платиновым образом незнакомца перед ним. К таким эмоциональным покатушкам он не готов.       — А-а? — звучит сдавленно, почти по-детски глупо.       — Ты совсем не изменился, — выдыхает Чон, глядя на него из-под прикрытых век. В глазах — смесь обожания и страха, а в коленях — предательская, неконтролируемая дрожь.       «А ты — очень», — хочется сказать в ответ.       Тэхён желает оттолкнуть этого незнакомца и пойти по своим делам, но ноги словно врастают в асфальт. Гук вдруг невесомо касается его спутанных ветром волос, бережно заправляя прядь за ухо. Следом по щеке проскальзывает холод его пальцев — это прикосновение обжигает сильнее огня. Тэхён тонет в этих его отвратительных глазах. Поистине, чудесный день. То ли чай пойти выпить, то ли повеситься.       Тэ чувствует, как возведённые за этот год стены из напускного безразличия и стальной выдержки осыпаются мелким песком под ноги. Он хотел увидеться, когда будет готов. На своей территории. Со своими мыслями и чувствами, а не вот это вот всё. Сейчас он лишь тень самого себя.       Чонгук методично разрушает его, даже не прилагая усилий. Одним лишь фактом своего существования здесь и сейчас он утягивает Тэхёна в вязкую пучину, из которой тот так и не может выкарабкаться. Делает нестерпимо больно. Зачем он так с ним? Впервые взглянув на Чона, он и помыслить не мог, сколько жестокости скрывается в этом мальчишке. Сейчас ему почти так же невыносимо, как в тот день у дверей палаты.       Тэхён не считает себя плаксой-ваксой — он прошёл через многое, закалил характер и стал совершенно иным человеком, но сейчас, под этим пристальным, пронзительным взором голубых глаз, вся его «взрослость» и «сила» кажутся дешёвой бутафорией. Этот взгляд — портал, безжалостно выбрасывающий его в декорации прошлого. В то невыносимое время, когда он был счастлив. Они были.       — Если скажешь, что умираешь от рака, решил надавить на жалость или же вдруг по счастливой случайности оказался рядом с тюрьмой и решил узнать, как я, то это всё лишнее… — Он вскидывает ладонь в пренебрежительном жесте. — Да и на умирающего, честно признаться, ты не очень-то похож.       — Ух ты… — Чонгуку не обидно и даже не больно. Он заранее готовил себя к худшему приёму, но сейчас, столкнувшись с этим холодом, задаётся вопросом: насколько его хватит? — Решил быть со мной грубым?       — А ты хочешь телячьих нежностей? — Тэхён нервно мнёт в ладонях сумку, будто она способна удержать дрожь, расползающуюся по пальцам.       Что ж… Если Тэ легче прятать смятение за колкостью, Чон примет это молча, без остатка.       — Я скучал по тебе… — снова говорит он, улыбается мягко, будто этой улыбкой можно растопить лёд в забытом лаской сердце. — А ты? Скучал по мне? — Чон заглядывает в родные глаза, но не находит там ничего, что хоть отдалённо напоминало бы любовь. — Хоть на один грамм?       — А должен? Ты бросил меня, Чонгук, — Ким не сдаётся, хотя внутри всё давно рассыпалось в пыль. Он не понимает, к чему этот разговор. Ему всё ещё хочется пойти попить чай повеситься.       — Ты бросил меня первым, — Чон отвечает так же твёрдо, не отводя взгляда.       Ким усмехается сухо, почти зло.       — Ну и как? Мои жертвы оправдали ожидания? В глазах не двоится? Не мутит? Может, плохо видишь обстановку и ситуацию в целом?       — Я не стану препираться с тобой, Тэхён, — Чонгук хмурится, и эта тень на его лице кажется почти болезненной. — Я больше не хочу ранить тебя словами.       — Зачем ты пришёл?       — Если я тебе не нужен, я уйду… — Чон соглашается пугающе тихо, словно боится, что всё окончательно рухнет. Он готов отступить, но только сегодня. Сейчас.       Из груди Тэхёна вырывается новый смешок — сухой, надломленный. Ему по-настоящему смешно. Какая горькая, избитая банальщина… Сцена из дешёвого романа, где герои безнадёжно опоздали со своим милосердием.       — Бедный Гуки… Старые привычки никак не отпускают, да? Ты пришёл проверить, осталась ли у меня ещё любовь к тебе… Серьёзно? — Тэхён усмехается без тепла. — Ты всё ещё наивен, как ребёнок.       — А ты нашёл кого-то другого? — Чонгук сжимает губы, и в этом движении — не злость, а плохо скрытая боль. — Знаешь, я всегда сомневался, что вообще тебе подхожу… Я ведь никогда не дотягивал. Не заслужил ни доверия, ни откровенности, ни этой твоей чистой прозрачности.       Слова срываются с его губ. Становится только хуже: он ранит Тэхёна не из жестокости, а из той нелепой, отчаянной неловкости, с которой человек задевает самое больное, когда пытается сказать правду.       — Мне всегда хотелось поизменять тебе, просто я слишком неорганизованный. Странно, что мы вообще продержались так долго.       Ким нарочно надевает на лицо лёгкость, почти ленивую беспечность, будто произносит это между делом. Но голубые глаза напротив тут же сощуриваются, и в них вспыхивает раздражение — острое, почти мгновенное.       — Не пори чушь, — резко бросает Гук.       — Не держи на сердце зла. Вали отсюда с миром. Если плохо — поплачься Чимину, и всё пройдёт. — Ему уже всё это порядком надоело. Хочется просто уйти. Забрать бы ещё и байк с собой… Если попросит, Гук отдаст?       — Прекрати быть со мной грубым! Я не заслуживаю твоей ненависти, Тэхён, как и ты не заслуживаешь моей, — наконец в Чоне просыпается настоящая злость. И вот он — тот самый Чонгук: прямой, жёсткий, смотрящий в глаза без тени сомнения, уверенный в себе до последнего слова.       — Не заслуживаешь, говоришь? — Тэхён тоже не отводит взгляда. Смотрит со стальной яростью. — Гляди, твоя маска добряка снова трещит. Ну и каково? — Он подходит ещё ближе. Ему правда хочется сказать Чонгуку, как сильно он скучал, но всё в итоге выворачивается совсем не так. — К чёрту мир, который путает милоту с добром. Будь сукой, если хочешь. Будь кем угодно. Ты же понимаешь, что можешь делать всё, что душе угодно? И я тоже. Нас давно нет, Гуки. Год прошёл, а ты появляешься с невозмутимым видом, чтобы что? Найти во мне старые чувства?       Тэхён не хочет быть с ним честным? Зато хочет Чонгук.       — Я снова переступил через себя ради тебя. Снова поставил выше своих принципов и гордости, потому что, несмотря на твои грёбаные жертвы, погряз в тебе. Без остатка. Без шанса выбраться. Потому что без тебя я задыхался каждую чёртову секунду. В моём сердце нет нихуя, кроме тебя. Слышишь? Только ты — в каждой мысли, в каждом вдохе, под кожей, в крови, в этом проклятом пульсе, который всё ещё бьётся только потому, что помнит тебя. Я распадаюсь на крошки стекла от грёбаных чувств, об которые сам же и режусь изнутри.       Чонгук говорит это почти на одном дыхании, и в этих словах нет ни капли красивой позы — только оголённая, изломанная правда. Он стоит перед Тэхёном так, словно больше не держится ни на гордости, ни на злости, ни на чём-то, что обычно спасает людей от падения.       Тэхён сокращает расстояние между ними до минимума. Он не обнимает его, но стоит совсем близко. Чонгук тоже не двигается, не тянется навстречу, только зажмуривается и дышит часто, неровно, утыкаясь лбом Тэхёну почти в губы.       Тэ прикрывает веки. Он не целует Чонгука — нет. Лишь касается губами его кожи, вдыхая давно забытый аромат, который почему-то всё ещё кажется родным, хотя сравнивать его уже не с чем. Он всё забыл. Перед ним стоит новый Чонгук, потому что того, прежнего, Тэхён давно похоронил в глубине собственной груди.       Броня Короля трещит. К чёрту… Он тоже решается быть откровенным.       — Думаешь, твои демоны — самые хуёвые? — шепчет он едва слышно, обжигая дыханием кожу. — Отсоси у моих. — Тэхён всё ещё дышит им в унисон. Его губы едва шевелятся, и Чонгук, словно утопающий, хватается за его запястья, слепо подаваясь вперёд и приподнимаясь на носочки, лишь бы стать ещё ближе, лишь бы сократить эти невыносимые сантиметры. — Я забыл, как ты пахнешь, Чонгук. Как выглядишь. Я забыл, какая на ощупь твоя кожа… — Тэхён невесомо, почти призрачно проводит пальцами по его лицу, очерчивая скулы и линию челюсти. — Я забыл тебя.       Чонгук рвано выдыхает, когда его пальцы касаются щеки. Эти слова вернее любого удушья. «Я забыл тебя» — как смертный приговор,       — Ври мне еще, — надломленно шепчет Чонгук в изгиб чужой шеи. — Ври, что забыл, пока твои руки помнят каждый изгиб. Мои демоны готовы встать на колени перед твоими, Тэ, если ты перестанешь меня ненавидеть. Хотя бы на одну минуту. — Тэхён замирает. Его пальцы останавливаются у края губ Чонгука. В этой тишине слышно только их общее, сбившееся дыхание. — Я снова покажу тебе, что значит быть любимым мной. Ты ведь всё еще чувствуешь меня в своем сердце? — Он перехватывает его ладонь и с силой прижимает к своей щеке, только сейчас замечая, что его собственные слезы успели намочить чужую кожу. — Тэ, ты чувствуешь? — выдыхает он, заглядывая в глаза, в которых ищет хотя бы искру прежнего тепла.       — Ты это называешь любовью, Гуки? То, как ты вырывал из меня куски живого мяса, пока я умолял тебя остановиться? — Он не отнимает руки, позволяя Чонгуку жадно ловить это мгновение близости, но в его глазах нет того спасительного узнавания, на которое тот так отчаянно надеется. Тэхён медленно наклоняет голову, вглядываясь в заплаканное лицо, словно изучает сложную карту давно забытой местности. — В моём сердце слишком много шрамов, чтобы я мог почувствовать там что-то ещё, кроме боли, — шепчет он, и его большой палец смазывает соленую дорожку на коже Чонгука. — Ты хочешь напомнить? Хорошо. Напоминай. Но не удивляйся, если окажется, что напоминать уже некому.       Тепло чужих слёз обжигает кожу, заставляя пальцы непроизвольно дрогнуть. Эта влага — единственное живое, что осталось между ними, но… Из самых тёмных глубин души, прорывается такой знакомый, запретный голос... Тэхён слышит зов хозяина, его зовут домой. Разве он в силах ему отказать? Прежде никогда не мог.       — Меня больше не нужно оберегать. Не нужно защищать — с тебя довольно. Позволь мне теперь взять эту роль на себя. Я пришёл не для того, чтобы ставить условия или к чему-то принуждать. Я готов нести ответственность за всё, что было и что ещё будет. Теперь моя очередь спасать тебя… Я ждал тебя, Тэ. — В его глазах бегущей строкой читается немое обещание: «Я больше не причиню тебе боли». — Жизнь без тебя пытка. Либо убей меня, либо люби.       — Любить тебя больно, Чонгук. Люблю — виноват, забочусь — снова виноват. Кажется, я обречён вечно быть перед тобой в долгу. Я больше не стану прежним. Те обещания, что я давал… забудь, я не смогу их исполнить. Я… — У Тэхёна, внутри которого давно выжжена всякая осторожность, чья кожа огрубела до состояния брони, всё равно не поворачивается язык признаться в вещах куда более жутких. — Выбирай себя, Гук. Не меня. Тебе ведь не привыкать.       — Не решай за меня. Больше никогда! — Чонгук нервно облизывает пересохшие губы, не сводя взгляда с Тэхёна. — Ты даже не представляешь, как мне не хватает тебя. До боли. До дрожи. До безумия. Твоего запаха, полуночных разговоров, близости. Я больше так не могу… Не могу жить без тебя. Прошу, прими меня назад, и я искуплю каждую секунду твоих страданий.       Ему страшно до одури, страшно услышать отказ, страшно увидеть равнодушие. Ким долго молчит, смотрит и молчит. Чонгуку кажется, что он балансирует на грани сознания из-за натянутых нервов.       — Всё ещё хочешь узнать, люблю ли я тебя? Если ты пришёл сюда, значит, на что-то всё же надеялся.       — Я готов отдать всего себя ради признания из твоих уст…       Они так близко — настолько, что каждый вдох становился общим, а вся прежняя боль, копившаяся месяцами, вдруг плавится между ними, как лёд под ладонями. Игнорируя здравый смысл и весь тот год, что они провели, стараясь стать друг другу чужими, они трутся друг о друга — голодные, истосковавшиеся волки.       Моногамия всё ещё является их болезнью.       — Я ненавижу тебя, — почти неслышно роняет Тэхён, и в этом признании боли больше, чем в любом «забыл». — Я ненавижу то, что ты со мной делаешь, просто существуя.       — Тэ… — Гук судорожно втягивает воздух, словно это имя обжигает ему горло. Он тянется ближе, на носках, почти на пределе. — Я тебя тоже…       И в этой секунде, полной слабости, тоски и запоздалой нежности, оба наконец понимают: это ещё не конец.       Гук наконец целует его. Он так сильно истосковался по этим губам… Касается, дарит нежность, дарит веру, дарит всего себя безвозвратно. Он осознаёт все свои поступки. Он знает, что эта встреча не просто прихоть, это взвешенное желание прожить с Тэхёном как минимум всю свою жизнь, как максимум — вечность.       Он готов мириться с наркотиками, судимостью, Тихуаной. Готов помогать, протянуть руку помощи, чтобы Тэ выбрался из той пучины, в которой застрял. Он готов бороться за их любовь, быть поддержкой, когда страшно. Готов быть смелым и взрослым за них обоих. Он готов, несмотря на все сложности, опасность, порошок, тревожность. Главное, чтобы и Тэхён был.       Он целует его так, словно это не поцелуй, а последняя молитва, сорвавшаяся с губ в ту секунду, когда уже почти не осталось надежды. Нежно — до боли. Надрывно — до дрожи в руках. Ласкает осторожно трепетно.       Его пальцы едва заметно дрожат, когда он касается лица Кима, проводит по щеке так бережно, словно перед ним не человек, а что-то бесконечно хрупкое, едва уцелевшее после долгой бури. И от этой осторожности в груди становится только больнее. Потому что в ней — вся его любовь. Измученная, невыносимая, преданная. Та, что не исчезла, как бы он ни пытался её вырвать из себя с корнем.       Чонгук отстраняется лишь на мгновение, чтобы взглянуть ему в глаза, и в этом взгляде слишком много всего, что невозможно вынести спокойно: страх, вина, нежность, верность. Он будто просит прощения за все те дни, когда его не было рядом, за все слова, которые не сказал вовремя, за всё горе, которое не сумел разделить прежде.       — Я буду рядом, — шепчет он так, будто это признание стоит ему последних сил. В них обещание не спасать красиво, не лгать о лёгком будущем, не делать вид, что завтра всё перестанет болеть. Только быть рядом. Только остаться. Только держать его так бережно, как держат то, что однажды уже почти потеряли. — И ты будь… Не уходи от меня. Если нужно, я буду умолять. Я буду сидеть у твоих ног, пока ты не поймёшь, что готов принять меня.       Он понимает, что этот момент — не случайность и не минутная слабость. Это его выбор. Выбор остаться, если Тэхён позволит. Выбор быть рядом, когда страшно, когда тяжело, когда весь мир снова кажется слишком острым и чужим. Он не обещает чудес, но он готов держать его за руку, когда им будет трудно, и не отпускать.       Чонгук любит его не за идеальность, а вопреки всему. И если Тэхён всё ещё здесь, если покорно сносит ласку, если целует его губы, если он всё ещё смотрит на него так, будто тоже не смог окончательно разлюбить, тогда у них ещё есть шанс.       Сколько они стоят, Тэхён действительно не знает. Время будто перестаёт иметь значение, растворяясь где-то между их тихими вдохами, между дрожью пальцев, между глубокими, отчаянными поцелуями. И Тэхён готов целовать его вечность. Так было всегда. Он готов откликаться на него, тянуться к нему, выполнять любую его просьбу — почти по старой памяти, почти инстинктивно, будто само сердце у него до сих пор настроено только на Чонгука.       Тэхён медленно проводит большим пальцем по его щеке, смотрит так близко, будто пытается запомнить каждую черту заново, и целует снова — долго, мягко, с той самой вечной преданностью, которой в нём всегда было слишком много для одного человека. Если что-то в нём и осталось неизменным, так это одно: Чонгука он всё ещё любит так, будто у этой любви нет ни конца, ни права на усталость.       Тэ только вдруг с болезненной ясностью вспоминает, какие у Бэмби мягкие губы. Каким ласковым, чутким, удивительно отзывчивым Чонгук умеет быть, когда любит — не наполовину, не осторожно, а весь, целиком. Ему не хватало этого чувства…       Настоящий Чонгук — не наркотик, и он не сможет одним лишь прикосновением забрать всю его боль. Ему снова придётся меняться, стараться, становиться лучше, чем он есть на самом деле. Ему придётся быть трезвым. Он устал от этого, но, несмотря на боль и страх, всё равно готов попробовать. Хотя теперь Тэхён понимает: не всё ему по силам. И дело даже не в слабости. Просто внутри всё ещё живёт пустота. Сейчас она меньше, почти отступает совсем, позволяя дышать свободнее, позволяя чувствовать тепло чужих рук, вкус чужих губ, нежность, от которой щемит где-то под рёбрами. Но до конца она так и не проходит.       Он хочет быть лучше, чем есть — это правда. Он готов снова быть рядом с парнем, вновь вложить своё чёрное изувеченное сердце в его руки — кто, как он уверен, опять может от него отказаться. А так и будет.       Они всё ещё зависимы друг от друга. И сколько бы времени ни прошло, оба знают: от такой зависимости не существует лекарства. Они цепляются друг за друга, как утопающие, и в этом отчаянном, почти зверином порыве теперь не калечат, не ломают, а спасают, добираются друг до друга, до самого нутра. Соревнуются, доказывают, кто скучал сильнее, кто дольше умирал в этой разлуке, кто глубже рассыпался на атомы, пока их пути были разделены.       Чонгук клянётся, что больше не отпустит, — Тэхён пытается поверить. Чон шепчет, что любит, — Тэ снова пытается поверить. Гук умоляет дать ему ещё один шанс, просит вернуться в их квартиру, осторожно сжимает его руку, — Ким всё ещё пытается поверить.       Юнги сгрыз себе все ногти от волнения за этих ебанатов. Чимин же и вовсе боялся смотреть, лишь изредка подглядывая на их вспыльчивую беседу сквозь щели в ладонях. Но вот они дожидаются его — поцелуя. Дожидаются, пока Чон, схватив Кима за руку, тянет его в сторону мотоцикла и отдаёт ему ключи. Мотор грозно рычит, приветствует хозяина, пока тот почти нежно гладит металлические бока. Ким в благодарность за байк невесомо чмокает Чона в губы и садится за руль, ожидая, пока чужие ладони сомкнутся у него на животе, и даёт по газам.       Ким уносит своего оленёнка прочь. Своего ли? Или это очередной больной сон, приступ? У него ещё будет время выяснить а пока, Ким прибавляет газ, уводя их обоих туда, где заканчиваются вопросы и начинается тишина, которую они сегодня разделят на двоих.       Он всё ещё принц в этой сказке? Или финал предрешён? Сейчас он выбирает не думать о нём.       — Ебать, они все нервы мне вымотали, — с тяжёлым вздохом жалуется Чимин, сползая ниже в пассажирском кресле.       — Поехали, я отсосу тебе. Хочу расслабиться. — Юнги молча щёлкает зажигалкой, на миг прикрывая глаза, и заводит кадилак дрожащими пальцами. От таких друзей никаких нервных клеток не останется. Хорошо что у него есть Чимин. Сейчас как заглотнёт, как засосёт, нервишки мигом успокоятся.       — Не представляешь, я хотел тебе предложить то же самое. Драмы с нас сегодня достаточно, — с улыбкой он целует своего жениха и, крепко взяв его за правую ладонь, которая переключает передачи, позволяет себе расслабиться.