Мизантропия

(Т)

***

Ещё перед звонком Уэнс мы с Ксавье вели диалог о моей маме.

И мне было не по себе думать об этом, но я просил его передать ей, что у нас с Уэнсдей будет ребёнок.

Я ещё не знал, оставит ли она его, но всё равно мечтал, чтобы мама узнала об этом.

Не знаю для чего, ведь почти её не помнил, но Уэнс рассказывала много с их встречи, о том, что она говорила, и как помогла ей.

Это заставило меня думать, что ей не всё равно, что она приглядывает за нами.

Мы с моим соседом немного сблизились за время пребывания здесь, и обиды ушли куда-то на второй план.

Фист грамотно работал с ним, вынимая из его разума проблемные ситуации и прорабатывая каждую.

Именно так я понял, что всё идёт с детства.

И одержимость Ксавье моей Уэнсдей тоже.

Это была даже не совсем влюблённость с его стороны.

Просто с его богатыми родителями, которые были больше заняты деньгами и связями, они мало обращали на него внимания, в том числе и в той ситуации, когда он залез в гроб к своей крёстной, а Уэнс спасла его.

Да, он рассказал мне даже это.

Именно здесь и начался его путь любви к девочке с косичками.

Она единственная обратила на него внимание.

Искренне, а не так как многие, которые хотели популярности, статуса друга сына богача Торпа старшего.

Он всё ещё не мог забыть её, но уже немного в ином смысле.

Просто лучше Уэнс не было никого, и я знал, что мне досталось необыкновенное чудо, которое нужно оберегать и окружать заботой.

Только тогда её внутренние колючки исчезнут. Но моим мечтам не суждено было сбыться.

После драки с Брэндоном у меня немного болела спина, ранение было маленьким, но всё ещё кровоточило, именно поэтому, когда Уэнсдей позвонила, я только пришёл с медпункта.

Этот разговор вылечил меня буквально сразу, и так, я понял, что, когда моя душа находится в равновесии раны на мне заживают быстрее.

Но стоило мне положить трубку, как передо мной вновь возникла пара зелёных глаз, которые будто загоняли меня в свой омут, я не мог отойти от неё.

Она коснулась своим указательным пальцем моего виска, и мои глаза закатились, наблюдая за Уэнсдей с Брэндоном, их походом к врачу, поцелуем и прочим.

Было неприятно и страшно поначалу, а потом я услышал фразы, что застревали в ушах.

Какой-то шёпот, неприятные мурашки и жуткая боль в переносице.

Она убрала палец, и всё это закончилось.

Вот только я не мог от неё отойти.

Я вообще ничего не мог.

— Идём, Тай, — протянула она мне руку, и только тогда я ощутил свои ноги.

Каждое её слово было будто заклинанием для меня, и я всё время думал о том, как убью её, когда всё это закончится.

Она касалась меня, целовала меня и меня всего трясло.

Я видел в ней не ту девушку, которой она притворялась, я видел в ней саму смерть.

Страшную, жуткую, пугающую.

Она будто питалась такими, как я.

С каждым новым днём она поглощала мою душу всё сильнее, а я только и мечтал выпутаться из этой паутины, но сил становилось всё меньше.

Когда Уэнсдей пришла на следующий день после нашего разговора, Холли не отпускала меня, но потом вновь нашептала мне что-то из своей ведьмовской оперы, и я направился ломать наши и без того сложные отношения. Они и так висели на волоске, и порвать его можно было одним движением руки.

Она легко сделала это. И я подчинился. Сначала нашим скандалом, а затем тем, что не давала мне позвонить или написать ей.

Я облажался.

Я всё ещё надеялся, что она не сделала аборт, как сказала мне.

Я совсем не хотел в чём-то её винить, но Холли достала из меня какие-то мерзкие слова и заставила их произнести вопреки моим желаниям.

Больше Уэнс не звонила и не писала мне.

Ксавье всё время спрашивал, что происходит, но я отвечал, что Уэнсдей очень занята на работе, и не может приехать.

Холли почти не подходила ко мне при своих.

Зато буквально через неделю потащила меня в свою комнату, ведь одних поцелуев ей стало не хватать. И я бы рад был воткнуть ей когти в печень, но ничего не мог сделать, её цепкие пальцы торопливо снимали с меня одежду, и всё чего я хотел, выть на луну от безысходности.

Стоило ей шепнуть мне на ухо:

— Ты хочешь меня, как хотел её.

Как мои руки сами скользили по её коже, и я ненавидел себя за это. Каждое прикосновение отпечаталось в моём мозгу, как нечто отталкивающее.

Я с ума сходил без Аддамс.

И прекрасно понимал, почему она поверила во всё это.

Моё сердце уже не билось без неё. И никто не замечал этого. Кроме двух людей.

Моего психолога Фиста и моего соседа, которые всеми правдами и неправдами пытались выудить из меня информацию, но она запрещала мне говорить.

Я будто просто ушёл в себя, стал замкнутым и отстранённым, пока ночами мне приходилось уходить к ней, где она вытягивала из меня жизненные силы.

Видимо, секс был для неё развлечением, ведь основная суть была не в этом. Я был хайдом, а это значило, что из меня можно было получить намного больше энергетики, чем из обычного человека.

Каждый раз с ней я пытался закрывать глаза и представлял свою любимую женщину, пока она не приказывала открыть их вновь.

Но даже так я старался думать именно о той, которую любил и обожал всем своим сердцем.

По которой у меня болело тело, тосковала душа и ныли все кости.

Я думал, этот Ад никогда не кончится.

(У)

***

Когда приехал мистер Галпин, я уже была собрана и за мной приехала машина Брэндона, я объяснила ему, что мне выделили корпоративное жильё, и я временно поживу там, но обязательно вернусь. Хоть это и было чудовищной ложью, я не хотела рассказывать ни про внука, ни про наше расставание. Эта ответственность не должна была падать на мои плечи.

И это был самый что ни на есть конец всему.

Видя его отца, мне было ещё больнее, в этом и крылась причина моего скорого отъезда отсюда.

Чтобы ничего больше не напоминало и не бередило мои раны.

Мне нужно было беречь ребёнка и не думать о негативном, так объяснила мне врач, что сохранила мою беременность.

Я даже сменила номер телефона, чтобы больше никогда не слышать о нём. Единственная, с кем я общалась из прошлой жизни, была Энид.

Мы созванивались, и она поддерживала меня во всём. И даже обещала приехать ко мне, когда появится свободная неделя.

Родителям я ничего не говорила. Ни про беременность, ни про Тайлера, ни про Брэндона.

Всё будто шло своим чередом, но я понимала, что мама всё знает. Она даже не могла подобрать слов, потому что я вела себя максимально выдержано.

По правде говоря, мне было совершенно некуда ехать, и Брэндон предложил мне немного пожить у него, пока я не найду что-то стоящее.

Но наше сожительство затянулось.

Всё было намного проще и понятнее, чем казалось на первый взгляд.

— Ты будешь в восторге, Аддамс. — промолвил он с довольной улыбкой, ярко выставляя свои неподдельные ямочки, и я уже даже привыкла к этим его фразочкам и поведению.

Его живой взгляд всегда говорил мне о том, насколько он доволен своей жизнью, даже несмотря на то, что с ним стало.

Его родители любили его, но погибли в автомобильной аварии, когда ему было восемнадцать лет, оставив ему все свои внушительные сбережения и имущество.

Поэтому Брэндон не знал, что такое бедность, не знал, что такое нужда, но не хотел, чтобы вся его родня говорили о том, как ему повезло, ведь он знал, что такое боль и одиночество, когда остался совсем один.

Кажется, у него была сестра, но она жила где-то очень далеко.

И вопреки этому всему, он решил зарабатывать самостоятельно, и как оказалось потом, помимо той газеты, где мы работали, он брал заказы и на дом от очень влиятельных людей, для которых писал многое и разное.

Платили за это очень хорошо, и он способен был обеспечить себя сам.

Место, где он жил заставило меня недоверчиво покоситься поначалу.

Это был центр Нью-Йорка, что так привлекал мой взгляд.

Богатая, огромная квартира на самом верхнем этаже высотного здания с выходом на крышу, а по сторонам горели тысячи огней.

И стоило нам подняться туда и выйти на воздух в первый раз, как я ощутила прохладный ветерок и мурашки, что окутали мои плечи, а он просто обнял меня сзади, и, наверное, так я поняла, что нашла себе какую-то защиту, покой и безмятежность, о которых давно мечтала.

Мне не было противно от его объятий, пожалуй, ни разу.

Я не знала, как могла отблагодарить его за всю ту теплоту и заботу, что он мне подарил.

За то, что спас моего ребёнка тогда.

Но эти моменты занимали лишь короткие отрезки моей жизни.

Ведь ровно каждую ночь боль накатывала с новой силой.

Чувство, когда тебе вырывают сердце не сравнится ни с чем на этом свете.

Но я хорошо понимала, что если закрыться абсолютно ото всех, то боль не пройдёт, а станет паразитировать на тебе, именно поэтому я дала шанс этому новому ощущению с Брэндоном.

Естественно, он не мог не привлекать, как парень. Где бы мы с ним не проходили, любая девушка заворачивала голову в его сторону, вот только его они не интересовали.

Он всегда и везде смотрел только на меня.

Однажды он уговорил меня посмотреть какой-то фильм, название которого я сразу же забыла, и именно тогда у нас состоялся этот разговор по душам, в котором он сказал, что внешность является лишь приятным дополнением к душе и нраву человека. Тогда было много слов с его стороны. И он объяснил мне, что связи строятся десятилетиями. Что любовь это не только яркие, безумные вспышки перед глазами, это ещё и гавань для души. Эту гавань я с ним и ощущала.

Изначально я не успокоилась, пока не перерыла весь его дом и книжную библиотеку в поисках информации, что он нашёл. Это были сотни книг про атрибутику, оккультизм, шаманизм и индейские племена.

Индейцы утверждали, что вендиго возник, когда отважный воин продал душу, чтобы отвести угрозу от своего племени. Как только угроза миновала, он ушёл в лесную чащу, и с тех пор о нём ничего не слышали. По другим легендам, вендиго постепенно терял человеческий облик из-за использования чёрной магии, помноженной на каннибализм. Считалось, что превратиться в вендиго можно в результате проклятия знахаря, вроде тех, которых мы вместе начали искать.

Мы находили амулеты, спасая город от этих странных сумасшедших людей, которые страдали переизбытком оккультных наук в своей жизни. Я впервые увидела, как это происходит, когда из одного парня пытались сделать такое же существо как из Брэндона, но он быстро с ними разобрался.

Я всё время навязывалась, даже, если он был против.

И он уже тоже привык, что спорить было бесполезно, проще было взять меня с собой.

Где бы мы не были и что бы не делали, он заботливо накрывал меня одеялом, приносил мне чай, помогал в любых вопросах, даже со статьями. И тихо гладил мою голову, пока я лила в подушку литры слёз.

Однажды мне даже показалось, что я всё выплакала.

Будто внутри не осталось ничего, что ещё можно было отдать Тайлеру Галпину.

Это имя стало табу в нашем доме.

И постепенно, спустя ещё один месяц жизни с Брэндоном, я начинала жить заново.

В октябре был мой День Рождения, на который он готовил мне сюрприз, и мне нравилось, что он никогда не заставлял меня быть в компании других людей.

Мы заказывали еду, гуляли по тёмным местам, мы делали всё, о чём я мечтала, когда была с…

Я не знала, что скажу сыну, когда он появится на свет и подрастёт.

И Брэндон ни о чём таком меня не просил, между нами ведь до сих пор ничего не было.

Я не знаю, как ему удалось убедить меня купить мне платье, но я всё же пошла с ним в один из этих ужасных, дорогущих бутиков, в которых меня вертели перед ним как фарфоровую куклу, а он безудержно хохотал от этого представления.

— Я вырежу твоё сердце, Брэндон, — скрипела я зубами, пока администраторы нервно сглатывали слюни и косились в мою сторону.

Но стоило им подобрать что-то приличное, я успокоилась.

Это было самое обыкновенное платье.

Чёрное в пол, на тонких бретельках и с полуоткрытой спиной. Живота всё ещё не было видно, разве что только совсем немного. Волосы были собраны в растрёпанный «колосок».

И я выглядела как-то весьма по-взрослому.

Поужинав в одном из ресторанов в центре, мы с ним решили обсудить таблойды, что раздавали совершенно бесплатно на улице, и так я поняла, что передо мной такой же сумасшедший любитель газет и криминала, как я сама.

Мы читали начало статьи и выказывали о ней своё мнение, угадывая, чем она закончится.

Ближе к двенадцати ночи мы завалились домой уставшие и вдоволь насмеявшиеся, и мне сразу захотелось вновь посетить крышу, ведь я ходила туда каждый день, мой День Рождения не стал исключением.

Я и подумать не могла, что он там что-то учудит, но там был целый оркестр виолончелистов, что играли нам, и я впервые с Вороньего бала, ответила на приглашение потанцевать взаимностью.

Сердце стучало, он прижимал меня настолько бережно и аккуратно, что мне не верилось в то, что я на мгновение подумала о человеке, о котором не должна была думать.

Я чувствовала себя чудовищем из-за этого.

Неблагодарным, мелочным, избалованным чудовищем.

И, наконец, когда мы зашли внутрь квартиры, отпустив всех по домам, я и сама не поняла, как снимала с него пиджак, пока он целовал меня.

Это был наш первый поцелуй с того импульсивного раза на трассе.

Эти карие огромные глаза съедали меня изнутри.

Высокий, крепкий и безнадёжно влюблённый в такую эгоистичную сволочь, как я.

Он так трепетно снимал с меня бретельки моего платья, аккуратно приспуская его верх, пока я вся дрожала как осиновый лист на ветру. И опустив ладони на мои ягодицы, он приподнял меня и посадил на тумбу, что стояла у нас в гостиной.

Поцелуи перешли на мою шею, а я уже умудрилась стащить с него и рубашку.

Я уже видела его голым, когда он превращался, и это тело действительно было шикарным в модельном смысле этого слова.

Я впервые поняла, что чужие поцелуи тоже умеют опьянять.

Но моя душа плакала в этот момент, будто её вывернули и выпотрошили. Ведь я ощущала телом, что хочу этого. Но не могла продолжить, и он всё прекрасно понимал.

Потому что, наверное, был святым человеком.

— Давай остановимся, пока не поздно. — прошептал он, уткнувшись лбом в мою ключицу, и пытаясь успокоиться, — Не хочу, чтобы ты жалела. Давай мы дождёмся, когда он родится.

Этот день, как и слова перевернули мою жизнь с ног на голову. Мы так и не закончили начатое, он уложил меня спать, прижав к себе и пожелав спокойной ночи.

А я сцепила свою руку пальцами с его, закрыв глаза и проваливаясь в глубокий сон, после которого мне вообще не хотелось просыпаться. Я каждый день мечтала умереть и не открывать их в этом мире, где нет его.

«Я очень тебя люблю. Только это важно».

Мне вновь снились его слова. Прошло уже два месяца с момента как я видела его в последний раз, но боль предательства росла с каждым часом. Внутри был апокалипсис.

Я била его в грудь кулаками, а он молчал.

— Ты обещал всегда быть рядом! Врал, что не можешь жить без меня, что любишь меня, любишь нас. И где ты сейчас?! Где ты?! — я кричала так, что моё горло болело.

Ничего не имело значения в эти моменты.

Казалось, что моя жизнь утонула в зависимости от мёртвой, несостоявшейся любви.

И когда сил не оставалось, сон заканчивался, вытрепав из меня всё, что можно, и я проваливалась в бездну. Где была одна чернота…

Спустя больше года после нашего знакомства в моей голове всё ещё звучали ритмы сердца. Они отстукивали твоё имя. Тайлер. Тайлер. Тайлер.

Мне уже казалось, ты никогда не вылезешь из моей головы… На следующее утро, на кухонном столе стояла маленькая чёрная коробочка для меня.

А Брэндон сидел напротив и молчаливо ждал, когда я открою её. Дрожащие руки всё же сделали это.

— Можешь не отвечать. И тебя это ни к чему не обязывает. Я только хочу, чтобы у него был отец, и чтобы у тебя была какая-то опора в жиз… — он не договорил, потому что я поцеловала его.

Не могла не сделать этого.

Ведь то, как он вёл себя со мной было чертовски несправедливо для него самого.

Я не заслуживала этого.

— Ты что ли согласна? — появилась ухмылка на этом добродушном лице.

— Да. — ответила я, и ощутила первый толчок в своём животе, словно внутри проплыла рыбка, выпуская изо рта воздушные пузырьки.

Это было так чертовски странно, но он обнял меня, усаживая к себе на колени и прижимая своими крепкими руками.

— Я позабочусь о тебе, Аддамс, обещаю.

Звучали его слова и это единственный человек, кому я теперь по-настоящему верила.

Всё должно было встать на истинный жизненный путь, который бы открыл для меня новые горизонты.

Я ждала, что окончательно выберусь из этого лабиринта боли. Но этим же вечером, когда Брэндон уехал по делам, на мой телефон поступил звонок с неизвестного номера.

— Аддамс, слава Богу! Я хотел поговорить о Тайлере, — завопил в трубку Ксавье, и меня передёрнуло, я тут же хотела сбросить её, не думая, но не смогла.

— Ты должна знать, что та ссора между вами была ненастоящей, это всё Холли, её магия, она жрёт его изнутри, нам с Фистом удалось выяснить это, я не мог умолчать. Я понимаю, что ты уехала, но он ни в чём не виноват, он по-прежнему любит тебя, Уэнсдей. Ты должна вернуться…