Мне боязно растопить Ваше сердце, но я попробую...

      Такси пришло достаточно быстро, но всё же, пока они ждали, Уэнсдей разузнала: когда прийти ещё раз, какие процедуры нужно будет делать, как часто… Наконец, они они дождались и вышли: Лариса опиралась о девушку, боясь их коллективного падения, что привело бы уже к двум пострадавшим. Но, к счастью, до машины дошли они благополучно, сели и отправились по указанному адресу, который и вправду находился в центре города. Обе устало прислонились к окну, затуманенными взорами оглядывая быстро сменяющие друг друга дома, заборы, вывески, иногда деревья… в голове мысли тоже вихрем неслись, не давая даже зацепиться хоть за одну из них. Доехав до места назначения, Аддамс помогла женщине выйти, и, обвив левой рукой её тонкий стан, девушка приблизилась к Ларисе, та положила свою правую кисть на правое плечо девушки и, прыгая на одной левой, поднялась вместе со спутницей в парадную нужного дома. К радости каждой, имелся лифт, которым они не преминули воспользоваться. — А Вам… очень неудобно? Я имею в виду, ну, как сказать… — скашивая взгляд на поврежденную ногу, спросила девушка, пока лифт поднимался. — Непривычно, — ответила Уимс, тяжело вздохнув и опустив взгляд на загипсованную конечность. — Я знаю, что может быть хуже, но всё равно как-то грустно… — У тётки моего отца по маминой линии из-за рожи, которая потом переросла в гангрену, ампутировали ногу… левую, - поняв проскользнувший намёк на способ утешения, сказала брюнетка. — Спасибо за уточнение… — Всегда пожалуйста, — Уэнсдей улыбнулась и заглянула в глаза блондинки игривым взглядом, на что у женщины тоже непроизвольно поднялись уголки губ. Лифт прибыл на третий этаж, на котором находилась одна единственная квартира. Они зашли в помещение, начинавшееся длинным коридором, красивым, устланным красным узким ковром, ведущим в конец. — Вам… нужно помыться, — сказала Аддамс, оглядывая женщину, присевшую на пуф, стоящий рядом с дверью. — Давайте я Вам помогу, — увидев удивление в глазах блондинки, она добавила, — дойти до ванной, но сначала Вам нужно заранее переодеться. У меня есть одежда… брата, конечно, но не волнуйтесь: она почти унисекс. На себе проверено. — Хорошо. Куда идти? Уимс опёрлась на девушку, и они пошли вглубь по длинному коридору, такому красивому и вместе с тем уютному. Дойдя до шпонированной двери, Уэнсдей повернула ручку и впустила женщину в светлое и довольно большое помещение, содержащее большой шкаф, стоящий в левом углу; с рядом стоящей тумбочкой двуспальную кровать, перед шкафом, находящуюся около окна, которое представало прямо напротив входа, и, несомненно, приковывало внимание зашедшего, было таким большим, высоким, заставляющим всё помещение наполняться божественным золотым цветом, который отражался от зеркала над широким дубовым столом, стоящим напротив кровати. Было несколько картин с изображенными на них пейзажами: лугами на одних, лесами, горами на других. — Красиво… Это… — Гостевая. — Спасибо, — женщина улыбнулась своей прекрасной улыбкой, показывающей белоснежные зубы. — Располагайтесь. Вот халат, — сказала девушка, подавая только что вынутую из шкафа вещь. — Думаю, что сначала лучше переодеться в халат, чтобы… раздеваться было легче, — Уэнсдей быстро скрылась за дверью, закрыв её за собой. «Хорошо, что она в платье и моя помощь не требуется», — облегченно вздохнув, подумала брюнетка, оглядываясь на закрытую дверь. Уэнсдей ушла в комнату брата за нужной одеждой: её собственная была бы мала, а вот его… «Надеюсь, пойдёт». Ей удалось отрыть в его шкафу чёрную футболку, штаны, носки: всё было абсолютно чистым — что ни говори, но брат был аккуратным и чистоплотным, не то что она. Бестия пошла набирать ванну, следя, чтобы температура была идеальной, одновременно с этим поглядывая на всё ещё закрытую дверь. Ванна наполнилась, и теперь у девушки был повод, чтобы позвать женщину. — Лариса Уимс, Вы готовы? — Да, да, — как-то тихо ответил голос, обращенный куда-то вдаль. Уэнсдей подошла к двери, осторожно повернула ручку, и её взгляд сразу оказался обращён на эту прекрасную женщину, облачённую в белоснежное одеяние, спускавшееся ниже колен. Лариса всматривалась в плывущие по небу облака и следила за редкими птицами, проносящимися по этой синеватой глади. Девушка тихонько подошла к женщине и встала рядом. — Правда красиво? — с какой-то детской наивностью спросила блондинка. — Да… прелесть. Однако и она тоже волнуется серыми облаками, моросящим дождём, ливнем, снегом, иногда градом… Так что это тихое бескрайнее небо, являющееся сейчас олицетворением спокойствия, тоже может быть яростным или печальным… Мне больше нравится печальное… — следом молчание. — Пойдёмте, всё уже готово, — сказала девушка, подходя ближе, давая на себя облокотиться. — Хорошо, — сказала она и оперлась на брюнетку. — Одежда лежит на стиральной машинке… если вдруг Вам неудобно в халате. — Спасибо…

~~~

Красное олово растекалось по всей квартире, погружая всё и вся в багряный мир, дарящий ощущение уюта, теплоты и потребности в чём-то таком же умиротворяющем, но осязаемом. Пока Лариса была в ванной, Уэнсдей сходила, и купила всякой всячины в ближайшем магазине, находящемся в соседнем доме, и стала думать, что бы приготовить на ужин. «Кабачки. Почему бы не приготовить кабачки, а? — подумала девушка и принялась нарезать свежие овощи. — Кабачки, помидоры, перец, лук, морковь, зелень, чеснок… а потом потушить, но сначала приготовим для этого ингредиенты, — рассуждала брюнетка продолжая усердно работать ножом. — Какой прекрасный запах разольётся по этому помещению, наполняя лёгкие живительным ароматом, дарящим наслаждение, и создавая неумолимое желание вкусить источник этого неземного запаха…» — она облизнула губы, предвкушая всё это. — Давай помогу, — послышался сзади бархатный голос, обладатель которого внимательно разглядывал лежащие на столе продукты. — Я Вас не заметила, — чуть подняв уголки губ, сказала повар, смотря на стоящую в проходе женщину, в чёрном одеянии и с поджатой загипсованной правой ногой, и подошла к ней, усаживая на стул. — Вы же не имеете ничего против кабачков? — Я практически их не ем. Всегда считала и считаю их какими-то невкусными. Может, дело в способе приготовления, а, может, они мне просто не нравятся… Не знаю. Давай попробуем в твоём исполнении. Так что делать? — Ну, я попытаюсь Вас переубедить. Нарежьте тогда, пожалуйста, перец… Вот так вот, — показала Аддамс и занялась резкой кабачков. Когда все ингредиенты были подготовлены к последнему этапу, ну, или предпоследнему, — тушению, Аддамс поместила всё это в сковороду, предварительно намазанную маслом: сначала — лук, морковь и перец, через минутку — помидоры, а следом — сами кабачки, дополненные чесноком и зеленью. И оставила это блюдо томиться минут на пятнадцать. — Пойдёмте! — сказала Аддамс и коснулась локтя блондинки. — Эм, куда? Я не понимаю, — спросила та, поднимая голову с ладони руки, опиравшейся на стол. — Пойдёмте, пойдёмте, только аккуратно, — настойчиво стояла на своём бестия, не желая раскрывать суть дальнейших действий. Пребывая в недоумении, Лариса всё же нехотя поднялась и, поддерживаемая девчонкой, направилась по коридору. Они зашли в большую и прекрасно обставленную комнату, окна которой выходили на туже сторону, что Уимс. Кардинальным отличием являлось только одно: здесь был балкон. — Идёмте, — сказала девушка, ведя Ларису на балкон. — А я не свалюсь… случайно, — опасливо смотря через парапет спросила женщина. — Всё может быть. Но я могу свалиться следом, чтобы Вам скучно не было. — Смешно, но мне в любом случае не хотелось бы, чтобы ты или я пострадали… — Спокойствие. Только спокойствие. Если я Вас сталкивать не буду, или Вы меня, то не упадём, — блондинка подняла брови. — Успокойтесь, я этого делать не буду. Скорее всего. Так. Всё. Лучше взгляните… — показывая пальцем на горизонт, протянула Уэнс, тоже устремляя туда свой взор. — О… — восторженно прошептала Лариса, облокачиваясь ладонями о заграждение, и, в наслаждении чуть приподнимая голову, вдохнула вечерний воздух полной грудью. — Как это прекрасно… — Да… чудится, будто это пожар, приближающийся, багровеющий и угрожающий спалить всю землю дотла. — Да… Видны проблески пурпурного, что больше напоминает тяжелую гематому, а там, вдалеке, будто запёкшаяся кровь… — всматриваясь вдаль, говорила директриса, перевешиваясь через парапет, будто пытаясь приблизиться к этой прелести, которая в любом случае останется недосягаемой. — Вы втягиваетесь в эти интересные смертельные сравнения. — А кто сказал, что я покидала это поприще? — поднимая брови спросила женщина, пристально посмотрев на девушку. — Вы удивляете меня всё больше и больше. Это мне нравится. Но Вы сейчас сами можете стать этим смертельным сравнением, если наклонитесь ещё чуть-чуть. Я, конечно, смогу написать быль о том, как прекрасная женщина от заворожившей её красоты, затуманившей её разум, упала и разбилась, а кровь её, растекшаяся по земле, стала продолжением багровеющего заката. А после этих последних строк и другая девушка сбросилась в пропасть чёрной смерти, в минуты падения овеянную палящим персиковым заревом… Хотите? — Звучит, конечно, красиво, но… я пожалуй ещё вживую полюбуюсь этой прелестью, — Уимс выпрямилась и вцепилась в перила заграждения. — Я рада, что Вам нравится, но, пожалуй, пока потерплю, — и обе залились громким смехом. — Я схожу проверить готовность нашего шедевра, так что отлучусь на минутку с Вашего позволения. — Позволяю, — ответила Уимс снисходительным тоном, сделав мах кистью, как бы разрешая идти. — Благодарю, — ответила Уэнс и, сделав поклон в пояс, убежала в направлении кухни. Девушка вернулась через минуту, выключив газ и поставив завариваться чай. Зайдя на балкон, она застала женщину, сидящей на полу, поджавшей левую ногу, вытянувшей левую и положившей голову на левую руку, которая опиралась на левое колено. А по щеке стекала слеза, которая вскоре упала на холодную плитку. Уэнсдей села рядом и решила пока не прерывать хрупкое молчание, полностью состоявшее из печали и грусти, которые исходили от обеих и объем которых увеличивался, потому что постепенно открывались старые раны и выпускали отвратительные воспоминания, словно гной, и ощущения от них.

POV Уэнсдей

Как же было хреново тогда… как плохо… просто настолько отвратительно, что хотелось сбежать ото всех и повеситься в глубине бушующего леса, который никогда не разочаровывал меня, а только молча слушал, соглашался и поддерживал, не говоря ничего супротив моим выливающимся мыслям… Который одобрял любое моё решение, но не тогда… Это прекрасное и сокровенное существо — да, лес для меня живой, он — лучшее, что было в моей жизни — остановило меня… от этого импульсивного поступка. Вы спросите: «Как это твоё «существо» смогло тебя переубедить, воспрепятствовать?» «Всё достаточно просто», — отвечу я вам. В моей голове иногда проскальзывают мысли… ну, как иногда… тогда, когда мне страшно и боязно самой окончательно принимать решения, я думаю, например: «если я сейчас упаду, то сделаю это», или «коли сегодня пойдёт дождь, то я решусь на что-то», или ещё что-то в таком роде… Тогда я громко сказала: «Если я сейчас подверну ногу, то не буду этого делать, а иначе…» — и не успела я договорить, как тут же упала, запнувшись о корень дерева, да таким образом «запнулась», что вывернула ногу так, что всё мое тело пронзила боль, перехватившая дыхание на пару минут… Вот так вот… Получается, что сейчас я жива только благодаря лесу, ну, и какому-то высшему существу, которое «корнями леса» остановило меня. Может, это и Бог, а может, и кто-то иной…

~~~

Девушка очнулась от своих воспоминаний и, чтобы утешить плачущую, прислонилась к ней и обвила её за плечи левой рукой. — Не плачьте… Я же говорила, что не нужно… — О чём ты сама задумалась? — повернув голову и внимательно смотря на девушку, задала вопрос блондинка. — Да так, просто воспоминания о далёком прошлом, ничего интересного. — Может быть они и неинтересные, но по твоему взгляду понятно, что и не особо приятные, — сглотнув ком в горле и утерев слёзы, сказала женщина. — Вам кажется. Просто грущу о временах, далёких, прошедших, но незабытых. Пойдёмте есть. Я Вам обещаю, что это развеет все Ваши печальные мысли, — поднимаясь на ноги и подавая руку грустящей, сказала Уэнс, улыбаясь, хотя у неё самой было плохо на душе. Хреново. Очень. — Пойдем, — вытирая мокрые щёки, ответила Уимс. — Но знай, что… я способна облегчить твои страдания. Я могу забрать часть печальных воспоминаний, которые гложат тебя. Поделись ими со мной и тебе, несомненно, станет легче, — Уэнсдей лишь улыбнулась в ответ, а женщина, поднявшись, опёрлась на девушку, и поковыляла по коридору. На кухне и вправду витал такой необычайный аромат, который не может ни с чем сравниться, ну, всё субъективно, поэтому скажу почти ни с чем. Создавалось такое ощущение, что им одним уже можно насытиться и испытать такой оргазм, охватывающий всё тело, каждую клетку организма, которого до этого никогда и ни у кого не было. Что ж, насладившись этим великолепным запахом, женщины приступили к дегустации их собственноручно приготовленного блюда. — Тебе это удалось, — попробовав первый кусочек, сказала Лариса, в блаженстве закатывая глаза. — Что?.. — непонимающе уставилась на неё Уэнсдей. — Изменить моё мнение, касательно кабачков: они могут быть прекрасными. Всё зависит от того, кто и как готовит. — А… благодарю. Мне приятно, но Вы тоже помогли себе, так сказать, — ответила Уэнс, а женщина улыбнулась и продолжила вкушать эту прелесть… — А… нет ли у тебя что-то по типу вина… Извини, что спрашиваю… Просто… — Постойте! Просите всё, чего желаете. Думаю, что есть… сейчас посмотрим… — блондинка удивлённо посмотрела на девушку. — Я просто не пью: не хочу зависеть от чего-то, не желаю привыкать к тому, что ограничивало бы мои желания, свободу… Зависимость — это то, что сковывает человека, заставляя идти на поводу у неконтролируемых влечений, не давая права выбора, так что я стараюсь не попадать в эти оковы, — закончила она, держа бутылку красного в правой руке и два бокала в левой. — О… Понятно. Я, конечно, согласна с твоими суждениями, но алкоголь всё же помогает отвлечься от всего, по крайней мере, мне, — говорит Лариса, держа в руках бокал и наблюдая за красными переливами в этой багровой толще, — и, думаю, один бокал не повредит, правда же? — Но только один, — сказала Аддамс и, закупорив бутылку, убрала её в холодильник. Так они и просидели около часа, наслаждаясь и разговаривая ни о чем. — Думаю, что Вам нужно отдохнуть, — наигранно зевнув, сказала девушка, заглядывая в бескрайние синеватые глаза, от которых почти совсем успела отступить печаль. — Да, пожалуй, соглашусь с тобой. Они прошли в комнату Ларисы, и Уэнс, проводив её, пожелала хорошего отдыха и удалилась, оставив женщину предаваться дреме. Самой блондинке казалось, что спать не хочется, но, опустившись на подушки, Лариса почувствовала, как через пару минут её глаза уже были закрыты, а сознание притуплялось, готовясь в полному забытью. Наконец она заснула. Дверь неслышно открылась, и в неё просунулась голова с чёрными косичками, пристально вглядывающаяся в покоящееся тело. Уэнсдей осознала, что женщина уже спит, и вышла в коридор, направляясь к входной двери. Девушка оставила на пуфе дубликат ключей, а сама вышла, захватив сумочку.

~~~

Наступила кромешная ночь, от которой женщину оделяло лишь находящееся сбоку от кровати стекло окна, до пола. Она пробудилась пару минут назад, неизвестно по какой причине, потому что усталость всё ещё накатывала на, как будто избитое, тело. Лариса повернулась на бок, чтобы ощутить наслаждение от глубинности и неизвестности прекрасной, нерукотворной картины, которая заставляла не отрываясь смотреть на эту черноту, разрываемую только точками далёких огней. Тихий, шуршащий шум ветра, колыхающий прозрачную штору. Хочется просто стать Богом ночи и повелевать всей этой прелестью, никак не зависящей от наших желаний и мечтаний… А так хотелось стать единым целым с этой приятной, остужающей холодностью кромешной темноты, тянущей в свою бездну… Пока она задумывалась о прелести существования, именно в эту минуту, в это мгновение, в её глазах начали появляться фантастические картины, влекущие за собой и заставляющие забыться, если не навсегда, то ещё на пару часов точно. Так что веки начали слипаться, голова плавно опускалась на подушку, а ветер всё также овевал это существо, погружающееся в дрёму.

~~Сон Ларисы Уимс~~

Чувствовалось тепло, разливающееся по всему телу, необъяснимое и непонятное, но такое приятное и наполненное наслаждением… «Что это?» — пронеслось в её мыслях. Объятия. Кто-то обнял её, прижимая несильно, а так, чтобы тела соприкоснулись, передавая тепло друг другу. Открыв, доселе закрытые глаза, она увидела её, эту черноволосую бестию, не желавшую расцепить руки и отпустить захваченную блондинку. Постояв ещё немного, что ей, несомненно, нравилось, Уимс решила, что лучше всё же будет прервать этот контакт. — Уэнсдей… — начала женщина, кладя руки на плечи брюнетки и легонько пытаясь её отстранить. На неё тут же поднялись глаза, полные печали, безысходности, грусти… такие, что хочется выколоть себе зрачки так, чтобы больше никогда такого не видеть. Непроизвольно глаза Уимс тоже наполнились слезами, которые быстрыми струйками стекали по одежде, и её, и девушки… А та смотрела, смотрела и смотрела, будто таким непонятным и доселе неизвестным никому образом пытала женщину. — Что… Что происходит? — прерываемая шмыганиями носом и всхлипами, прошептала блондинка, не отрываясь от источника передавшейся ей печали. — Вы сказали, что разделите со мной любую боль… простите, что это так получилось… Я же обещала, что Вы больше никогда не будете плакать, — к удивлению, размеренно сказала Уэнсдей, потому что её внешний вид никак вязался с её, как всегда спокойной, речью. Женщина присела на корточки, вытирая одной рукой слёзы себе, а другой — девчонке. — А что, если я возьму всю твою боль себе? В ответ последовало лишь молчание, во время которого Аддамс лишь смотрела вниз, не шевелясь и не издавая ни звука, но следом невнятно послышалось: — Не смейте. — Я… хочу помочь тебе, — тоже прошептала блондинка, поднимая указательным пальцем опущенную голову и встречаясь с зеркальным и таким глубоким взглядом, гипнотизирующим и заставляющим сделать всё, что только ни скажет его обладатель. — Ты — единственное существо на всём белом свете, которое, разрушив мою стену холодности, смогло помочь мне, не страшась ничего, не брезгуя, не отмахиваясь и не считая каким-то посторонним, ненужным и неважным, то есть не касающимся лично тебя. Я не понимаю этого… А ещё… я не осознаю почему, но сейчас мне просто хочется ответить тебе тем же — не безразличием и отрешенностью, как это всегда было со мной, а всецелым переживанием и полной поддержкой… Она приложилась своим лбом к её, холодному, заставляющему пробегать мурашки по всему телу, но, возможно, что это было просто от самого соприкосновения с этой костяной кожей. — Хочу избавить тебя ото всех страданий, которые мучают твою душу, душат изнывающий мозг и просто мешают твоему прекрасному и беспечному существованию… Видимого ничего не произошло: только слёзы из глаз девушки перестали струиться, а руки Ларисы опустились. Но вскоре туловище женщины обмякло и стало оседать на землю, покрытую росой… Наконец тело распласталось на зеленеющей траве. Казалось, что это труп, но об обратном говорили лишь кисти, крепко сжимающие и вырывающие с корнем растущие рядом побеги. Однако вскоре и пальцы остановились, разжавшись и выпустив скомканные травинки. И в последний раз её глаза открылись, а из уст вырвалось: — Теперь я понимаю… И дух, святой, вышел, навечно покинув это теперь уже безжизненное тело, распластавшееся на траве, будто человек просто прилег понежиться на солнышке, понаслаждаться этим прелестным днём, ласкающим всё его существо… но эту душу уже ничто не утешит и не усладит… никто и ничто ни в существующем и ни в несуществующем мирах. Ноша оказалась непосильной для такого хрупкого человека, до конца не осознающего, насколько мир может быть тяжел и убийственен с его печалями, проблемами, горестями и редкими радостями, которые только и создают контраст в жизни, позволяя понять ужас и безнадёжность своего положения, а не жить мечтами и надеждами, которые затуманивают реальность, скрывая настоящую картину действительности. Может быть, смерть — лучшее из исходов. Не нужно мучиться, страдать? Ведь так? Или всё же нет… Ведь мы не знаем, что дальше там, впереди. Что ждет наши грешные души? Или там ничего нет, абсолютно. И все эти байки про рай и ад придуманы, чтобы просто создать иллюзию некой надежды на бесконечную жизнь? Чтобы не было такого страха смерти, который преследовал бы людей всю из земную жизнь. Ну, как-нибудь мы все это узнаем. Кто-то позже, а кто-то раньше, а кто-то уже узнал, но замолчал навечно и уже не расскажет об этом ни нам, ни одной душе на этом свете. Уэнсдей, возвышаясь над белоснежным бездыханным телом, смотрела на его черты, проходя взглядом каждый изгиб сначала на лице, а потом и дальше, ниже. Закончив, она упала на колени перед трупом и стала трогать ещё не успевшее остыть лицо. Приблизившись как можно ближе своей головой к её, девушка оставила на губах, чуть разомкнутых, влажный поцелуй, передающий всё имеющееся тепло, любовь и привязанность, потом на щеке, лёгкий, на другой… Брюнетка коснулась лба Ларисы, задержавшись на нём, будто согревая вырывающимся из губ дыханием холодеющую голову директрисы. И опять вернулась к губам, просто мягко прильнув к этой бархатной коже, такой неизвестной, но прятной, мягкой и заставляющей тело биться мелкой дрожью, выдавая и без того очевидное неравнодушие, напряженность и необычного вида страсть. Уэнсдей нехотя отстранилась, смотря чуть прикрытыми глазами веками на лицо этой спящей красавицы, сон которой обещал быть долгим, беспробудным, но таким изящным и красивым… Жемчужные локоны смешались с сочной ярко-зелёной травой, белоснежная кожа рук была испачкана сырой землёй и соком растений, стекавшим с прекрасных пальцев… Не выдержав такого давления этой теперь уже отобранной у мира красоты, брюнетка стала ласкать эту фарфоровую кожу, которая больше не ощутит ничьих прикосновений, кроме земли и девушки. Шея была такой длинной и тонкой, что хотелось впиться в неё, как вампир, но только наполнить это тело жизнью, в напоминание оставив лишь еле заметный укус, который тоже вскоре пропадет. А руки… эти прелестные кисти с их длинными пальцами, которые созданы только для того, чтобы любоваться ими, а не для работы, нет. — Вы не смогли забрать самое горькое… поэтому Вам необходимо вернуться… — прошептав это, она обняла тело и легла головой на грудь блондинке, а выступавшие слёзы впитывались и в одежду, и в кожу женщины, и в землю, которая и без того была какой-то сырой и солоноватой, будто тысячи пролили свои слёзы, которые впитались почву, давая воспоминания об этом горе, возможно, убийственном, или болезненном… У кого как…

~~~

И женщина проснулась. Её саму била мелкая дрожь, глаза были наполнены неописуемым ужасом и страхом. Она схватилась за голову, сжимая и пытаясь выдрать пряди своих волос, которые скрывали её обезображенное гримасой лицо. — Что… что это было? Тысячу лет уже не снилась мне вся эта ересь… я даже не помню, когда был последний сон и что в нем там вообще было… — нервно отрывисто говорила блондинка, бешено то оглядывая комнату, то смотря на вздрагивающие ладони, которые были украшены алыми ранами, кровь в которых ещё не успела запечься… — Да уж, бурная ночка, ничего не скажешь… Уимс потянулась к графину, стоящему на прикроватной тумбочке, и отхлебнула из него, не наливая в имевшийся рядом стакан. — Сны… это просто какие-то мучения, насилующие мозг даже ночью… Похоже, что мой разум помутился, воспроизводя в моём сознании такие непристойные картины, — она говорила вслух, чтобы хоть чуть-чуть облегчить обеспокоенную душу, терла своё лицо, чтобы убрать с него маску, указывающую на эти неприличные мысли, что читалось и во взгляде, и в чертах лица. — Как… как это вообще могло прийти ко мне в голову… я ничего бы не имела убийств, где много крови, мучений, может, пыток… Пытаюсь забыться… уйти от реальности, погружаясь в этот долгожданный сон… А он… он, как и всё, не оправдывает моих надежд… Однако смысл… В этом же есть доля правды…