Записки суицидника

Хотелось вылить всё то, что так долго копилось у него внутри. Все эмоции, злость, обиду, разочарование. Рэки не раз видел такой способ в фильмах, но не был уверен, что он работает. Когда фокус перешел на бумагу, он на листе начал писать. Быстро, каряво, так, что не каждый прочтет, да и сам Каян еле разбирал свой почерк, хотя может оно и к лучшему. Потом сожгу эти записки – думал Рэки. Уничтожить, чтобы с ними и вся ненависть ушла. Но чем больше Рэки писал, чем больше погружался в это, понимал, что не сможет прекратить. Это стало глотком свежего воздуха, его кислород. И даже спустя пол часа, он не вставал с места, выводил иерогливы, черные густые чернила, ручка бегала по бумаге. То слова вроде "смерть", "зависть", "ненавижу", то небольшие зарисовки, самые разные, от скейиборда, Ланги, трассы S, сладости, всё, что он так любил, от чего он получал наслаждение, до огня, всё горит в алом пламени, как его называют "неудачником", "бездарностью" и "тот кто не Ланга", как все эти слова тонут в его голове, а на бумаге стало клеймом, среди всего светлого, заставляющего Рэки улыбаться, самая темная часть его души. Рэки хотел скомкать бумажку и выбросить от глаз по дальше, но когда в руке оказался листик, и всего пару неаккуратных изгибов, он тут же вернул его, и начал закрашивать красным цветом. Только это не было огнем, а алые волосы. Среди своих рисунков ни разу не было автопортрета, а сейчас появился. Рыжие волосы, и карие глаза. Бледная улыбка, а на лице синяки. Когда Каян понял, что нарисовал, тут же коснулся щеки, будто проверяя, нет ли повреждений. Уныло вздохнул, как тут же телефон завибрировал. Ты в порядке? Почему не в школе? – это писал Ланга. Долго думать Рэки не стал, и ответил первое, что пришло в голову: Приболел немного – соврал он и бросил телефон на кровать, выключив звук, чтобы больше ничего его не побеспокоило. И если один раз он мог позволить себе прогул, завтра уже нужно явится. Краем глаза Каян заметил, как экран телефона засветился, пришло ещё нескольно сообщений от Сноу. Но они остались проигнорированными. За весь день, Рэки вышел лишь пару раз, только выпить воды. Масаэ о прогуле не знала, и парень не стал оправдываться, раз в этом нет нужды. За весь вечер он так и не появлялся никому на глаза, а за всю ночь не смог и часа поспать. Записки и рисунки спрятал далеко далеко в ящик, чтобы даже случайно никто не увидел. А на утро вышел, как ни в чем не бывало, без тени улыбки и синяками под глазами. На него жалко смотреть.       – Рэки, не притворяйся несчастным, побитым псом. – сказала Коёми первым делом, как увидела брата.       – Прекрати сравнивать меня с собакой. Просто замолчи. – рявкнул парень, и под удивленные взгляды сестер и матери поплелся в ванную. Бледный и истощенный он не мог больше десяти секунд держать руку над головой, и даже обычное умывание отнимало много сил.       – Рэки, поешь хоть что-нибудь! – говорила мама, но ответ получала лишь улыбку.       – Я не голоден. – усмехнулся Каян уже с рюкзаком за спиной. Несмотря на то, что каждый день в его сумке было бенто, мама отлично готовила, Рэки приносил его обратно не тронутым. Даже не открывал.       – Утречко, Рэки! Как ты себя чувствуешь? – уже в школе интересовался Ланга. Но Каян даже не посмотрел на него. Только позориться лишний раз. Ещё расспрашивать же будет, я-то его знаю – думал парень, поэтому выдал лишь:       – Норм. – так сухо, с таким призрением, будто ненавидит всё живое.       – Ты сам на себя не похож. Рэки, ты вообще спал? Когда ты ел? На следующей перемене пообедаем вместе? Ты меня избегаешь? – Хасегава засыпал вопросами, обеспокоенно пытаясь поймать взгляд друга, но все четно. Рэки краснел от смущения, что за него так переживают, злобы, что его расспрашивают по пустякам.       – Забей. – коротко отвечал Каян, и вышел из класса. Засыпал на ходу, он не уснул ночью не потому, что был занят, или просто решил испытать себя, вовсе нет. Он просто не мог. Кошмары, бессоница, бесконечные головные боли. Даже если захотел бы, не мог уснуть. Его преследовал один и тот же кошмар, где все повторяли: "тот, кто не Ланга". Рэки переполняла зависть, а когда днем ранее он нарисовал всех тех людей, что они вот вот сгорят, в своих рисунках он заставлял их умереть чуть ли не одной из самых мучительных смертей, ему было страшно засыпать. Тогда он дал волю рукам, и вспоминая это, тошнота подступала к горлу, а к глазам – слезы. Как он мог докатится до того, чтобы желать кому-то смерти? Как он мог позволить себе такое нарисовать? И эти рисунки начали преследовать его в кошмарах, обвиняли во всех грехах, напоминали, какой он никчемный. Хотелось спрятаться, только вот, уже некуда.